Жанр: Юмор
Рассказы
...воих революционных брошюр. - Вот наиболее эффективные возгласы из
толпы: "Правильно! Правильно говоришь!.." Для этой цели очень удобно
содержать под рукой небольшую толпу из десяти-одиннадцати человек..."
Из телеграмм Венечки Синеглазова Антон понял, что как всегда здорово
прошляпил. Сначала прельстившись в Катеньке необычайно красивой фигурой, он
так и не узнал, насколько она умна и сообразительна, да к тому же здорово
собачит на пишущей машинке. Сам Антон, к своему стыду, не использовал
Катеньку как секретаршу, все время водил ее по злачным местам и заставлял
запоминать глуповатые экспромты, о существовании которых забывал на
следующий же день.
Особенно Антону показалось обидным, что Катенька так и не потолстела, да
и божественная фигура в синих штанах с большими квадратными пуговицами
оставалась выше всяких похвал.
Все-таки Антон умел любить некоторые вещи в этой жизни. Полюбить он
успел: смотреть из окна трамвая; пересчитывать мелочь в кармане;
обожествлять своих возлюбленных; писать романы к рисункам знакомых
художников; сочинять ритмичные песни; девушку из соседнего подъезда,
которая строила из себя блондинку, а оказалась пустышкой; дым дорогих
сигарет проходивших мимо иностранцев; разнокалиберные вина и настойки;
книжный шкаф с двумя томиками Набокова и ещ° пару моментов, о которых не то
чтобы скучно, но долго рассказывать. А город Гурзуф Антон любил всеми
фибрами своей души. Этот город был словно специально создан для того, чтобы
предаваться в н°м воспоминаниям о прожитых днях. Да и в реальном времени
нет- нет да и происходило что-то в этом Гурзуфе, когда в н°м оказывался
сентиментальный Антон. Подчас Антон даже забывал, где он находится, до того
ему нравилось пребывать в безмятежном и безымянном прошлом.
Похоже, что в этом году предаваться воспоминаниям в Гурзуфе подъехали
почти все приятели Антона. Интуитивно отслеживая их в толпе, он старался
огибать их за версту, считая что они просто неинтересны и нудные до
умопомрачения. Точнее, он был твердо убежден, что они умирают.
Сейчас я поясню, что это значит. Я даже не берусь сказать, как это
происходит на самом деле, но выглядит это так, словно ничего особенного не
происходит. Возьмем для примера Сидорова. Это он впервые появился в вашей
жизни с двумя бутылками вермута в руках и девушкой с большими серьгами в
ушах, которая потом приблизила к себе всю вашу компанию. И вот все поймали
себя на том, что совершенно не могут без этого Сидорова обходиться. Будто
бы не с кем играть в покер, пить доморощенное вино и свысока говорить о
лилипутах. В разговоре считается существенным упомянуть Сидорова, чтобы ваш
рассказ приобрел весомость. Даже на ночь, засыпая, многие начинают
вспоминать истории с ним связанные, ибо сны в этом случае снятся
необычайные. Вы начинаете строить свою жизнь в расч°те на то, что в ней
будет неизменно пребывать этот Сидоров.
И вот наступает момент, когда Сидоров исчезает. Он переста°т появляться
там, где появляетесь вы, от него перестают приходить одолженные у вас вещи,
о н°м больше не слагают никаких сплетен. И в конце концов вы начисто
забываете о его существовании. Говорят, что так бывает очень часто. А в
розыск подавать вроде бы неудобно. Сочтут, что вы питаете личную корысть.
Лично я считаю, что они умирают. Хотя тот же Сидоров вскоре неизменно
возвращается, вы снова пь°те за одним столом, обсуждаете с ним подвижных и
ленивых женщин, но тут становится ясно, что это уже не тот Сидоров, его
подменили. Какая-то сволочь вложола в него другие мысли, другую, ч°рт
возьми, душу. Кто это делает с ними? И как только он смеет это делать с
моими друзьями, я не знаю. И не узнаю никогда.
Обычно в Гурзуф Антон ездил со своим соавтором, которого знакомые
уважительно величали Стариной Томсоном. Но однажды Антон сильно заболел и
чуть не помер под кривой пальмой. Опасаясь рецидива, Старина Томсон
предусмотрительно отдыхал в Гурзуфе в другое время, чтобы действительно
отдохнуть безмятежно и не устраивать Антону столь хлопотные похороны.
Антон на всякий случай сочинил для себя эпитафию: "Он жил среди людей",
но, кстати сказать, так и не помер.
Помирать Антон собирался неоднократно, о чем свидетельствуют
многочисленные автоэпитафии. Вот последняя из известных: "Здесь лежит
труп". Раннее творчество Антона было более жизнеутверждающим. Вот,
например: "Во многих барах я уже слыхал, как юноши стихи мои читают, они
мой слух изысканный ласкают, мне хорошо, что я известным стал..." Ну, разве
это не прекрасно, друзья?
А вот хороших стихов Антон почему-то не писал.
Антон и Старина Томсон познакомились ещ° в Стародавние Времена. Время
тогда было голодное, то есть денег не было, но постоянно хотелось есть. И
тут, обитая в студенческом отряде, Антон заходит на кухню общежития и видит
Старину Томсона, который, пританцовывая у плиты, нагло варит суп из
пакетика. Отвратительный такой супец, с перцем. Чтобы никто, кроме самого
Старины Томсона и его друга Карамелькина, этот суп есть не мог.
Антон сразу понял, что Старина Томсон может быть хорошим писателем.
Первый совместный роман Старины Томсона и Антона назывался... Даже
называть-то его не хочется. Что-то там о °жиках, что ли... Это был лучший
роман восемьдесят седьмого года. Из тех, что авторы в этом году прочитали.
Потом этот роман стали все, кому не лень, пиратским образом издавать - для
личного обогащения, разумеется. Пришлось даже дать объявление в одной
популярной газете: "Скупаем и коллекционируем пиратские издания романа "Как
размножаются °жики". Авторы."
В 2011 году пришла мода на полосатые плавки до колен у мужчин и
шотландские юбки с бахромой у женщин. Гурзуфские гопники в пику этому
носили исключительно сатиновые "семейные" трусы времен Застоя, выказывая
тем самым свою социальную принадлежность.
Впрочем, Антона мало интересовали гопники. Ему как-то сподручнее было
увлекаться девушками. Он ведь имел ч°ткую сексуальную ориентацию, и
особенно нравилось ему отыскивать девушек покрасивее. Обнаружив одну из
оных, Антон начинал забавляться: менял в своем воображении е° туалеты,
одевая е° то в бальное платье, то в мужские брюки, представлял то
спрыгивающей с балкона, то танцующей джигу на столе между рюмок. В такие
минуты он представлял себя портным, каким-то значительным художником или
даже талантливым Извращенцем.
Э, нет здесь никакой опечатки! Просто в тот год были в моде разные
извращения. Пришлось всем модникам штудировать патологические энциклопедии
и выискивать у себя, либо придумывать, разные отклонения. Потом свою
ненормальность следовало афишировать.
- Вы знаете, я, наверное, сексуальный маньяк! Вы когда-нибудь бегали за
мужчиной моих лет и наружности с намерением испытать с ним интимную
близость? А не хотели бы вы попробовать со мной открыть мой сейф? Это такие
возбудительные минуты!
Утро улыбнулось Антону зрачками сорокалетней жгучей брюнетки, которая
шла на пляж и тащила на себе плет°ное кресло.
- Милейшая, - заговорил Антон, как и надлежало - гнусаво и развязно. -
Вы, наверное, играя в теннис или катаясь на велосипеде, испытываете макрооргазм,
не так ли? Вы на вид так внушительны, так сексапильны...
- Ах, ах! - как бы утверждая, ахнула, покрасневшая от удовольствия дама,
но Антон бросил ее на углу.
На самом деле он любил только холодных женщин, которым можно было всю
ночь читать стихи и не покраснеть. В молодости он целыми днями пел песни о
таких женщинах и к вечеру замерзал настолько, что приходилось жертвовать
своими принципами.
Слушай мое регги, и никогда не скучай! И приходи в любое время, мы будем
пить чай. Мне наплевать, сколько рук прикасается к ней. Тот, кто ошибается,
тот платит вдвойне. Тот, кто влюблен, платит за двоих. Один всегда
романтик, другой, конечно, псих. Мне нравятся движения, когда она одна, но
как мне дать понять ей, что она...
Она вскрывает меня, как консервную банку!
Волосы у Машеньки - каштановые, и эта особенность становится сразу
заметной постороннему наблюдателю. Улыбка на губах е° - визитная карточка
иронии. В Москве Машенька носит широкополую шляпку, чтобы знакомые мужчины
не могли к ней наклониться и что-нибудь жарко зашептать на нежное ухо.
Юбочка у не° необычайно короткая, зато выгодно не скрывает ее длинные
загорелые ноги. Приглашением к созерцанию вышеупомянутого многие считали
пронзительно белую оборочку на этой короткой и необычайно притягательной
юбочке.
Побеседовав с дамой и дав ей понять, что он-то извращ°н просто до
последнего предела, Антон разминулся с Машенькой на знаменитой Гурзуфской
лестнице.
Он размеренно идет вдоль длинного пляжа, разглядывая °рзающих над
волнами чаек, и, наконец, спускается к морю. В воду он ни за что не
полезет. Когда-то в молодости он уже купался в море, после чего у него
заложило в правом ухе, Антон сильно ослаб и заболел. И чуть не умер под
кривой пальмой с недопитой бутылкой пива в руках. И Старина Томсон с тех
пор не ездит с ним оттягиваться в Гурзуф, потому что когда Старина Томсон
ругал Антона, тот ничего не слышал.
Что поделаешь, Антон рос болезненным литератором, и это мешало ему нести
общественно-полезные нагрузки, например, основать концерн "Прохвост" и
издавать талантливые книги своих знакомых.
Был у Антона хронический насморк - он не мог записывать свои песни.
Утром он беспробудно спал, потому что всю ночь бродил по квартире. Вечером
у него болела голова - не имело никакого смысла сочинять новые рассказы. А
днем у Антона было всегда самое скверное и отвратительное настроение.
Антон сморкается в зел°ный носовой платок и, лениво переставляя ноги,
шагает дальше. Он останавливается возле знаменитого гурзуфского аттракциона
"Пусти ядро!"
Гарик Дракулло из провинции Джан-джан стоит с фитил°м в руке возле
чугунной пушки и свирепо смотрит на разбитую чудом не затонувшую шхуну,
которая покачивается на волнах неподал°ку от пристани.
- Слушай, ты будешь стрелять или как? - досадует хозяин аттракциона.
- Подожди! Не торопись! Гарик ждет, пока на мостике появится капитан
этой каравеллы...
- Вай-вай! Какой ещ° капитан? - сетует аттракционщик. - Это ведь мишень,
да? Понимаешь?
- Понимаю, дорогой, ещ° как понимаю, - сокровенно отвечает Гарик
Дракулло из Джан-джана. - Ты дал сегодня капитану этой каравеллы выходной,
да?
Антон бер°т в руки горящий факел и свирепо прищуривается, глядя на
пузатую "каравеллу".
Просыпаясь в городе Париже, Венечка Синеглазов выпивает по своему
обыкновению большую чашку кофе с молоком, которое ему приносит прямо к
дверям бородатый молочник, подходит, поч°сываясь, к мольберту в мастерской
и двумя-тремя мазками создает новое гениальное полотно.
Днем картину уже можно созерцать во время визита и восхищаться, но менее
чем за две тысячи франков Венечка е° не продаст, потому что мазкам Мастера
знает цену.
Деньги за проданную картину Венечка прячет в шкатулку. Это особенная
шкатулка. Здесь лежат средства, на которые Венечка намеревается приобрести
единственную картину, написанную Антоном. Она называется "Расстрел очереди
в сберегательную кассу на улице Авиамоторная".
Венечка так и не соизволил покинуть Париж даже после того, как всех
серо-лиловых сплавили наместниками в Анголу и к браздам в Рассее пришли
бело- малиновые. Однако на Родину приезжал достаточно часто. Достаточно для
того, чтобы никто не забыл, как неотразимо он смотрится на фоне своих
мемориальных дощечек (что поделаешь, приходится тратить деньги на подкуп
должностных лиц для того, чтобы их повесили). К тому же Венечка полюбил
носить красивые и броские вещи, и ездил в Гурзуф, чтобы д°шево
прибарахлиться.
- Любезнейший, дайте мне два бокала кваса! - вальяжно произносит
парижская достопримечательность, вытирая со лба выступающий пот.
И обыватели думали о месье в красных шортах:
- Смотри, как изъясняется, сволочь! Сразу видно, что из хорошей и
немногодетной семьи...
Катенька, оставив своего медлительного супруга, ходит мимо кооперативных
киосков и, вспоминая что-то полузабытое, ругается:
- Ну, разве это платье? Да ещ° за такую цену? Я могла бы купить втрое
лучше у себя в Париже!
О, она неизменно туда верн°тся. Париж притягивает к себе все, что
наэлектризовал.
Пока Антон сандалил из пушки шхуну, Машенька ходила в горы, чтобы
отыскать красивые цветы. Палило солнце, и девушка изрядно приутомилась,
пока дошла до горного серпантина. Особенно у не° устал нос. Им-то и
нюхались все найденные цветы. Названия многих Машенька не знала, но
добросовестно нюхала вс° найденное, себя и нос не жалея.
Дойдя до троллейбусной остановки, Машенька приглядела группу ребят в
ободранных джинсах. Парень с гитарой пел:
Она не верн°тся. Это как лесной пожар!
Но я помнил, как прозрачен е° пеньюар...
Машенька присела возле ребят и задумалась - о чем же эта прекрасная
песня? Через минуту она пила массандровское вино из вместительного
жбанчика, бородатый отложил бонги и миролюбиво гладил е° по коленке, а
парень в очках, продолжая играть на флейточке, просто, но очень душевно
смотрел в е° глаза, пытаясь поселить образ Машеньки в сво°м сердце.
Между тем тот, что с гитарой, не успокаивался ни на минуту:
Она рождена, чтобы видеть рассвет,
Но с утра жизнь невтерп°ж...
Она не привыкла слышать "нет",
Она любила слушать дождь...
Музыкантов было трое, они были непростительно молоды и радовались друг
другу и тому, что здесь так тепло. Они понравились Машеньке, но напились
все вовсе не из-за этого. Она знала толк в вине, моя девочка. И ей было
наплевать, что это я сидел на этой пыльной остановке со своими друзьями лет
двадцать назад. Ведь это именно я пел эти странные песни...
Хотя, конечно, ещ° более странно, что она встретила именно нас тем
солнечным летом. Ведь это было так давно.
Жара. Все цвет°т, как перед смертью. В частном доме, которых немного
здесь осталось и мимо которых постоянно проходит Антон, соседи пытаются
сжить со свету столетнюю бабку. Она ещ° хороша собой, много разговаривает
и, к сожалению, отлично слышит.
Лифт°р в гостинице - е° любовник. Он тоже болтлив и, описывая их связь,
на подробности не скупится. Антон обычно оставляет ему щедрые чаевые,
опасаясь, что лифт°р завез°т его когда-нибудь на крышу гостиницы и
прирежет.
Когда-то Фил был рокером и сочинял потрясающие песни. Фил был молод, и
пиво было недорогое, посему одна из песен была написана на стихи Антона.
Сюжет был такой: некая девчонка приходит к Филу в белых носках и постоянно
его стремает. Фил е° хочет, но всем говорит, что вовсе не хочет: "А между
нами всего два градуса тепла-а!.." - поет Фил. И в этом, конечно, его
трагедия.
Трагедия Фила была столь значительна, что ему приходилось пить с самого
утра, посвящая весь день религии Самоуничтожения (так, чтобы спиться
непременно и окончательно).
Вообще-то Фил был панком. Но не таким, как их описывают в наших газетах
и какие живут в городе Харькове. Скорее всего, Фил решил стать панком,
потому что в коммунистическую партию его принимать не хотели. Например, Фил
не считал, как некоторые панки, что повсеместно блевать и мочиться так уж
необходимо. В глубине души он был чуть ли не интеллигентом (если это слово
еще имеет смысл в нашем мире) и никогда не отказывался, например, от того,
что брал взаймы деньги. Фил просто играл панк, играл удивительно хорошие
регги, он был музыкантом. Многие знали его песни наизусть и просто
боготворили Фила.
На "Сачке" стоит дым и мои друзья, один из них круче, даже чем я, у
Тимшина снова поехала крыша, и все навострили в "Булонь" свои лыжи. И вот
среди них появляешься ты - игривая кошка чьей-то Весны, в крутом прикиде и
в белых носках, ты пришла, чтобы снова вселить в меня стра-а-ах!..
И я говорю, от тебя сам не свой: "Как странен наш мир из осколков
стекла, хотя это, право, мне все равно... Но между нами всего два градуса
тепла!.."
Однажды Фил поехал с этой песней на гастроли в Германию, и как-то ему
пришлось выступать на белоснежном теплоходе "Изабелла". Капитан корабля
послал филовской команде по кружке пива. Вот что он сказал:
- Эй, Ганс! Отнеси этим русским панкам по кружечке моего самого лучшего
баварского пива! Мне нравится музыка, которую они играют. Я, бип! давно не
слышал такой - бип! бип! - музыки!
А сам Фил относился к своей популярности невозмутимо.
О да, Фил славился своей невозмутимостью. Помню, был случай, когда он
облажался и выскочил на сцену из гримерной не в свою очередь. Фил не сразу
понял, что попал под саунд каких-то металлистов (из другой гримерной). А
когда понял, ничуть не смутился, подошел к микрофону и приступил петь свою
программу. Эти металлюги его еле-еле со сцены выгнали.
Так что Фил жил без комплексов. С годами он стал жить совсем просто -
перестал сочинять песни, гастролировать, работать и строить планы на лето.
У него была только одна проблема, и не с головой, как у Антона. Проблема
заключалась в том, что у Фила постоянно не хватало денег. Но тут-то его
выручал Замечательный Перстень, с помощью которого можно было запросто
выиграть пару сотен на игральных автоматах "Покер".
К сожалению, удачливому Филу приходилось постоянно скитаться, так как
выигрыши его привлекали внимание окрестных рэкетиров. Летом он, в основном,
скитался по побережью Крыма, где всегда тепло и можно встретить старинных
знакомых, то есть пить с ними на халяву хоть до самого утра. Или даже
встретить девушку, с которой Фил когда-то "вместе отдыхал на юге".
Кстати, из песни Фила взята эта маленькая цитата. Музыка к ней просто
замечательная. Когда Антон Саянов слышал какую-нибудь песню Фила, сразу же
начинал мечтать: вот станет он богатым, обязательно выпустит пластинку
лучших песен своего друга, Фила. Теперь-то она наверняка уже сделана, я
просто не в курсе.
Я заш°л в кафе, она брала кофе, и я подош°л, сказал ей на ухо: "Возьми и
мне, а то стоять неохота". Она взяла и мы сели за столик, и я сказал, что я
е° знаю - мы вместе отдыхали на юге. И тут оказалось, она меня помнит, и мы
с ней взяли ещ° по кофе.
Но тут подош°л какой-то ублюдок и вызвал меня для разговора, и там
натурально набил мне морду, хотя, на мой взгляд, без веской причины. И мы с
ней взяли ещ° по кофе и поехали на троллейбусе, и нам наплевать было на
контрол°ров - мы просто взяли и купили билеты.
И мы приехали ко мне домой, она сказала: "Я сварю кофе". Мы выпили кофе
и мне стало плохо, мне это вредно - пить столько кофе. И я сказал, что
выпью водки, она сказала: "Налей мне тоже", и мы накатили по пол-стакана, и
сразу стало намного легче.
И я опоздал, и все меня ждали, но я был не один, и никто не ругался.
Только Тимшин бросал ироничные взгляды, но кто-кто, а он мог бы быть
скромнее. И мы ей играли все наши песни, она слушала их и улыбалась, а я
забывал слова и аккорды, но это было, наверно, от водки...
Конечно, Антон никак не ожидал увидеть Фила в Гурзуфе, посему шел в
казино, ничего не опасаясь. В казино он решил зайти в чисто познавательных
целях - сможет ли он угадать на рулетке несколько чисел подряд, и не
опасался он достаточно долго, пока в белобрысом, стриженном почти наголо
субъекте с грязными бакенбардами не распознал того самого Фила.
- А, привет! - бросил Фил небрежно, словно они расстались день назад.
Можно подумать, он специально сидел на тротуаре двенадцать лет, чтобы
повстречать-таки Антона и ошарашить его своей невозмутимостью.
- А, привет, - небрежно обронил Фил и взмахнул своей Чудо- Кепочкой. О,
это была та самая Кепочка, которая никогда не терялась, неизменно
возвращаясь к Филу. - Я только что опять четыреста жетонов из автомата
выгреб. Каре на девятках.
Значит, Фил снова вышибал деньги из этих деш°вых игровых автоматов и не
проявлял к рулетке ни малейшего внимания. Вряд ли удастся затащить Фила в
казино, чтобы использовать его Замечательный Перстень.
- Слушай, я просто потряс°н! Как тебе удается подловить каре на
"одноруком бандите"? - изумился Антон.
- Запросто, - охотно признался Фил и в очередной раз рассказал
устройство своего Замечательного Перстня. - Как только приходят два короля,
я поворачиваю Перстень сто сорок три раза - и считай, что выигрыш у тебя в
кармане. Каждый раз по восемьдесят рублей. Тут главное - не сбиться со
счета...
Антон решил, что это были бы большие деньги лет двадцать назад, и
позавидовал.
- Слушай, Фил! Одолжи мне свой Перстень, ненадолго. А я прощу тебе долг
в сорок рублей, которые ты взял у меня летом 1989 года и не отдал. Никогда.
А все время обещал отдать. И я постоянно ждал и надеялся, что у меня будут
такие деньги. И я смогу купить себе красные шорты. Такие же, как у Венечки
Синеглазова.
- Да брось ты! - оборвал его стенания Фил. - Пойдем лучше пить кофе!
Услышав знакомую присказку Фила, Антон задумался. Устоять было
практически невозможно - привык Антон боготворить этого Фила.
- Да ладно тебе, пошли, - уговаривал его Фил. - Я расскажу тебе
роскошную историю о несчастной любви. Ты такие любишь...
Простодушный Антон купился, и они степенно пошли в кофейню. Тут только
Антон заметил, что на Филе нет его Удивительных Тапочек. Удивительны они
были тем, что могли поднять в воздух метра на три любого гопника, ростом с
Фила.
"Пропил, - жалобно подумал Антон. - Такие Удивительные Тапочки, и те
пропил..."
В кофейне к кофе опять давали нагрузку - бутылку крымского вина.
Приятели выбрали две бутылки хереса и сели в углу за столик, не афишируя
своего появления.
А вот и история о несчастной любви Фила, рассказанная им между стаканами
хереса.
- Все вокруг танцевали, и она танцевала со всеми, а я стоял возле
колонны и смотрел на не°. И она знала, что я смотрю на не°, и искала мой
взгляд. А я стоял и опирался на колонну здоровой рукой. Я так и не подошел
к ней в этот вечер. Потому что рука у меня была в гипсе, а танцевать с
забинтованной рукой - пошло. Но я знал, что она хочет танцевать только со
мной, хотя она и танцевала с другими. Она постоянно оглядывалась на меня и
искала мой взгляд. Мы так любили друг друга, но я так и не подошел к ней в
этот вечер. И в другой вечер тоже...
- А что было потом? - заплетающимся языком спросил Антон, забывая
утереть непрошенную слезу.
- А потом она уехала в другой город, и я ее больше никогда не видел.
Наверное, умерла, или что-то в этом роде, - ответил Фил и это было
последнее, что он сказал внятно, потому что был пьян. И Антон опьянел тоже.
Дело в том, что свою жуткую историю Фил разбавлял стаканами вина, и
после каждого предложения приятели пили. Поэтому читатель, если способен,
может перечитать рассказ Фила снова, проставив обширные многоточия, за
время которых можно поднять стакан белого хереса и опрокинуть его в
страждущее горло.
Потом они возложили свои чаевые к постаменту двух пустых бутылок, вышли
из кофейни и встретили на улице ночь. Нет смысла описывать их дальнейшие
похождения, к теперешнему Антону они не имеют никакого отношения. Все, что
случилось с ними в эту ночь, должно ыло произойти с совершенно другим
человеком - Саяновым молодым и бесшабашным, а не с тем ленивым и боязливым
прохвостом, который объявился недавно в Гурзуфе. Так что на следующий день
Антон ничего не мог вспомнить. Для этого надо было оказать я в уже
прошедшем времени, но эти годы канули, как ночь растворяется в дне. Эти
годы исчезли, как пыль под мокрой тряпкой. Они разбежались, как грабители
банка под вой полицейских сирен. Одним словом, этих лет уже не было
впереди.
Мастер и Подмастерье сидели на берегу заброшенного пруда и говорили о
себе.
- Скажи мне, Мастер, - сказал Подмастерье. - Почему я так много думаю,
столько работаю над собой, пишу такие умные и толстые книги, а ты ничего не
делаешь, но тебя все считают Мастером, а меня Подмастерьем?
- Все, что ты делаешь - неидеально и несовершенно, и вряд ли когда-либо
станет идеальным, поскольку это теоретически невозможно, - благосклонно
отвечал Мастер. - А я идеально ничего не делаю. Я - Мастер!
Капризно щурится метрдотель, осматривая мой прикид. Не хочет он впускать
меня поесть. Как п°с безродный, ухожу я прочь, искать попроще и под стать
мне мест...
Чрезмерно давно, одним душным летним вечером, Антон и Венечка так и не
попали в ресторан "Ранняя пташка"... Бывает же так! Прода°шь вс°, что есть,
а остаешься с носом!
- Напой мне, Венечка, слово "пиво", - говорил Антон задумчиво.
- Пии-воо! - послушно пел Венечка, и на душе светлело. И не было уже
причин определять себя в пространстве, раскладывать свои взаимоотношения с
внешним миром по полочкам, черкать старые, замутненные рукописи. Можно было
жить дальше.
И вот пристроились они в студенческом общежитии факультета Автоматики и
вычислительной техники и стали говорить о том, что оба они никакие не
программисты, а литераторы, и могут запросто написать друг на друга
зловещую эпиграмму. Разговор постепенно заходил в тупик, и только появление
на столе усатого рыжего таракана привнесло в их посеревшую жизнь нечто
новое.
- А что, - сказал Антон, - давай устроим самые что ни на есть настоящие
тараканьи бега. Пусть этот будет - Первый.
Таракан был посажен под стакан, а литераторы, дымя папиросами,
приступили к поискам Второго. Извозившись, как свиньи, они его так и не
нашли, и, понятное дело, огорчились.
- Да брось ты, - сказал Венечка, потом поднял стакан и выбросил Первого
в открытое окно. - Пережив°м.
- Убийца!.. - проникновенно сказал ему Антон, покачивая головой.
В тот душный вечер он отчетливо понял, что Венечка-киллер способен на
большее.
В глубине души Венечка-киллер был андроидом. В голове его была лампа -
она излучала, внутри - железяка, по ночам он ее смазывал. Все это, впрочем,
не мешало ему быть хорошим писателем, придумывать замечательные сценарии к
спектаклям, названия для романов ииметь способности к пожиранию из банки
клубничного варенья.
Бывший рокер Карамелькин тоже любил пожрать, а особенно пылал страстью к
сосискам с горчицей. Но так, чтобы сожрать ложкой целую банку горчицы, -
такого себе никогда не позволял.
Напившись накануне с Филом, Антон спал плохо. Ему снились гр
...Закладка в соц.сетях
