Жанр: Юмор
Рассказы
...есять минут у Фила Хорошего выход на сцену Дома Культуры одного
московского Института. Он будет играть "панк". Фил и сам панк. Наверное, он
стал панком, потому что в коммунистическую партию его принимать отказались.
Фил сидит перед зеркалом и красит волосы в желтый цвет. Гитарист Макс
поехал проведать одну знакомую девчонку (у нее был сильный насморк) и
задерживается. Басист Тимшин сидит в углу и ставит на гитару новые струны.
Все колки сломаны и Тимшин пользуется услугами плоскогубцев. На подоконнике
развалился Ударник. Имени его никто не знает, с ним познакомились полчаса
назад, выяснив, что Ударник "классно стучит". Этот вытачивает из бруска
деревяшки барабанные палочки, постоянно ругаясь. Изредка сквозь
неразличимое слышится: "Блин, суки потные, все пальцы уже в занозах!
Блин!". Руки Ударника все в занозах.
- Как меня уже все достало! - бросает Тимшин флегматично. - Быстрее бы
оторваться отсюда к немцам. Пива баварского хочу...
- Блин! Какое в жопу пиво! - взрывается Ударник. - У меня все пальцы уже
в занозах!..
К этому времени Фил делает уже вторую покраску своих волос и в зеркале
наблюдает за своим басистом.
- Когда-нибудь, Тимшин, ты сопьешься и будешь играть рок-н-ролл на
паперти, - говорит он невозмутимо.
- Фил! А у тебя есть вторая струна?
- Есть, - отвечает Фил. - Сними с моей гитары... Когда-нибудь я куплю
себе "фендер" и обменяю его на видеомагнитофон.
- Фил! У тебя вторая струна не для бас-гитары! - говорит Тимшин,
разобравшись в остроте. - Что ты мне мозги крутишь?
- Тимшин, ну ты козел! Конечно же она не для бас-гитары. И с виду она
совершенно другая. Это же ТЫ играешь у нас на басухе!
Фил начинает накрашивать ногти, а Тимшин ругается по-английски (он так
думает, что по-английски). Потом Тимшин кидается к окну, где сидит Ударник,
и с воплем торжества сдергивает штору. Отрезав кусок проволоки, на которой
висела штора, довольно улыбаясь, он возвращается в свой облюбованный угол.
В разговор вступает Ударник.
- Эй, кореш! Как там тебя... Фил! Мне стучать быстро? Ты что играть-то
будешь?
- Я буду играть свои песни... - отвечает Фил задумчиво, после чего
переходит на поучительный тон. - Слушай, чего ты гонишь? Главное стучи в
ритм и в такт, и чтоб драйв был, понял?
- Ага, понятно. Чтоб драйв был...
Успокоившись, Фил снимает ботинки американского десантника и красит
ногти уже на ногах.
В коридоре возникает неординарный шум - это редактор популяционного
альманаха "Пан Бэ" по имени Нестор Бегемотов пробивается в гримерную сквозь
толпу фанаток. Смачно расцеловав поголовное большинство фанаток как бы в
виде пароля, Нестор просовывает очкастую голову в комнату с репликой: "А
вот и я!"
- Обрати внимание, Тимшин, на этого ублюдка в зеркале, - равнодушно
говорит Фил, теперь обрезая только что накрашенные ногти. - Самое забавное
заключается в том, что это вовсе не мое отражение.
- Во, клево! - радуется Тимшин. - Чувак, подержи плоскогубцы!
Нестор влетает в комнату как пробка из бутылки шампанского и
останавливается только возле Тимшина.
- Во, класс! Я такую басуху у Карамелькина видел! Дай посмотреть!
Нестор вырывает из рук Тимшина гитару.
- О, класс, дай померить!
Вешает бас-гитару на шею, подгоняет ремень.
- Ништяк! Барабаны!
Нестор подбегает к отпрянувшему Ударнику.
- Дай постучать!.. Ну дай, дай!
Стучит по барабану пионерский марш.
- А, класс! Нравится?
С палочками в руках и бас-гитарой на шее подбегает к Филу.
- Фил! Дай интервью, дай!
Фил не поворачиваясь, бьет редактора Бегемотова бутылочкой с лаком и
прямо по голове:
- На!
Пораженный Бегемотов падает, опрокинув три стула. Лак растекается по его
лицу, делая Бегемотова неузнаваемым. К Нестору подскакивает Тимшин.
- Фил! Ну ты козел! Ты мне гитару расстроил! Смотри, как грохнулась!
- Чуваки! - говорит Ударник, который вытачивает еще пару барабанных
палочек (у него их уже штук пятнадцать - они часто ломаются). - А где
гитара? Где ваш гитарист долбанный? Я уже достался здесь сидеть! Все пальцы
уже в занозах!..
Помутневшим взглядом Фил осматривает помещение. Макс действительно не
обнаруживается.
- Где... Макс? - спрашивает Фил гробовым голосом.
Тимшин и Ударник делают заинтересованный вид, внимательно осматривая
гримерную. На их лицах написано глубокое непонимание происходящего. В дверь
стучится, а потом заглядывает Директор ДК по фамилии Шкафчик.
- Ребята! Через две минуты ваш выход! - объявляет этот Шкафчик. - Только
что отыгрался товарищ Кин-чев, публика разогрета.
Чрезмерно возбудившись от чувства собственной значимости, Шкафчик
исчезает в дверях, снова попадая в руки фанаток.
Фил осматривает себя в зеркале, обнажает грязные зубы, втирает в лицо
синий грим. После прихорашивания подходит к поверженному Бегемотову и
пинает его в бок ботинком американского парашютиста.
Нестор приходя в себя, но еще не в себе:
- О, класс! Какие шузы! Где нарыл?
- Чувак, ты на гитаре рубишь?
- Соло? Лидер? - уточняет взволнованный Нестор.
- Здесь один лидер. Это я... Соло.
- Ну как, чего там... Долго что ли научиться...
- До выхода на сцену - одна минута.
- Тогда я готов! - говорит Нестор, встает и отряхивается. - Напой мне
две первые песни, остальные я соображу.
- Я тебе буду аккорды говорить.
- А я не знаю аккордов.
Минуту они молча смотрят друг на друга. Наконец в гримерную вбегает Макс
с гитарой и симпатичной девушкой под мышками.
- А я думал, что вы уже на сцене! Круто! Можно еще успеть!
Макс достает из чехла бутылку водки, высоко поднимает ее над выбритой
головой.
- Во!
Музыканты заметно оживляются и подыскивают подходящий инвентарь. Макс
разливает водку. Все с деланным удовольствием выпивают.
- Ну ты козел, Макс, - ворчит Фил. - Я только что вот этого чувака на
гитару подписал.
Нестор с довольным видом уже достает из чехла гитару Макса.
- О, класс! Где нарыл? Примочка есть? Можно попробовать? Тяжелая,
блин!..
В комнату снова вбегает директор Шкафчик, по виду которого заметно, что
он в шоке: состояние шока создают его глаза, вылезающие из орбит.
- Все, ребята, хватит! Если вы сейчас не покажетесь на сцене, начнется
погром! - кричит Шкафчик и, чрезмерно взволновавшись, убегает.
- Чувак, отдай гитару, она током бьет, - вежливо просит интеллигентный
Макс редактора Бегемотова.
- Да подожди ты! Я такую песню сочинил! Во, слушай - это улет, это
полный обсад, это больше, чем рок-н-ролл!
Фил идет на сцену в драном домашнем халате, взгляд его отрешен. Проходя
мимо Бегемотова он больно бьет его пустой бутылкой из под водки по голове.
Разговорчивый Нестор падает, как надпиленный дуб, опрокинув шкаф с
комсомольскими призами и дипломами.
- Фил! Ну ты козел! - кричит Макс в возмущении. - Ты же мне гитару
расстроил!
Он снимает гитару с бездыханного Нестора и бросается догонять Фила,
Ударника и Тимшина.
- Фил! А что мы сегодня играем?
В комнате остается только неопознанная девушка Макса. Она вытаскивает из
кармана плейер, одевает на Бегемотова наушники и включает кассету.
Бессознательный Нестор с удовольствием прослушивает "Sex Pistols" и
улыбается.
Девушка Макса подходит к окну и стоит, легка и недвижима, пятнадцать
минут. А может быть и всю вечность.
О, да! Фил снова вышел на сцену!
Он подходит к микрофону и задушевно произносит: "Один, один, два!"
Публика в зале тут же разражается радостными криками, становясь повсеместно
"на уши". Фил надевает гитару и идет втыкать ее в пульт. Только что в
гримерной он выпил стакан душистой водки. Сейчас захотелось повторить.
Команда, как во сне, делает вид, что настраивается. Фил наконец попадает
джокером в пульт и возвращается, как завороженный, к микрофону. "Один, два,
десять..." - снова многозначительно слышится из колонок. Фил, щуря глаза,
высматривает в зале знакомых и кому-то даже говорит: "О, привет!", а потом,
почти без паузы: "Козел!"
Тимшин, отрегулировав звук, приближается к Филу и они, отойдя от
микрофона, долго спорят о том, какую песню петь первой. Одни из песен Фил
сейчас подзабыл (но потом, по ходу дела, он их вспомнит), другие не знает
как играть Тимшин, оправдываясь, что впервые их слышит о их существовании.
- Ну ты козел! Все играется в "ре". Обычный квадрат. Вот, смотри...
Фил начинает показывать Тимшину аккорды, зал шумно оживает, за стенами
слышатся отдаленные, полные горечи, крики не попавших в зал чуваков.
Гитарист Макс, почувствовав что-то неладное, делает один из своих "запилов"
(это мягко сказано), полностью заглушив не только гитару Фила, но и
вступившего Ударника. Последний, не узнавая почему-то песни, все же
старается попадать в ритм, который угадывает по телодвижениям Макса.
С невозмутимым лицом Тимшин начинает вести басовую партию, которую он
придумал накануне, сидя в ванной (иногда Тимшин сидит в ванной). Чтобы
услышать свою гитару, ему приходится спуститься в зал и встать возле
динамиков.
Публика вскакивает на сидения, ломает первые за этот вечер кресла, и
вопит от восторга и благоговения что-то неразборчивое. Две симпатичные
девчонки оперативно закидывают Фила своим нижним, хорошо пахнущим, бельем.
Фил, механически передвигаясь по грифу гитары, решает, что пора
что-нибудь сказать в микрофон. Макс, однако, все пилит и пилит на своей
черной и узкой гитаре, а Тимшин к этому времени выясняет, что его гитара не
слышна совсем, потому что шнур выпал из гнезда усилителя.
- Да заткнись ты, гад! - кричит Фил Максу и тот выходит из "клинча" (это
мягко сказано), недоумевающе глядя на Фила. Неужели тому не понравилась его
нефиговая импровизация?
Фил бросает играть и под монотонный ритм барабанов начинает говорить в
микрофон тихим и невозмутимым голосом текст песни, да так, словно
собирается сейчас же броситься в туалет. Текст замечательной песни
приходится выдумывать сразу из головы, что никогда Филу особенно не
нравилось.
- Когда ты кидаешься нижним бельем в меня такого милого, в меня такого
пьяного, я плохо сплю потом по ночам, прошу тебя перестань - меня уже
тошнит!..
Тимшин, оперативно включив свою гитару, зажимает поочередно две струны,
делая вид, что играет что-то весьма крутое, над чем много думал до этого,
почти всю жизнь.
- Ништяк! Круто! А-а!!! - кричат зрители в зале.
Фил улыбается и идет отпить из бутылки пива, которую спрятал за колонку.
Там он сталкивается с Максом, они начинают жадно пить из горла, не
пользуясь руками (они заняты гитарами). Ударник следит за ними презираемым
взглядом и лупит по барабанам. Все уже знают, что Ударник пьет
исключительно водку Саратовского розлива.
Тимшин, поговорив с какой-то девушкой возле кулис, неспешно подходит к
микрофону. Забрав его в рот, он начинает думать: что же он может сказать
собравшимся чувакам, которые так любят их всех - и Тимшина и Фила? В голову
почему-то ничего не приходит.
- А-а! - кричит он в микрофон на всякий случай.
- А-а!! - отвечают ему из зала.
- На! - кричит Тимшин, чувствуя, что попал в точку.
- На!! - отвечает публика.
- Кареверды! - вопит Тимшин, но завистливый Фил уже оттаскивает его от
микрофона, пиная при этом ногами.
- Ну ты, козел, Тимшин! Это же мой микрофон! - возмущается Фил.
Поругавшись с басистом и про себя решив, что больше он его ни на один
концерт не возьмет, Фил начинает петь второй куплет свой замечательной
песни.
- Я летаю самолетом фирмы "Аэрофлот", отчего меня тошнит потом целый
год, не подноси мне больше водки, старый коммунист, не подноси мне больше
водки, меня сейчас стошнит! А-а! - лениво пропел Фил.
Тут Фила и в самом деле тошнит прямо на бородатого фотографа,
необдуманно вставшего возле сцены. Этого не ожидал никто. Это было так
необычно на сцене Дома Культуры, так ново!
- Ништяк! - скандирует зал. - Отпад! Улет! Ка-ре-вер-ды!
Фила снова забрасывают нижним бельем, но праздник портит директор ДК
Шкафчиком, который одним мановением руки выключает всю аппаратуру и
заявляет, что ТАКОГО он еще никогда не видел (словно мало на улице пьяных)
и "лично он" участвовать в этом больше не собирается (и аппаратура его в
том числе).
Музыканты облегченно вздыхают и идут в гримерную допивать водку, и там
Фил говорит, что все они (кроме него) "козлы" и он больше с ними не играет
ни во что, даже в карты, в "подкидного придурка".
Это вызывает небывалую волну энтузиазма среди Тусовки, все соглашаются,
что Фил так знатно блевал на сцене, а эти "козлы" так ничего и не сделали.
Даже Тимшин ничего не сделал, хотя мог бы поиметь кого-нибудь возле сцены.
А все от того, что ленится, да и вообще, он уже исторически не нужен.
Вот так и кончилось обычное выступление необыкновенной команды "Орбита".
Кстати, другой рокер по имени Хэнк, в то время числился в ДК работником
сцены. После таких концертов он сдавал все найденное нижнее белье в комок
неподалеку и мог жить некоторое время припеваюче. Он так и жил, но пел
только свои песни, а Филовские - никогда. У Хэнка (это все знали) была
мания величия.
После всего что было в гримерной, после гримерной, на улице, в какой-то
общаге, на каком-то флэту, в комнате у знакомого чувака, Фил знакомится с
каким-то таксистом и тот бесплатно (!) отвозит его на площадь Трех
Вокзалов. Таксист как раз туда ехал, и не прогадал, потому что Фил забыл в
кабине свою классную гитару.
Фил вырулил на заплеванную площадь и сразу же купил на сто рублей
бутылку водки. Нашлись какие-то мужики, которые пили с ним из мягких, тут
же найденных, пластмассовых стаканчиков, а потом изменили Филу у Фила на
глазах с каким-то гопником из Казани, то есть, стали пить с ним, а на Фила
махнули рукой.
Фил как раз собрался рассказать о необычайном концерте, в котором ему
довелось поучаствовать и даже о том, что знаменитый редактор Бегемотов чуть
было не взял у него интервью - до того Филу понравились сначала эти
гады-мужики.
Фил пожал плечами и пошел послушать оркестр, играющий за деньги что
попало. Фил был в восторге от трубача, который очень классно дудел в трубу.
Фил хотел его подписать в свою команду, но отвлекся, потому что его стало
тошнить.
К несчастью, вокруг была толпа народа и блевать было негде. Оторвавшись
от преследовавших его двух проституток, Фил перешел улицу, чуть не попав
под восемь разноцветных машин, и пробрался на занесенный снегом газончик,
словно для Фила и созданный.
Облюбовав допотопную табличку "По газону не ходить. Штраф 20 рублей",
Фил задумался - много это или мало?
Осознав, что у него не хватит денег даже на бутылку водки, не то что на
выплату этого загадочного штрафа и заметно погрустнев, Фил теряет над собой
контроль и его тошнит прямо на табличку.
После этого он чувствует себя совсем плохо, а вовсе не тот необычайный
подъем, на который он так рассчитывал. Еле передвигая ноги, Фил подходит к
остановке трамвая, не понимая, что барьер и колючая изгородь отделяют его
от счастливых людей, ожидающих трамвая.
Уже глубокий вечер, но на остановке находится десятка два барышень -
поклонниц Фила. Побывав на его концерте, они устроили пешую прогулку по
Москве и теперь остановились на Трех вокзалах. Через минуту, признав в
потертом субъекте своего Кумира, барышни стайкой слетаются к барьеру.
- Фил! Фил! - щебечут они, раздавая воздушные поцелуи. - Что вы там
стоите? Идите сюда?
- Зачем?
- Ну что вы там один, что там делать, идите к людям! Лезьте к нам!
И действительно Фил делает несколько шагов к барьеру, но тут путается в
колючей проволоке и, раня ноги, падает на снег.
- О, что же вы так неосторожно! - вздыхают барышни, пока Фил поднимаетя,
охватив руками барьер.
Вблизи его лицо натертое гримом приводит в ужас, к тому же от Фила
изрядно разит откушанной водкой, портвейном, снова водкой, пивом (это уже
"на каком-то флэту"), и опять же водкой.
- Фил! А почему в своих замечательных песнях вы так отрицательно
относитесь к женскому белью? - спрашивает одна из.
- Потому что я ношу мужское.
- Фил, вы так красивы и приятны на сцене, вы ведь в глубине своей
культурнейший, наверное, человек, почему же вы так напиваетесь? -
спрашивает вторая из.
- Потому, что у меня кончились деньги. Я бы напился еще и не так...
- Почему же вы так не дорожите собой?
- А это потому, что я ничего не стою, - печально отвечает Фил.
Барышни не успокаиваются и снова закидывают его вопросами.
- Скажите, а у вас есть девушка? У вас столько песен о любви! Откуда они
берутся?
- Я их сочиняю, - честно отвечает Фил и снова отключается, падая на
снег. Его снова тошнит, что уже совсем не интересно, да и не ново.
Тут с грохотом подъезжает обледеневший 50-ый трамвай и со скрежетом
раздвигает свои двери (как уставшая куртизанка свои ноги). Весь народ (а он
измеряется в сто двадцать голов), как тараканы рассыпается по остановке и
лезет в Трамвай.
Барышни, полюбовавшись на своего кумира (на Фила), быстро убегают и,
рассталкивая инвалидов, занимают места. Трамвай уезжает. Осиротевший Фил
некоторое время приходит в себя, а потом снова плетется на звуки
привокзального оркестра. Играют лезгинку.
Во время небольшого перекура Фил подходит к мужику с гитарой.
- Мужик! Дай я тебе песню клевую сыграю! Полный улет, увидишь! Меня Фил
зовут! Дай гитару. Ну дай, дай!
- На-а! - раздается сзади и некультурный (то есть, не знакомый с Филом)
кавказец бьет его по голове груженным чемоданом.
- А-а! - Фил падает на асфальт и приходит в себя через пятнадцать суток.
Как бы Эпилог
На втором этаже Дома Культуры сидят и пьют водку четверо - Фил, его
Ударник, Хэнк и редактор Бегемотов. Выпив водку и рассказав грустные
истории о любви, все слушают Хэнка, который, во-первых, совсем не пьет, и к
тому же недавно решил стать кришнаитом.
- Еду я однажды в пятидесятом трамвае и вдруг вижу - что-то такое
глобальное, огромное, зависает над городом...
Здесь Хэнк подробно описывает увиденное им Нечто, а потом добавляет:
- Наверное, это я Кришну видел...
- Да брось ты! Наглотался таблеток, вот и увидел!
- Нет, в самом деле видел, - говорит Хэнк и крестится по-кришнаитски.
Редактор Бегемотов, положа голову на руки, внимательно слушает Хэнка. По
его щеке, как муха, ползет слеза.
- Ну видел, так видел, - говорит Фил, вставая. - Пойду отолью.
И Фил отливает прямо в углу, словно Дом Культуры - это глобальный такой,
огромный общественный туалет.
- Фил, - говорит Ударник. - Тебя уже за это с пяти репетиционных баз
выгнали, а ты опять отливаешь! Ладно бы, туалета не было, так он же внизу,
на первом этаже!
- Да брось ты! Моя моча - как слеза невинного младенца. Враз испарится.
Тут появляется кучерявый директор Дома Культуры Шкафчик, принюхивается,
приглядывается и говорит:
- Здравствуйте, ребята!
- Здравствуйте, - парирует невозмутимый Фил.
- Я бы хотел, - говорит директор, - чтобы вы перестали здесь пить водку
и курить.
- Я не пью, - быстро говорит Хэнк, который числится в ДК работником
сцены. И это правда.
- И не курю, - добавляет почему-то Хэнк и это тоже правда, это все
знают.
- Вы Хэнка не трогайте. Он Кришну видел! - встревает в разговор Ударник.
- А мне Хэнк и не нужен, - отмахивается Шкафчик и отсылает Хэнка убирать
сцену за какими-то скотливыми выступающими, а сам спрашивает, причем так,
словно для него это вопрос жизни после смерти.
- Не отлил ли ты здесь где-нибудь, Фил?
- Что вы! Как можно! Туалет этажом ниже! - изумляется Ударник. - Просто
немного водки выпили... Хэнк вот недавно Кришну видел...
- Я тебя, Фил, спрашиваю!
Фил мнется. Можно, конечно, соврать, но для Фила - отливать там, где он
в настоящий момент находится - дело принципа, чуть ли не святое.
- Как слеза невинного школьника... - начинает оправдываться Фил.
А по щеке редактора Бегемотова ползет муха.
Нестор Бегемотов
ТЕОРИЯ ВОЛНЫ
Титро-повесть
По реке плыл мужик, помогая себе веслом.
Авдотья Шлюпкина
Друзей разбросают в°рсты,
Растерзает любимых время...
Филимон Серпантинов
Этим летом в Гурзуфе вовсе не было так уж тревожно, как утверждали
международные обозреватели и упорно считали обыватели из Саратова. Не зная
этого, Антон Саянов забросил все свои дела и поселился в Гурзуфе с
намерением написать роман-памфлет прямо с места тревожных событий.
К сожалению, июль-месяц выдался до бестолковости спокойным. Даже турки
из Синопа и с мыса Инджебурун, обычно приезжавшие в Гурзуф на выходные
мрачно поскандалить, повели себя как-то странно и вплотную занялись своими
турецкими делами: как-то неожиданно забастовали и не обращали теперь на
Гурзуф-город ровно никакого внимания.
Антон сидел в своем гостиничном номере типа "люкс", пустоглазо пялился в
окно и сетовал, что его профессиональное чуть° опять сыграло с ним скверную
шутку. И теперь Антон останется без хлеба.
А ведь обидно! У него в кармане был контракт с журналом "На грани
трезвости" именно на эту фактуру, и вдруг такое невезение! Только
возьм°шься за перо - начинаются проблемы. Так что Антон считал себя
проблемным писателем. Например, после окончания какого-нибудь романа у него
сразу возникали проблемы с получением гонорара.
Хотел ведь поехать в Питер и написать великий роман о вселенской любви,
но потом забыл. Что поделать, с годами Антон стал чрезвычайно рассеянным.
Однажды, входя в трамвай, вместо того чтобы выкинуть бычок, положил его
почему-то в карман - и прожег фирменную куртку, которую дал ему поносить
Валера Рогалик. В другой раз познакомился он с ослепительно красивой
девушкой, звали е°, разумеется, Наташей. Она сразу увидела в Антоне свою
перспективу, решила стать его секретаршей (просто незабываемая удача!) и
согласилась поехать через два дня с ним на юг. Прощаясь, Наташа записала
ему свой номер телефона. Антон стал ей звонить, разволновался и назвал
почему-то Светланой, она, понятно, обиделась. Так они и не поженились... В
смысле, именно из-за этой грустной оплошности Антон пребывал в Гурзуфе в
полном одиночестве.
Мучаясь от некоторой неопределенности, Антон часто ловил себя на том,
что ведет жизнь маленькой комнатной собачонки, которая боится выйти на
улицу и вертится вс° время возле побитого блюдца с остывшей похлебкой.
Кажется, именно здесь следует сказать, о ком эта повесть. У моего героя
была распространенная русская фамилия, которую вы можете с удовольствием
перечитывать на обложках некоторых популярных романов. Он мог бы быть из
хорошего дворянского рода, правда, у него начисто отсутствовали породистые
предки. И, к слову сказать, Антон Саянов действительно считал себя
настоящим литератором.
Имя девушки, о ней - дальше, я изменил. Вс° равно выйдет замуж, нарожает
детей и будет запрещать им листать подобные книжки. Я бы и сам так сделал,
но увольте - я по другую сторону баррикад. Пусть это маловразумительное
вступление будет точкой над "и кратким".
Итак, было жаркое лето 2011 года. Ровно в девять часов утра Антон
спускался из гостиницы "Бронхи" к морю, где неизменно выпивал двести
пятьдесят грамм славянского вина, а затем бил граненый стакан. Такая уж у
него была привычка.
На автовокзале, иначе именуемом "Пятачок", он и встретился с Венечкой
Синеглазовым, приехавшим на собственном (и потому побитом) "Меркурии" в
сопровождении своей супруги Катеньки. Справедливости ради отметим, что
Антон первым оценил достоинства этой Катеньки. Когда-то она вообще три года
подряд была большой поклонницей Антона, в жаркие дни ходила за пивом,
тайком перепечатывала его рукописи, и только потом, в конце лета девяносто
первого года, совершенно непредсказуемо поехала с Синеглазовым посмотреть
город Париж.
Как раз в те дни Президент страны решил прошвырнуться в Лондон, и по
радио отупляюще комментировали: "Горбач°в думает, что это будет очень
хорошая встреча". Тут-то все и понеслось, как бумеранг по кочкам.
В Совках к власти пришли серо-лиловые, ортодоксальные коммунисты, и
Венечка решил обратно пока не возвращаться. С точки зрения тактики он
рассчитал вс° верно. Полгода он просидел на полосатом чемодане в
посольстве, добиваясь у симпатичного француза политического убежища.
Венечка был членом редакции альманаха "Прохвост", однажды основанного
скучающим Антоном, что выгодно оттеняло его (Венечку) на фоне основной
массы сброда, приехавшего в Париж.
Ожидая каких-либо изменений в своей судьбе, Венечка заматерел, то есть
не то чтобы стал громогласно ругаться матом, а наоборот, принялся писать
очень качественную прозу, значительные стихи, а в дальнейшем и на
французском языке. Последнее чрезмерно возмущало потом Антона. Стоило учить
до совершенства английский, чтобы писать на французском? Может быть,
хитрозадый Синеглазов надеется получить свое следующее рождение в Англии?
Вопросы эти сводились к тому, что Венечка оказался не так прост, как
хотелось бы того Антону.
Наконец Венечка получил французское подданство, поскольку в тамошнем
посольстве плохо разбирались, что представляет собой издание "Прохвост".
Совершенно не акцентируя на этом внимания, Венечка быстренько издал ряд
своих нравоучительных брошюр, в результате чего прибарахлился, обзавелся
бытом и стал требовать называть себя исключительно "мэтром". Картинная
галерея личных работ Синеглазова тоже была не за горами, располагалась
рядом - в предместье Парижа Шампиньи-сюр-Марн.
Поскольку Катенька первая стала называть его мэтром еще в Москве, это ей
не сошло с рук. В общей сложности у молодых родилось двенадцать детей: пять
девочек, которые улыбались, как Катенька, и шесть мальчиков, которые носили
на шее банты, как Венечка. (Двенадцатого они усыновили совсем недавно, но
он постоянно убегал в трущобы и вел какую-то свою загадочную жизнь.)
Наверное, могло бы родиться и четырнадцать, если бы Синеглазов не обнаружил
в себе склонности к гомо-социализму: на склоне лет он вдарился в
политические коллизии.
"Главное, чтобы тебя громогласно поддерживал народ! - писал Венечка в
одной из с
...Закладка в соц.сетях
