Жанр: История
Императорский всадник 1. Императорский всадник
...нде дал кусок мыла. Она не имела
представления, что
это такое; да я и сам, по правде говоря, узнал о его существовании совсем
недавно по пути в Британию,
когда ходил в убогие бани в галльском городишке Лютеция. Помню, случилось это в
день смерти моей
матери, то есть в мой день рождения, когда мне стукнуло семнадцать лет и никого
не было рядом, кто
пожелал бы мне счастья.
Худой банщик-раб принялся, к моему удивлению, натирать меня чем-то
совершенно непонятным.
Эта штука была мягкой, нежной и великолепно - куда лучше пемзы! - очищала кожу.
На радостях я
купил раба вместе с его мылом за три золотых, а утром перед отъездом из Лютеции
дал ему в
присутствии городских властей свободу, оплатил налог на вольноотпущенников и
разрешил носить имя
Минуций. Несколько кусков мыла, подаренных им мне на прощание, я прятал от
легионеров, потому
что они с презрением отнеслись к этой "дурацкой выдумке".
Я показал Лугунде, как пользоваться мылом, и она умылась и причесалась. Ее
распухшие запястья
я натер мазью. Одежда на ней была вся испачкана и изодрана в клочья. Я пошел к
нашему торговцу и
купил Лугунде платье и плащ из шерсти. После всего этого она стала сопровождать
меня всюду, как
верная собачонка.
Вскоре я убедился, что мне проще обучить Лугунду латыни, чем самому
заговорить на шепелявом
языке варваров. Долгими темными вечерами у костра я даже пытался научить ее
читать. Я чертил буквы
на песке и заставлял девушку копировать их. Единственными книгами, которые я
обнаружил в
гарнизоне, оказались журнал центуриона и египетско-халдейский сонник,
принадлежавший маркитанту.
Я давно уже клял себя за то, что не взял ничего из книг; занятия с Лугундой хотя
бы в какой-то мере
возмещали мне их отсутствие.
На бесчисленные соленые шуточки, отпускаемые легионерами, которых весьма
занимали мои
взаимоотношения с пленницей, я отвечал улыбкой; я знал, что они говорят все это
не со зла. Солдаты то
и дело спрашивали с ухмылкой, каким таким колдовством я воспользовался, когда
приручал эту дикую
кошку. Естественно, они были уверены, что я сплю с ней, и я не разубеждал их,
хотя не тронул девушку
даже пальцем, - а ведь ей уже исполнилось тринадцать!
Скоро начался сезон холодных дождей, превративших и без того плохие дороги
в непроходимые
болота и озера, покрывавшиеся по утрам свежим хрустящим ледком, и жизнь в лагере
стала спокойнее
и однообразнее. Кое-кто из молодых галлов, завербовавшихся в легион на целые
тридцать лет в
надежде получить права гражданина Рима [Изначально права римского гражданства,
то есть право
участвовать в выборах и служить в армии, получали лишь те, кто родился в Риме и
обязательно от
родителей, которые были римскими гражданами. По мере развития Римской империи
гражданство
предоставлялось всем жителям страны, за исключением рабов.], взяли за
обыкновение молча
появляться в моей хижине, когда я занимался с Лугундой. Они слушали меня с
открытыми ртами и
громко повторяли латинские слова. В общем, не успел я опомниться, как стал учить
латыни и основам
письма и их тоже. Рвение этих юношей объяснялось легко: кто хотел продвинуться
по службе, должен
был уметь писать и читать. Ведь без учета личного состава еще не велась ни одна
война.
Однажды, когда я проводил занятие в моей крытой торфом хижине, перед нами
нежданнонегаданно
вырос Веспасиан, приехавший с проверкой. Верный своей привычке, он
никому ничего не
сообщил и запретил аванпостам протрубить тревогу. Не привлекая внимания, он
объезжал живший
повседневной жизнью лагерь, полагая, будто таким образом он вернее оценит
настроения людей.
Веспасиан не любил подготовленных смотров.
В этот момент я как раз громко и отчетливо прочел из жутко растрепанного
сонника толкование
сна про бегемота и принялся показывать пальцем каждое слово, которое только что
произнес. Молодые
галлы, касаясь друг друга головами, внимательно следили за моим пальцем и
повторяли латинские
слова. Веспасиан так расхохотался, что у него из глаз покатились слезы. Он даже
согнулся от смеха,
хлопая себя по коленям. Мы едва не онемели от испуга - на столько неожиданным
оказалось его
появление, - но потом вскочили и, вытянувшись, замерли. Лугунда спряталась за
моей спиной. К
своему облегчению, я заметил, что Веспасиан вовсе не рассердился.
Отсмеявшись, он с нахмуренными бровями строго оглядел нас. Юные галлы
отличались
опрятностью и хорошей выправкой, поэтому командир сразу понял, что имеет дело со
старательными
солдатами, и одобрил их занятия латынью - это, мол, лучше, чем тратить короткие
минуты отдыха на
пьянку у маркитанта. Он даже подсел к нам и рассказал, как во время императора
Гая Юлия в римском
амфитеатре видел такого вот бегемота - огромного и удивительного зверя. Галлы,
правда, подумали,
что он морочит им голову, и нерешительно захихикали. Веспасиан не обиделся на
них, однако заметно
посуровел и приказал привести в порядок снаряжение для осмотра.
Я вежливо предложил ему быть моим гостем и отведать вина. Веспасиан
ответил, что с
удовольствием немного передохнет, так как гарнизон он уже осмотрел и нашел, что
все легионеры
заняты делом. Я извлек свою деревянную чашу - лучшей посуды, как я считал, у
меня не было.
Веспасиан с изумлением повертел ее в руках и спросил:
- А имеешь ли ты право на золотое кольцо всадника?
Я объяснил, что у меня есть и серебряные чаши, но этот деревянный кубок для
меня дороже,
потому что я получил его в наследство от матери. Веспасиан понимающе кивнул и
произнес:
- Хорошо, что ты чтишь память своей матери. У меня самого есть помятая
серебряная чаша,
принадлежавшая еще моей бабушке. Я пью из нее в дни торжеств, и меня не трогают
ухмылки
окружающих.
Он жадно глотнул вина, и я щедрой рукой подлил ему еще. Я уже настолько
свыкся с убогой
солдатской жизнью, что непроизвольно тут же подсчитал в уме, сколько он
сэкономил, прикладываясь к
моему вину. Я подумал об этом не из скупости, а потому, что уже научился, как и
прочие легионеры,
обходиться десятью медными ассами в день, то есть двумя с половиной сестерциями.
На эти деньги
солдат покупает себе одежду и, кроме того, обязан из них же делать взносы в
общую кассу легиона на
случай своей болезни или ранения.
Веспасиан медленно покачал головой и сказал:
- Скоро придет весна и разгонит британские туманы. Тогда для нас наступят
нелегкие времена.
Авл Плавций готовится к отъезду в Рим на празднование своего триумфа и уводит с
собой самые
опытные, надежные войска. Конечно, многие сметливые ветераны повытаскивают
деньжата,
сколоченные на выкупах, и постараются увильнуть от трудностей марша на Рим: пара
дней столичного
загула прельщает мало кого. Я - один из немногих младших военачальников, имеющих
право
сопровождать Авла Плавция, потому что я отличился при штурме острова Вектис, но
ведь должен же
кто-то остаться и в Британии, дабы следить за порядком, пока император не
пришлет замену Авлу
Плавцию, верно? Авл клялся всеми богами выхлопотать мне по меньшей мере
триумфальный знак, если
я соглашусь остаться тут.
Он задумчиво поскреб подбородок и продолжал:
- По мне, так нам давно уже пора покончить с набегами и заключить с
бриттами мир. Но в этом
случае нам придется брать с покоренных и союзных племен такую высокую дань на Глава 4
КЛАВДИЯ
Радостно, когда тебе всего восемнадцать лет и ты самостоятельно заслужил
звание военного
трибуна, осознавать, что тебя повсюду принимают с удовольствием и что свое
первое творение ты
можешь читать сведущим слушателям, не заикаясь при этом от страха. Мне казалось,
будто весь Рим
вместе со мной переживает свою самую чудесную весну. Словно свежий ветер повеял
над городом с тех
пор, как вместо слишком уж юной Мессалины женой императора Клавдия стала знатная
и благородная
Агриппина.
Никто больше не стремился перещеголять друг друга в распутстве, так что
нравы улучшились и
заметно смягчились. Агриппина велела доставить ей списки всех римских всадников
и сенаторов и
безжалостно исключила из них имена тех, кто славился безнравственностью или же в
чем-нибудь особо
провинился. Клавдий, давно уже исполнявший обременительную для него должность
цензора с
тяжкими вздохами, благодарно принимал советы своей умной, искушенной в политике
жены.
Под влиянием Агриппины он и сам попытался слегка воспрянуть и заняться
государственными
делами. Его вольноотпущенники, в первую очередь секретарь Нарцисс и управляющий
казной Паллант,
снова оказались в фаворе, и последний, крайне изнуренный своей ответственной
должностью,
вынужден был ночами обсуждать вопросы бюджета с неутомимой, волевой Агриппиной.
Когда я после долгого перерыва снова встретился с Агриппиной, она
показалась мне
умиротворенной и даже какой-то сияющей. Она не поленилась зайти со мной в
дворцовую школу, где
окликнула восьмилетнего сына Веспасиана Тита и нежно потрепала по волосам своего
пасынка
Британника. Британник, девятилетний мальчик, был на удивление неприветлив и
замкнут; впрочем, как
раз удивляться тут, пожалуй, было нечему: ведь его молодая красавица-мать умерла
совсем недавно да
еще такой ужасной смертью. Никакая мачеха, сколь бы добра она ни оказалась, не
смогла бы заменить
ему погибшую.
Когда мы возвращались, Агриппина озабоченно сказала мне, что Британник
вызывает тревогу
отца частыми припадками падучей болезни, мешающей ему заниматься физическими
упражнениями.
Особенно беспокоен мальчик в полнолуние и потому требует особого надзора.
Но затем Агриппина улыбнулась и с гордостью провела меня в другую часть
дворца, где даже
солнце за окнами светило словно бы ярче: там жил ее собственный сын, красавец и
сорванец Луций
Домиций. В этих покоях Агриппина сразу представила меня учителю сына, тому
самому Аннею Сенеке,
которого она сразу после своего прихода к власти вызволила из ссылки и которому
поручила
воспитание наследника. Пребывание на Корсике Сенеке в известном смысле пошло на
пользу, ибо он
изба вился не только от большинства друзей, но и чахотки - так во всяком случае
горько шутил сам
философ в своих письмах. Сей ученый муж, тучный человек лет сорока пяти, любезно
приветствовал
меня. По его мягким красным сандалиям я заключил, что он успел уже стать
сенатором.
Луций Домиций совершенно ошеломил всех нас, когда подбежал ко мне и
расцеловал в обе щеки;
потом он объяснил, что не мог поступить иначе, встретившись со своим наконец-то
вернувшимся
другом. Он взял меня за руку, усадил рядом с собой и засыпал вопросами о моих
приключениях в
Британии. Луций Домиций громко восхищался тем, как быстро я сумел оправдать свое
звание всадника,
достигнув ранга военного трибуна.
Приятно удивленный такими знаками внимания, я осмелился упомянуть о своей
скромной книге и
просил Сенеку просмотреть ее, прежде чем я буду публично читать это сочинение:
меня беспокоила
моя не слишком совершенная латынь. Сенека охотно согласился, и потому я еще
несколько раз посетил
императорский дворец. Философ уверял, что моим описаниям не хватало живости,
хотя и допускал, что
строгий, сухой стиль вполне уместен, коли я взялся описывать природу и историю
Британии, а также
нравы и обычаи британских племен, их верования и способ ведения боя.
Луций Домиций часто читал вслух из моей книги, демонстрируя незаурядный
талант декламатора.
У него был необыкновенно красивый голос, и он умел так заинтересовать
слушателей, что я и сам
увлекся своим сочинением и всерьез вообразил, будто книга моя необыкновенно
значительная и
достойна всеобщего внимания. Как-то я даже сказал Луцию: - Если ты возьмешь на
себя труд
представить сей опус публике, то успех мне будет обеспечен.
В утонченной атмосфере дворца я быстро осознал, насколько же надоела мне
безотрадная жизнь в
лагере и утомили грубые шутки легионеров. С радостью и воодушевлением внимал я
изо дня в день
наставлениям Луция Домиция, который обучал меня изящным манерам, приличествующим
писателю,
собравшемуся читать свое произведение всему образованному Риму. По его совету я
стал чаще
посещать театр; мы вместе гуляли на Пинции в садах Лукулла, что были
унаследованы его матерью
после смерти Мессалины. Луций Домиций бегал и резвился так, как любой другой
ребенок, но при этом
он ни на миг не забывал об изысканности и красоте своих движений. Время от
времени он
останавливался, застигнутый внезапной мыслью, и возглашал что-нибудь настолько
умное, что я
разводил руками, не веря, что передо мной - мальчишка, у которого еще и голос-то
не ломался. Им
следовало постоянно восхищаться, ибо он стремился к тому, чтобы им восхищались;
в нем жила
потребность (объясняемая не слишком-то радостным детством) расположить к себе
любого человека -
даже раба. Сенека, кстати, внушал ему, что и рабы тоже люди. Так же думал и мой
отец.
Казалось, дух, царивший в эти удивительные дни во дворце, овладел всем
Римом. Даже Туллия
благосклонно приняла меня в своем роскошном доме и не препятствовала мне
встречаться с отцом,
когда я того хотел. Одеваться она стала благопристойно и скромно, как и подобало
супруге римского
сенатора и матроне, и не цепляла больше на себя множество украшений.
Отец меня приятно удивил. Он уже был не тем обрюзгшим задыхающимся
ипохондриком, каким я
запомнил его перед своим отъездом в Британию. Туллия купила ему греческого
врача, обучавшегося в
Александрии, которого отец, разумеется, тут же отпустил на свободу. Этот врач
предписал ему купания
и массажи, а также запретил неумеренные возлияния и заставил каждый день
заниматься подвижными
играми. Так что теперь мой отец носил свою пурпурную кайму важно и с
достоинством. О нем пошла
слава как о человеке богатом и мягкосердечном, а потому каждое утро у него в
прихожей собиралась
целая толпа клиентов и просителей. Он помогал очень многим, отказываясь лишь
давать рекомендацию
на получение римского гражданства, на что имел право как сенатор.
Теперь мне следует рассказать о Клавдии, которую я навестил неохотно и с
тяжелой душой.
Внешне она почти не изменилась, и тем не менее поначалу показалась чужой. Она
заулыбалась мне, вся
лучась радостью, но вдруг поджала губы, и глаза ее потемнели.
- Мне снились тревожные сны, - сказала она. - И теперь я вижу, что они не
лгали. Ты уже не
совсем такой, как прежде, Минуций.
- Как же я мог остаться прежним после двух лет в Британии? После того как я
написал книгу,
убил нескольких варваров и заслужил красный гребень на шлем? - возразил я
сердито. - Да, ты
живешь в деревне, вдалеке от всего мира, как лягушка в своем болоте, но ты не
можешь требовать того
же и от меня!
Клавдия посмотрела мне в глаза, вскинула руки, словно для объятия, и
сказала:
- Ты прекрасно понимаешь, Минуций, что я имею в виду. Но я просто дурочка.
Я сглупила, когда
просила от тебя того, что не в силах выполнить ни один мужчина.
Наверное, самым разумным для меня было бы придраться к этим ее словам и
немедленно порвать
с ней. Это совсем нетрудно - прикинуться несправедливо оскорбленным. Но стоило
мне увидеть
горечь разочарования в ее глазах, как я тут же обнял ее и принялся целовать и
успокаивающе гладить по
голове. Меня охватила непреодолимая потребность рассказать кому-нибудь и о
Лугунде, и о
приключениях в Британии.
Мы сели с Клавдией на берегу ручья на каменную скамью под старым деревом, и
я подробно и -
насколько мог - честно поведал ей, как Лугунда попала в мою хижину, как я учил
ее читать и как она
пригодилась мне в моих поездках по стране бриттов. Затем я стал запинаться и
вскоре умолк и
уставился в землю. Клавдия обвила мою шею руками, повернула лицом к себе и
попросила продолжать
рассказ. В общем, я сознался ей почти во всем, скрыв лишь некоторые
оскорбительные для меня
эпизоды. Правда, я не отважился сказать Клавдии, что Лугунда родила мне сына;
зато вовсю хвастал
своей мужской силой и невинностью Лугунды.
К моему удивлению, Клавдию больше всего за дело то, что Лугунда была жрицей
Зайца.
- Я уже устала ходить на Ватиканский холм и следит оттуда за полетом птиц,
- заявила она. -
Я больше не верю в предзнаменования. Римские боги для меня теперь - всего лишь
безжизненные
истуканы. Силы зла - вот те и впрямь существуют, а потому вовсе не удивительно,
что тебя, такого
простодушного, околдовали в далекой чужой стране. Но если ты искренне
раскаиваешься в своем
проступке, я могу указать тебе новый путь. Я поняла, что человеку нужно куда
больше, чем колдовство,
предсказания и каменные идолы. Пока тебя не было, я познала нечто такое, что
раньше казалось мне
совершенно непостижимым.
Я, ничего не подозревая, с пылом попросил ее открыться мне. Но сердце у
меня упало, как только
я услышал, что тетушка Паулина прибегла к ее помощи, восстанавливая свои старые
дружеские связи, и
в результате Клавдия оказалась втянутой в темные делишки христиан - совсем как я
когда-то.
- Они обладают властью исцелять страждущих и отпускать грехи, - восторженно
уверяла
Клавдия. - Раб или бедняк-ремесленник на их священных вечерях равны самым
богатым и знатным.
Мы приветствуем друг друга поцелуем в знак любви, что связывает нас. Когда Дух
нисходит на
собравшихся, их охватывает странный трепет и необразованные люди начинают
говорить на
незнакомых языках, а лики Святых взирают на них из тьмы.
Я смотрел на нее, словно на тяжелобольную, и лицо мое выражало такую
тревогу, что Клавдия
взяла мои руки в свои и попросила:
- Не осуждай их, пока не узнаешь поближе. Вчера был день Сатурна и шаббат у
иудеев, а
сегодня праздник христиан, потому что на следующий день после шаббата их царь
воскрес из мертвых.
И в любой час могут разверзнуться небеса, и вернется он на землю, и учредит свое
тысячелетнее
Царство, в котором последние станут первыми, а первые - последними.
Клавдия была прекрасна и говорила как прорицательница, и я думаю, что в это
мгновение некая
высшая сила вещала ее устами, парализовав мою волю и помрачив разум, ибо, когда
она сказала: "Идем
к ним!" - я встал и покорно пошел за ней. Полагая, что я боюсь, она стала
успокаивать меня - мол,
ничего не придется делать против своей воли. Мне нужно лишь смотреть и внимать.
Я же тем временем
мысленно убеждал себя, что, вернувшись в Рим, должен непременно познакомиться с
этими новыми
обрядами - так же, как в Британии я попытался постичь верования друидов.
Когда мы вошли в еврейский квартал Транстиберий [Транстиберий - буквально:
находящийся на
другой стороне Тибра.], там царил шум и гам. Вопящие женщины неслись нам
навстречу; на
перекрестках мужчины колошматили друг друга кулаками, забрасывали камнями и били
дубинками.
Даже почтенные седовласые иудеи с кистями на плащах ввязались в потасовку, и
люди префекта ничего
не могли поделать. Стоило им разогнать палками одну дерущуюся группу, как в
соседнем переулке
вновь начинался скандал.
- Всемогущие боги! Что тут происходит?! - спросил я одного тяжело дышавшего
блюстителя
порядка, который отирал окровавленный лоб.
- Да один беглый раб по имени Хрест натравил иудеев друг на друга, -
объяснил он. - Этот
сброд по мостам сбежался сюда со всех концов города, так что лучше бы тебе с
девушкой выбрать
другой путь. Скоро здесь появятся преторианцы, и тогда много голов будет
разбито.
Клавдия огляделась и радостно вскрикнула.
- Вчера иудеи выгнали из синагоги всех, кто признал Христа, и избили их.
Теперь христиане
возвращают им долг, и их поддерживают и те евреи, что отреклись от иудаизма.
По узким улочкам действительно сновали целые толпы мускулистых рабов,
кузнецов и
носильщиков с набережной Тибра. Они разбивали запертые лавки и вламывались в
дома, откуда
начинали доноситься жалобные крики. Однако иудеи становятся бесстрашными
бойцами, когда дело
касается их невидимого бога, поэтому они собирались перед синагогой и отбивали
все нападения.
Настоящего оружия я у них не заметил, так как им, как и прочим чужеземцам,
слетевшимся в Рим со
всех концов света и в особенности с Востока, было запрещено иметь его. Время от
времени то тут, то
там появлялись старцы и кричали, заламывая руки:
- Мир, мир ради Иисуса Христа!
Тогда некоторые и в самом деле опускали дубинки или бросали камень на
землю, но только лишь
затем, чтобы спустя минуту устроить свалку где-нибудь по соседству. Степенные
пожилые иудеи
приходили в такую ярость, что прямо перед прекрасной синагогой Юлия Цезаря
начинали рвать свои
бороды и одежды, обвиняя миротворцев в ереси.
Я старался защитить Клавдию и не давал ей вмешиваться в толпу, она же
непременно хотела
попасть в дом, где ее друзья этим вечером собирались отправлять свои обряды. Но
перед этим домом
мы обнаружили множество беснующихся иудеев-фанатиков, которые избивали любого,
кто
приближался к нему, а скрывавшихся внутри выволакивали на улицу или выкидывали в
окна. Они
крушили пожитки этих несчастных, опрокидывали корзины с провизией и втаптывали
ее в грязь, колотя
по ней палками, как свинопасы по своим питомцам. Того же, кто пытался убежать,
иудеи швыряли на
землю и избивали ногами.
Я даже не понял толком, как это случилось. То ли меня внезапно охватило
свойственное любому
римлянину желание навести порядок, то ли я решил встать на защиту слабых и
уберечь их от
обезумевшей толпы, а может, во всем повинны подстрекательские выкрики Клавдии?
Словом, я вдруг
обнаружил, что вцепился в бороду долговязого иудея и выхватил из его рук
дубинку, которой тот со
священным пылом охаживал девушку, поваленную наземь. И вот, не успел я
оглянуться, как очутился в
самом центре свалки - конечно же, на стороне христиан, поскольку раскрасневшаяся
Клавдия с
горящими глазами призывала меня во имя их Иисуса из Назарета колошматить без
пощады иудеев, не
признающих его Помазанником.
Я опомнился только тогда, когда Клавдия втащила меня в какой-то дом и
велела поскорее
избавиться от окровавленной дубинки, которую я где-то подобрал. Я вдруг с ужасом
сообразил, что
меня ожидает, если я буду схвачен и обвинен во вмешательстве в религиозные
распри евреев.
Наверняка придется расстаться и со званием военного трибуна, и с узкой красной
каймой на тунике. Тут
Клавдия и я вошли в сводчатое подземелье, где кучка евреев-христиан, громко
причитая и стеная,
выясняла, кто зачинщик этого побоища, а плачущие женщины перевязывали раны и
смазывали
целебными снадобьями синяки и шишки. Сверху к нам спускались все новые и новые
дрожащие от
страха старики и мужчины; судя по их одежде, они не были иудеями. Эти люди
выглядели такими же
растерянными как и я, и тоже, верно, спрашивали себя, как им теперь отсюда
выбраться.
Вместе с ними в подвале появился человек, в котором, как только он стер
кровь с лица, я узнал
палаточного мастера Акилу. Ему порядком досталось - иудеи сломали ему переносицу
и выкупали в
выгребной яме, - но несмотря на это Акила взял слово и с пафосом произнес:
- О вы, жалкие предатели, кого я больше не могу назвать своими братьями!
Любовь во Христе
для вас - всего лишь покров для ваших низменных страстей. Где ваше смирение?
Разве не велено нам
подчиняться порядку и закону человеческому и на зло отвечать добром?
Некоторые резко запротестовали:
- Речь идет не о безупречности нашего поведения среди язычников и не о
долге добрыми делами
подавать им пример и наставлять их в признании Бога нашего. Нет, речь идет об
иудеях, которые
избивают нас и поносят Господа Христа нашего. Во славу него защищаемся мы, а не
ради спасения
своих грешных жизней.
Я протиснулся сквозь ряды спорящих, тронул Акилу за руку и прошептал, что
мне нужно
побыстрее покинуть это место. Когда он узнал меня, лицо его прояснилось от
радости. Он осенил меня
крестным знамением и воскликнул:
- Минуций, сын Марция Манилиана, значит, ты тоже избрал путь истинный!
Обняв и поцеловав меня в губы, он принялся проповедовать, не обращая
внимания на
окружающих:
- Христос пострадал и за тебя. Отчего ты не берешь с него пример и не идешь
по стопам его? Он
не хулит хулящих его и не грозит никому, потому что страдает за них. Не воздавай
злом за зло. Хочешь
пострадать за Христа - славь и славь Господа!
Не помню, о чем он там еще витийствовал; помню лишь, что его совершенно не
интересовало мое
мнение: он все говорил и говорил, распаляя сам себя, и его воодушевление
увлекало и других.
Постепенно и остальные начали просить об отпущении грехов, хотя были и
такие, что бормотали
сквозь зубы, будто Царствие уж точно не придет до тех пор, пока иудеи будут
безнаказанно притеснять
и мучить подданных Христа.
А наверху в это время хватали всех подряд - и правоверных иудеев, и
христиан, и вообще весь
праздношатающийся сброд. Так как преторианцы заняли все мосты, многие бежали
через реку на
лодках. Другие спихивали с берега баржи, и их уносило течением. Поскольку почти
вся стража была
послана в еврейский квартал, сам город остался без охраны. Чернь скапливалась в
переулках и как
заклинание скандировала имя Христа, подхваченное ею с того берега Тибра. Толпы
грабили лавки и
поджигали дома, так что городскому префекту, едва лишь он навел относительный
порядок в еврейском
квартале, пришлось срочно перебрасывать своих людей в центр Рима. Это
обстоятельство меня и
спасло, потому что ранее префектом был отдан приказ обыскивать в еврейском
квартале дом за домом и
арестовывать всех смутьянов-христиан.
Уже наступил вечер. Я в полном отчаянии сидел, подперев голову руками, на
земляном полу
погреба. Очень хотелось есть. Христиане собрали у кого что было съестного -
хлеб, оливковое масло,
лук, моченый горох и даже вино - и стали раздавать еду всем поровну. Акила
благословил по обычаю
христиан хлеб и вино - как тело и кровь Христа из Назарета. Я взял то, что мне
предложили, и
разделил бедняцкий хлеб с Клавдией. Еще мне достался кусочек сыру и немного
вяленого мяса. И вино
я пил из одного с ними кубка, когда очередь дошла до меня. Как только христиане
насытились, они
стали нежно целовать друг друга. Клавдия тоже поцеловала меня и воскликнула:
- О Минуций, я так рада, что и ты вкусил его тела и крови, чтобы получить
отпущение грехов и
приобщиться к вечной жизни. Не ощущаешь ли ты сильнейшее горение духа, как если
бы сбросил с
себя изно
...Закладка в соц.сетях
