Жанр: История
Императорский всадник 1. Императорский всадник
...и до сих пор не может
простить, что я
предпочел ей твою мать Мирину. А теперь она понукает меня денно и нощно, как
понукают волов,
клянет за отсутствие честолюбия и превращает в неисправимого пьяницу, раз уж я
не желаю и не
стремлюсь стать сенатором. Видно, в моих жилах не течет кровь волчицы, хотя,
справедливости ради, я
должен сказать, что куда более порочные, чем я, люди восседают в розовых
сандалиях на скамеечках из
слоновой кости. Прости меня, сын мой. Надеюсь, ты поймешь, почему мне так
захотелось сделаться
христианином.
Увидев опухшее лицо отца и его бегающие глаза, я пожалел его и догадался,
что он ищет какой-то
внутренний смысл жизни, чтобы попытаться открыть его Туллии. И все же мне
казалось, что для него
было бы благотворнее попусту убивать время в сенате, чем принимать участие в
тайных сборищах
христиан.
Словно подслушав мои мысли, отец взглянул на меня, провел пальцами по краю
своей
выщербленной чаши и сказал:
- Я больше не имею права ходить на вечери, ибо мое присутствие может
принести христианам
беду, как оно уже принесло ее Паулине. Туллия в гневе поклялась, что добьется
изгнания их из Рима,
если я от них не отстану. И все это из-за невинного поцелуя, которым по
обыкновению обмениваются
после священной трапезы!.. Поезжай в Британию, - продолжал он, протягивая мне
свою любимую
чашу. - Самое время тебе забрать у меня то единственное, что сохранилось от
матери, не то, не ровен
час, Туллия в припадке ярости сожжет ее. Из этой чаши когда-то, тому уже более
восемнадцати лет,
испил Иисус из Назарета, Царь Иудейский; восстав из мертвых, он скитался тогда
по Галилее с ранами
от забитых гвоздей на ногах и руках и рубцами от бичей на спине. Сохрани эту
чашу. Может, твоя мать
станет немного ближе тебе, если ты будешь пить из нее. Я же никогда уже не смогу
быть тебе хорошим
отцом.
Я решительно взял чашу, о которой вольноотпущенники в Антиохии говорили,
будто она была
освящена самой богиней любви. Ведь она все равно не смогла охранить отца от
Туллии, а роскошный
дом, те наслаждения, что дарит жизнь, и, наконец, сенаторское достоинство вовсе
не следует считать
высшим успехом на земле.
Итак, я с трепетом принял старинную чашу и, поблагодарив отца, собрался
уходить.
- Сделай мне еще одно одолжение, - внезапно робко попросил он. - На склоне
Авентина
живет один мастер по полотну...
- ... которого зовут Акила, - со смехом подхватил я. - Я должен передать
ему кое-что от
Паулины и за одно могу сказать, что ты покидаешь общину христиан.
Мои обида и горечь исчезли без следа, как только я взял этот деревянный
кубок, которым так
дорожили родители. Я обнял отца и прижал к груди, чтобы скрыть свои слезы. Он
тоже крепко
обхватил меня обеими руками и расплакался. Мы простились, не посмев более
взглянуть друг другу в
глаза.
Туллия ждала меня, величественно восседая в кресле с высокой спинкой, - в
таком хозяйка
обычно принимает гостей. Она насмешливо посмотрела на меня и сказала:
- В Британии опасно, драгоценный мой Минуций, так что побереги себя. Я
уверена: ты еще
сослужишь хорошую службу своему отцу, ибо, в отличие от него, приносишь пользу
государству и
обществу. И запомни: удача улыбается тому юноше, который вовремя наполняет вином
чашу своих
начальников и не боится проиграть им в кости, а не тому, кто сломя голову лезет
во все стычки. Не будь
скупердяем и не бойся наделать долгов: твой отец всегда выручит тебя, а ты
наверняка прослывешь
добрым малым.
На обратном пути я зашел в храм Кастора и Поллукса, чтобы уведомить
куратора по занятиям в
манеже о моем отъезде в Британию.
Дома я нашел тетушку Лелию и Клавдию, которые пребывали в полном согласии.
Они дружно
укладывали теплые шерстяные вещи, которые должны были защищать меня от сырых
ветров Британии,
и собрали уже столько, что мне не обойтись было бы без повозки. Я же решил не
брать с собой даже
доспехи и меч, ибо полагал, что правильнее будет вооружиться прямо на месте, с
учетом особенностей
незнакомой страны и модных веяний. К тому же Барб с детства рассказывал мне, как
в армии
издеваются над римскими юнцами, которые притаскивают с собой кучу бесполезного
барахла.
Душным осенним вечером, когда над городом загорелись беспокойные всполохи
заката, я
разыскал мастера по палаточному полотну Акилу. Судя по большой ткацкой
мастерской, тот был
человеком весьма состоятельным. Какой-то мужчина недоверчиво поприветствовал
меня у порога дома
и огляделся по сторонам, будто опасаясь шпионов. Ему было за сорок, и он совсем
не походил на еврея.
Я не заметил у него ни бороды, ни кистей на плаще и решил, что вижу перед собой
вольноотпущенника
Акилы. Но Клавдия, пришедшая со мной, поздоровалась с ним как со старым
знакомым. Когда же
Акила услышал мое имя и я передал ему привет от отца, его настороженность тут же
исчезла. И тем не
менее во взгляде его читалось неясное беспокойство, многажды виденное мною в
глазах отца. Меж
бровей у него залегли глубокие морщины - как у авгура [Авгур - гадатель по
полету птиц.] или же
гаруспика [Гаруспик - гадатель по внутренностям животных.].
Акила любезно пригласил нас войти в дом, а его жена Прискилла тотчас подала
нам фрукты и
разбавленное водой вино. Прискилла, судя по ее носу, была еврейкой; хлопотливая
и словоохотливая,
она в молодости несомненно отличалась красотой. Акила и Прискилла испугались,
услышав, что
Паулине за ее увлечение христианством предъявлено обвинение, а мой отец, дабы не
навредить им,
решил не участвовать более в их тайных сборищах.
- У нас есть враги и хулители, - говорили они. - Иудеи преследуют нас,
гонят из синагог и
избивают на улицах. Даже могущественный маг Симон из Самарии злобно ненавидит
нас. И все же Дух
хранит нас, вкладывая Слово в уста наши, и не страшна нам никакая власть
мирская.
- Но ты же не еврей, - сказал я Акиле. Он засмеялся.
- Я еврей и даже обрезанный. Я родился в Трапезунде в Понте [Понт - римская
провинция.], на
юго-восточном побережье Черного моря, но моя мать гречанка, а отец принял
галилейское крещение,
празднуя когда-то в Иерусалиме Троицу. Однажды в Понте случились беспорядки изза
того, что
некоторые захотели принести императору жертвы перед синагогами. Тогда я уехал в
Рим и живу здесь в
квартале бедноты Авентина, как и многие другие, кто уже не верит, что следование
Закону Моисееву
освободит их от собственных грехов.
Прискилла вмешалась и пояснила нам: - Иудеи на той стороне реки больше всех
ненавидят нас,
ибо язычники, к которым они прислушиваются, охотнее выбирают наш путь, считая
его более легким. Я
не знаю, действительно ли наш путь легче, но с нами Божья милость и тайное
знание.
Акила и Прискилла оказались на редкость приятными людьми. В них не
чувствовалось
свойственного почти всем евреям высокомерия. Клавдия призналась, что она и
тетушка Паулина
слушали их проповеди и считали обоих супругов искренними и честными. Каждый, кто
хотел, мог
прийти к ним и поговорить, причем многие после этого очень менялись и сами
начинали
проповедовать. Непосвященные не допускались лишь на христианскую трапезу,
объяснили мне, но эта
трапеза не имеет ничего общего с сирийскими и египетскими таинствами, давно уже
известными в
Риме.
Они рассказывали, что перед их Богом все равны - рабы и свободные, богатые
и бедные, умные и
глупые - и что всех людей они считают своими братьями и сестрами. Я верил не
всему, что они
говорили: уж слишком они испугались, услышав, что отец и Паулина Плавция
покинули их. Клавдия
утешала Акилу и Прискиллу, уверяя, что Паулина, конечно же, поступила так не по
внутреннему
убеждению, а лишь для того, чтобы спасти репутацию своего мужа.
... Следующим утром я получил верховую лошадь и знак гонца, который
надлежало носить на
груди. Паулина вручила мне письмо к Авлу Плавцию, Клавдия горько заплакала, и я
пустился в путь по
военным дорогам через Италию и Галлию.
Глава 3
БРИТАНИЯ
Я достиг берегов Британии с наступлением зимы, и меня встретили бури,
туманы и ледяные
проливные дожди. Как известно любому, кто побывал в тамошних краях, они
производят на римлянина
странное впечатление. Здесь нет городов в привычном смысле этого слова, а климат
тут таков, что
человек, не умерший от воспаления легких, наверняка подхватит по меньшей мере
ревматизм, от коего
не избавится до конца своих дней - если только бритты не проломят ему череп
тяжеленной палицей с
шипами или не уволокут к своему жрецу друиду, имеющему обыкновение предсказывать
будущее
какому-нибудь своему соплеменнику по кишкам незадачливого римлянина. Все это мне
рассказывали
легионеры, прослужившие здесь уже по тридцать лет.
Авла Плавция я застал в лондинийской фактории, расположенной на берегу
бурной реки. В
Лондинии у него находилась главная квартира, потому что здесь было построено
несколько домов по
римскому образцу. Прочитав письмо жены, он не рассвирепел (чего я в глубине души
очень опасался),
а, напротив, громко захохотал, хлопая себя по ляжкам. Несколькими неделями
раньше он, оказывается,
получил тайное послание императора Клавдия, в котором его уведомляли, что он
заслужил право на
триумф. Теперь Авл Плавций был занят тем, что приводил в порядок свои дела в
Британии, чтобы с
наступлением нового года передать кому-нибудь командование и вернуться в Рим.
- Значит, я должен созвать всех наших родственников, чтобы осудить перед
ними мою добрую
женушку? - громыхал он, и от смеха слезы катились у него из глаз. - А как же мои
похождения здесь,
в Британии? Да хранят меня все боги, если Паулина проведает о них! Она же
выдерет мне последние
волосы! Ну нет, я вырубил тут почти все священные дубравы друидов, так что
хватит с меня всяких
божественных штучек, я уже сыт ими по горло. Слушай, юноша, я из собственного
кармана оплатил
целый корабль скульптур римских богов, мечтая о том, чтобы эти проклятые бритты
наконец перестали
приносить свои мерзкие человеческие жертвы. И что же? Первое, что они сделали,
это расколошматили
красивейшие терракотовые статуэтки, а потом снова схватились за свои палицы.
Нет-нет, наши римские
суеверия - это детские игры в сравнении с тем, что я увидел здесь. Обвинение
Паулины явно
состряпано моими дражайшими друзьями - сенаторами, которые опасаются, что я
слишком разбогател
за четыре года командования четырьмя легионами. О боги! Как будто в этой стране
можно обогатиться!
Деньги Рима проваливаются здесь, как в Тартар [Тартар - царство мертвых.]! Да
ведь Клавдий
вынужден разрешить мой триумф только затем, чтобы в Риме подумали, будто
Британия наконец-то
умиротворена. А на самом деле мятеж тут вспыхивает за мятежом. Не успеют убить в
честном бою
одного из их царей, глядь - а на его месте другой, и ему наплевать и на
заложников, и на клятвой
скрепленные договоры. Или вдруг заявится сюда соседнее племя, опустошит край,
который нам только
что покорился, да вдобавок вырежет весь наш гарнизон. И, к сожалению, бриттов
нельзя разоружить до
конца, потому что оружие им нужно, чтобы воевать друг с другом. Клянусь
Юпитером, я бы с большим
удовольствием вернулся в Рим без всякого триумфа, только бы не видеть эту
покинутую всеми богами
землю.
Он вдруг сделался серьезным, строго взглянул мне в глаза и спросил:
- Неужели в Риме уже пошли разговоры, что в мою честь будет триумф? Иначе
зачем бы это
молодому воину добровольно мчаться сюда? Ты, конечно же, надеешься снять сливки,
приняв участие в
триумфальных празднествах!
Глубоко уязвленный, я отвечал, что не имел ни какого представления об этом;
в Риме же,
наоборот, склоняются к мнению, что Клавдий из зависти ни когда не одобрит
триумфа по поводу побед
в Британии, ибо он сам был некогда удостоен этой чести.
- Я приехал, чтобы овладеть военным искусством под началом прославленного
полководца, -
сказал я. - Конные забавы в Риме мне уже поднадоели.
- Знаешь, здесь тебя не ждут арабские скакуны и золотые финтифлюшки, -
грубо отрезал Авл.
- И тут нет теплых постелей и услужливых банщиков. Зато в здешних лесах ты
вдоволь наслушаешься
боевых воплей размалеванных голубой краской варваров. В этой стране римлянина
ежедневно
поджидают засады, вечный насморк, неизлечимый кашель и постоянная тоска по дому.
Но его мрачные предупреждения оказались просто цветочками по сравнению с
тем, что мне на
самом деле пришлось испытать за два года, проведенных в Британии. Авл Плавций
продержал меня еще
несколько дней в своем штабе, чтобы проверить мое происхождение, узнать все
последние римские
сплетни да заодно на местности показать особенности британского рельефа, к
которому успели уже
приспособиться его легионы. Потом он даже подарил мне кожаный панцирь, коня и
оружие, снабдив
все это дружеским советом:
- Приглядывай за конем как следует, сынок, не то эти головорезы бритты тут
же сопрут его.
Сами-то они воюют на боевых колесницах, потому что их малорослые лошади не
годятся для
кавалерии. Политика Рима и военная стратегия требуют от нас союза с британскими
племенами,
поэтому мы тоже иногда разъезжаем на таких колесницах. Но не вздумай доверять
хоть кому-нибудь из
бриттов и никогда не поворачивайся к нему спиной. Помни, что они любым способом
стремятся
заполучить наших сильных, выносливых коней, чтобы создать собственную кавалерию.
Своей победой
в Британии Клавдий обязан слонам - ведь прежде ни один местный дикарь их и в
глаза не видел. Эти
гиганты растаптывали укрепления и приводили в ужас лошадей боевых колесниц.
Однако вскоре
бритты наловчились ослеплять слонов дротиками и забрасывать их горящими
факелами; к тому же
лопоухие плохо переносили здешний климат. Последний слон сдох от чахотки что-то
около года назад.
Я, пожалуй, отправлю тебя в легион Флавия Веспасиана, сынок. Он - мой самый
надежный командир
и верный легат. Правда, немного тугодум, но зато спокойный и осмотрительный.
Происхождение его
весьма скромное, в обращении он грубоват и простоват, но человек чести. В
полководцы ему не
выбиться, однако солдатскому делу ты у него обучишься, если и впрямь ты сюда за
этим пожаловал.
Флавия Веспасиана я нашел на берегу разлившейся Антоны, где стоял тогда его
легион, только
что получивший приказание рыть укрепления. Флавий оказался человеком лет сорока,
ладно
скроенным, с широким лбом и добродушной складкой вокруг рта. Надо сказать,
произвел он на меня
более благоприятное впечатление, чем я ожидал, когда слушал пренебрежительную
характеристику,
данную ему Авлом Плавцием. Веспасиан с удовольствием шутил и первым смеялся над
своими
неудачами, которые, по правде говоря, другого могли бы заставить плакать и
проклинать все на свете.
Ближайшее его окружение, как мне показалось, относилось к нему уважительно, но
не льстиво. Хитро
посмотрев на меня, он воскликнул:
- Эге, наконец-то Фортуна улыбнулась и нам! Не зря же на подмогу мне из
самого Рима
примчался такой моложавый полководец! Уж он-то точно добудет себе и нам славу в
британских топях
и лесах! Просто глазам своим не верю! Ну-ка, признавайся, что привело тебя
искать защиты под
крылышком моего орла?.. Если, конечно, ты хочешь, чтобы мы лучше поняли друг
друга.
Узнав же поподробнее о моей семье и связях в Риме, он, что-то прикинув,
открыто заявил, что ему
от моего присутствия ни холодно, ни жарко.
По природной доброте своей Флавий Веспасиан решил не сразу, а постепенно,
шаг за шагом
приучать меня к тяготам и лишениям солдатской жизни. Поначалу он стал брать меня
с собой в
инспекционные поездки по войскам, чтобы познакомить с местными условиями, да
иногда диктовал
свои рапорты Авлу Плавцию, так как сам был слишком ленив для писания деловых
бумаг. Когда же он
убедился, что мне известно, где у коня хвост, а где грива, и с какого боку носят
меч, Веспасиан
отправил меня к одному из фортификаторов легиона, чтобы я выучился строительству
деревянных
укреплений.
Наш отдаленный гарнизон не насчитывал даже полной манипулы. Часть
легионеров ходила на
охоту и заботилась о пропитании, другая валила деревья, а третья строила шанцы.
Перед отъездом
Веспасиан наказал мне строго следить за тем, чтобы люди тщательно ухаживали за
оружием, а охрана
была начеку и не бездельничала, ибо, как важно заявил мой командир, праздность
на военной службе -
это мать всех пороков и могила для дисциплины.
Уже через пару дней мне здорово надоело без толку бродить по лагерю, и я
был сыт по горло
незатейливыми шутками старых легионеров. Тогда я взял топор и отправился валить
деревья. Когда
солдаты заколачивали сваи, я вместе со всеми брался за канат копра и
присоединялся к общему хору.
По вечерам я иногда приглашал своих центурионов и фортификатора на чашу вина,
которое втридорога
продавал маркитант, но чаще я проводил время у лагерного костра, где ел с
простыми легионерами их
обжигающее незамысловатое варево. Я возмужал, огрубел, научился сквернословить и
уже не обращал
внимания, когда надо мной подтрунивали, спрашивая, давно ли у меня обсохло
молоко на губах.
В нашем гарнизоне насчитывалось двадцать галльских кавалеристов. Увидев,
что я не собираюсь
соперничать с ним и командовать его людьми, их начальник как-то предложил мне
поучаствовать в
вылазке и захватить в плен моего первого бритта. Мы переправились через реку и
поскакали к далеко
отстоящему городку, жители которого пожаловались римлянам на набеги соседнего
племени. Горожане
попрятали свое оружие в хлевах и навозных кучах, но ветераны, сопровождавшие
нас, были
сноровистыми в таких делах и легко отыскали его. Отобрав оружие, они разграбили
поселение, забрали
все зерно и угнали часть скота. Мужчин, пытавшихся защитить свой скарб,
легионеры безжалостно
убивали, потому что, как пояснили мне, рабы из бриттов получаются никудышние.
Женщин, не
успевших укрыться в лесу, солдаты, весело гогоча, деловито и буднично
насиловали.
Это бессмысленное и беспощадное разграбление напугало меня, но предводитель
кавалеристов
только смеялся и советовал мне не терять головы и держать меч наготове. Просьба
поселян о защите
городка не что иное, как обычная ловушка, уверял он, об этом говорит
припрятанное оружие, найденное
нами. И действительно: на рассвете размалеванные голубым бритты, громко крича,
со всех сторон
пошли на приступ селения.
Они надеялись застать нас врасплох, но мы ждали нападения и без труда
отразили атаку легко
вооруженных варваров, у которых не было таких, как у наших легионеров, тяжелых
мечей и крепких
щитов. Ветераны, которые вчера опустошили поселение и чьи злодеяния я решил
вовек не прощать,
вдруг заботливо сомкнулись вокруг меня и взяли под свою защиту.
Когда бритты пустились наутек, они бросили одного своего воина, раненного в
колено. Он
опирался на кожаный щит и, размахивая мечом, дико кричал. Ветераны принялись
подталкивать меня в
спину и, смеясь, подбадривать:
- Вот он, первый! Иди же, убей своего первого бритта, малыш!
Раненый бритт нанес мне слабеющей рукой удар, но я ловко уклонился от него
и замахнулся сам;
мечи наши с лязгом скрестились... И вот уже мой длинный кавалерийский меч с
хрустом вошел в его
горло, и бритт, хрипя и давясь кровавой пеной, упал навзничь. Я не выдержал и
отвернулся; меня
начало рвать. Устыдившись своей слабости, я вскочил в седло и присоединился к
галлам, которые
преследовали по лесу бегущего противника до тех пор, пока не раздались призывные
звуки горна. Мы
покинули поселение, готовые к отражению второй атаки, потому что наш центурион
считал, что бритты
еще не разбиты окончательно.
Дорога оказалась для нас трудной: нам приходилось гнать скот и тащить за
собой плетеные
корзины с зерном. Бритты тревожили нас еще несколько раз, и я почувствовал себя
немного увереннее,
когда мне пришлось не убивать раненого, а защищать собственную шкуру. Я даже
пытался помогать
другим, хотя так и не проникся уверенностью в том, что войну мы ведем
благородными методами.
Вскоре наш отряд начал переправляться через реку, и при этом выяснилось,
что мы потеряли двух
человек и коня; многие воины были ранены. Смертельно усталый я отправился спать
в свою палатку, но
время от времени в страхе просыпался, ибо мне чудились воинственные вопли
бриттов в лесу.
На следующее утро все принялись делить добычу. Я не хотел участвовать в
этом, однако
командир кавалеристов окликнул меня и стал нахваливать: я, мол, держался
молодцом и даже весьма
ловко размахивал мечом - особенно тогда, когда мне удавалось открыть глаза; а уж
орал я от страха не
хуже любого бритта. Поэтому, заключил он, у меня такие же права на долю в
добыче, как и у
остальных. И тут ветераны вытолкнули вперед девочку-подростка со связанными за
спиной руками и
сказали, ухмыляясь:
- А вот это твоя доля, малыш, чтобы ты не скучал и не задумал сбежать от
нас.
Я пришел в ужас и вскричал, что не имею ни малейшего желания возиться с
рабыней, но солдаты
лишь скалили зубы, прикидываясь простачками:
- Знаешь, если ее возьмет себе кто-то из нас, грубиянов, она тут же, стоит
только развязать ей
руки, воткнет ему кинжал в брюхо. А ты - человек благородный, обходительный,
умеешь
разговаривать с женщинами, даже, как мы слышали, по-гречески понимаешь, так что
девчонке ты как
пить дать понравишься больше любого из нас.
Пихая друг друга кулаками и перемигиваясь, они убеждали меня, обещая по
первому же зову
прийти мне на помощь и вообще обучить обращению с такими рабынями. Перво-наперво
девчонку
нужно колотить по утрам и вечерам, чтобы выбить из нее всю дурь, посоветовали
они, а потом
добавили еще кое-что - доверь я эти их слова бумаге, она наверняка покраснела бы
от смущения. Я,
однако, продолжал отказываться, и тогда они сокрушенно покачали головами и
заявили, пожав
плечами:
- Что ж, значит, нам не остается ничего другого, как уступить ее за пару
динаров маркитанту. Ну
а что из этого выйдет, можешь себе представить.
Я бы никогда не простил себе, если бы эта пере пуганная девчонка попала к
алчному маркитанту и
превратилась в лагерную шлюху. Скрепя сердце я пробормотал, что согласен взять
ее в качестве своей
доли добычи. Затем я выпроводил ветеранов из палатки, сел напротив пленницы и
стал разглядывать ее.
Детское, все в синяках лицо, ярко-рыжие спутанные волосы, что космами падали на
лоб. Она искоса
бросала на меня мрачные взгляды и очень напоминала маленького британского
жеребенка.
Я рассмеялся, разрезал ножом ее путы и жестами приказал ей умыться и
причесаться. Девчонка
потерла затекшие запястья и что-то негромко спросила. Я понял, что мне придется
обратиться за
помощью к фортификатору, который немного говорил на языке бриттов, и попросить
его поработать
толмачом. Он посмеялся над моими затруднениями и легко выяснил, что девчонка
невредима и здорова.
Услышав свое родное наречие, она, похоже, несколько приободрилась. Некоторое
время они оживленно
переговаривались, после чего фортификатор объявил:
- Она не желает ни умываться, ни причесываться, потому что боится и не
доверяет тебе. Она
клянется именем богини зайцев, что если ты к ней притронешься, она тут же убьет
тебя.
Я вовсе не собирался прикасаться к ней и вообще решил держаться подальше от
навязанной мне
гостьи. Фортификатор сказал, что, пожалуй, не плохо было бы дать ей вина.
- Она быстро опьянеет, ибо дикие бритты не привыкли к вину, и ты сможешь
делать с ней все,
что вздумаешь. Только смотри, сам не напейся, а то она, как только протрезвеет,
сразу перережет тебе
глотку. Тут у нас уже было такое, когда один кожевник сдуру напился в обществе
такой вот милой
дикарки.
Я нетерпеливо повторил, что у меня и в мыслях нет трогать ее, но
фортификатор все же
предложил связать пленницу - иначе, мол, она при первом же удобном случае задаст
стрекача.
- Я бы не пожелал себе ничего лучшего, - заявил я. - Объясни ей, что
сегодня ночью я отведу
ее на границу лагеря и отпущу на все четыре стороны.
Фортификатор покачал головой и сказал, что давно подозревал у меня
слабоумие - еще с тех пор,
как я добровольно надрывался вместе с легионерами в лесу; но он, конечно, не
думал, что дело обстоит
настолько плохо. Он снова поговорил с девчонкой, а потом сказал:
- Она не верит тебе. Она думает, что ты поведешь ее в лес, чтобы она стала
посговорчивей. Но
даже если ей и удастся сбежать от тебя, как лисе, все равно ее поймают бритты из
другого племени,
говорит она, и будут держать заложницей, потому что твоя красотка не из этих
краев. Кстати, зовут ее
Лугунда.
И вдруг глазки у фортификатора как-то странно забегали. Он облизнул губы и
нерешительно
предложил мне:
- Слушай, я дам тебе за эту девку два серебряных, и ты навсегда от нее
избавишься.
Девчонка перехватила его взгляд, стремительно бросилась ко мне и так
уцепилась за мою руку,
словно я был ее единственной опорой и защитой на целом свете. Одновременно она
выкрикнула
несколько слов на своем гортанном наречии. Фортификатор громко рассмеялся и
перевел:
- Она утверждает, будто ты превратишься в жабу, если вздумаешь приставать к
ней. Но сначала
ее соплеменники выпустят тебе кишки и воткнут в задницу раскаленный прут.
Послушай, если ты не
дурак, уступи девку за разумную цену более опытному человеку.
На какое-то мгновение я было поддался соблазну подарить ее фортификатору,
но потом в который
уже раз принялся терпеливо объяснять Лугунде, что не причиню ей вреда, а просто
почищу ее как
британского пони. Ведь даже им расчесывают патлы на лбу и в холодные ночи
укрывают попоной.
Я брал в этом пример со старых легионеров, которые часто прогоняли скуку,
возясь с животными
и балуя их; а девчонка, что ни говори, все-таки лучше собаки, к тому же она
сможет обучить меня
наречию бриттов.
Все это я высказал фортификатору, хотя и не был уверен, что тот верно
перевел мои слова. Я
вообще сомневался в его познаниях и думал, что ему не удалось передать то, что я
хотел сказать. Я
подозреваю, он объяснил Лугунде, будто прикоснуться к ней - это для меня все
равно что заняться
любовью с ослицей. Во всяком случае она отпустила мою руку, нагнулась к ушату и
принялась с
остервенением тереть лицо, как бы стараясь доказать, что она вовсе не ослица.
Я попросил фортификатора выйти, а Лугу
...Закладка в соц.сетях
