Жанр: История
Императорский всадник 1. Императорский всадник
...редоставь мне самому уладить это
дело.
Позднее я слышал краем уха, что он послал Сенеке тысячу золотых, или,
говоря иначе, сто тысяч
сестерциев. По моему разумению, это было слишком много, однако, как ни странно,
Сенека вовсе не
казался оскорбленным. Правда, со мной он стал обходиться еще любезнее и
предупредительнее, как бы
показывая, что прощает эту неприличную выходку, которая и в голову-то могла
прийти только
выскочке.
Я уже несколько месяцев работал помощником Сенеки в преториате. Он,
несомненно, бывал
справедлив в своих судебных решениях, всегда тщательно продуманных. Ни одному
адвокатукраснобаю
ни разу не удалось обмануть его, поскольку Сенека и сам был выдающимся
оратором. Тем
не менее некоторые из проигравших свои процессы стали распространять слухи,
будто он часто и
охотно брал взятки. Впрочем, подобные разговоры ходили о любом преторе. Сам
Сенека утверждал, что
никогда не принимал подарков до начала слушания дела.
- Согласись, однако, - добавлял он, - что если выигравший тяжбу о праве на
владение
поместьем в миллион сестерциев желает отблагодарить судью, то это совершенно
естественно, ибо ни
один служащий не проживет на жалованье, оплачивая вдобавок бесплатные
представления в театре.
И снова пришла весна. Свежая зелень, теплое солнышко и доносящиеся отовсюду
звуки цитр
уводили наши мысли от сухих и нудных юридических текстов в страну легкомысленных
строк Овидия
и Проперция, и все чаще я размышлял о том, как же мне поступить с Клавдией. В
конце концов я
решил, что помочь мне может только Агриппина - женщина разумная и справедливая.
Ни с тетушкой
Лелией, ни тем более с Туллией я бы не посмел завести разговор о Клавдии. В один
из чудесных
вечеров, когда над Римом плыли пышные розовые облака, мне наконец повезло. Нерон
взял меня с
собой в сады на Пинции, и там мы встретили его мать, которая наставляла
садовников перед весенними
работами. Глаза ее лучились счастьем - как всегда, когда она видела своего
прекрасного сына. Меня
же она по-матерински заботливо спросила:
- Что с тобой, Минуций Манилиан? Мне кажется, тебя гнетут какие-то тайные
заботы. Взор твой
устремлен в землю, и ты как будто не осмеливаешься прямо посмотреть на меня.
Я набрался храбрости и поднял на нее глаза. Взгляд ее был ясен и
проницателен, как у богини.
Запинаясь, я проговорил:
- Позволишь ли ты посоветоваться с тобой об одном деле, которое тяготит
меня?
Агриппина кивнула. Мы с ней отошли подальше от садовников и склонившихся
над цветочными
клумбами рабов, и она попросила меня быть откровенным и ничего не опасаться. Я
завел речь о
Клавдии, и уже при первых моих словах Агриппина резко выпрямилась, хотя ни один
мускул не
дрогнул на ее лице.
- Репутация Плавции Ургуланиллы всегда была сомнительной, - проронила она.
- В дни моего
детства я даже была с ней знакома, хотя многое бы дала, чтобы никогда не видеть
ее. Как же так
случилось, что ты свел знакомство с подобной девицей? Насколько мне известно,
она не имеет права
даже показываться внутри городских стен. Разве эта бесстыдница не пасет овец
где-то в поместье Авла
Плавция?
Я объяснил, как мы познакомились, и попытался было продолжить свой рассказ,
однако
Агриппина засыпала меня новыми вопросами, чтобы, как она пояснила, лучше
вникнуть в суть дела.
Все же мне удалось вставить:
- Мы любим друг друга и хотели бы пожениться, если бы знали как к этому
подступиться.
- Минуций, на таких девушках не женятся, - отрезала Агриппина.
Я начал расхваливать Клавдию, но собеседница уже едва меня слушала. С
навернувшимися на
глаза слезами она смотрела на заходящее над Римом багровое солнце, и мне
показалось, что слова мои
ее тронули. Вдруг она перебила меня и спросила:
- Ты уже спал с ней? Говори, как есть.
Я не мог скрыть правды, но немного покривил душой, сказав, будто мы
счастливы и хорошо
понимает друг друга, хотя с тех пор, как мы принялись ссориться, это было не
совсем так. Я робко
поинтересовался, нельзя ли устроить удочерения Клавдии каким-нибудь
добропорядочным семейством.
- Бедный Минуций, и зачем ты только во все это ввязался? - с сочувствием
ответила Агриппи
на. - В целом Риме ты не найдешь ни одного почтенного семейства, которое было бы
готово заплатить
положенную высокую цену за ее удочерение. Клавдий, конечно, позволяет этой
девице носить свое имя,
но доброй славы оно ей никогда не прибавит.
Я попытался что-то объяснить, однако Агриппина была непоколебима.
- Я покровительница сословия всадников, и мой долг заботиться о твоем
благе, а вовсе не о том
бедном легкомысленном создании. Ты даже не представляешь, что рассказывают о
твоей подружке, и я
вовсе не собираюсь открывать тебе глаза, поскольку голос плоти заглушает у тебя
голос рассудка и ты
все равно мне не поверишь. Но я обещаю, что позабочусь о тебе.
Я растерянно сказал, что она неправильно меня поняла, что Клавдия вовсе не
легкомысленна и не
порочна и что я никогда и не помышлял жениться на ней. Признаюсь, Агриппина была
очень терпелива.
Она подробно выспросила, чем мы занимались вдвоем с Клавдией, разъяснила, как в
любовных утехах
отличить истинную добродетель от развращенности и дала мне понять, что Клавдия
гораздо опытнее
меня.
- Божественный Август, как ты знаешь, отправил в ссылку Овидия, который в
своих
безнравственных книгах пытался доказать, что любовь - это искусство, - говорила
она. - Не
сомневайся в своем решении! Такие забавы бывают только в публичном доме, и
лучшее доказательство
моей правоты - это то, что ты, Минуций, не в силах прямо глядеть мне в глаза!
Беседа наша была очень тягостной, но у меня словно гора свалилась с плеч
после того, как я
доверился умной и благородной Агриппине. Я радостно поспешил из города, чтобы
тотчас сообщить
Клавдии, что судьба наша в надежных руках. До этого я ничего не говорил ей о
своем намерении, чтобы
не будить в ней напрасных надежд.
Но когда рассказал ей о своем разговоре с Агриппиной, Клавдия от страха так
побледнела, что на
посеревшей коже отчетливо выступили почти незаметные обычно веснушки.
- Ах, Минуций, Минуций, что ты натворил! - простонала она. - Или ты совсем
лишился
разума?
Я очень обиделся, потому что она упрекала меня за поступок, который казался
мне разумным и
необходимым и на который я решился исключительно ради нее. Ведь нужно было
набраться не малой
храбрости, чтобы заговорить о таких щекотливых вещах с первой матроной Рима. Я
запальчиво спросил
Клавдию, почему столь раздражает ее благородная Агриппина, но она не ответила, а
продолжала
сидеть, словно пораженная громом, безвольно уронив руки на колени и даже не
удостоив меня
взглядом.
Ласками мне тоже не удалось вызвать ее на разговор. Она быстро выпроводила
меня, и я в конце
концов пришел к выводу, что ее поведение объясняется неким проступком, тяготящим
ее совесть, о
коем она не может или же не хочет рассказать мне. Единственное, чего я добился
от нее на прощание,
было заявление, что бессмысленно объяснять мне что-либо, если я настолько
простодушен, что
доверился женщине вроде Агриппины.
Я покинул Клавдию в крайней степени раздражения, бормоча, что вот, мол, все
и закончилось, а
ведь когда-то нам было хорошо, и если бы не ее вечные причитания о будущем и о
супружестве, то... Но
не успел я пройти и нескольких шагов, как она показалась на пороге своей хижины
и крикнула мне
вслед:
- Неужели мы так и расстанемся, Минуций? И у тебя не найдется для меня
доброго слова? Ведь
мы, наверное, никогда больше не увидимся!
Раздосадованный тем, что она не отвечала на мои ласки, как это бывало при
наших прежних
примирениях, я зло проговорил:
- Клянусь Геркулесом, что я постараюсь никогда не встречаться с тобой!
Вступив на мост через Тибр, я уже раскаивался в своих словах, но гордость
не позволила мне
вернуться.
Незаметно миновал месяц. В один из дней Сенека отвел меня в сторону и
сказал:
- Тебе уже двадцать лет, Минуций Лауций, а значит, настала пора ради
удачной будущей
карьеры на месте познакомиться с тем, как управляются провинции. Моему младшему
брату, как тебе
должно быть известно, за особые заслуги доверили на несколько лет провинцию
Ахайя [Ахайя - этим
именем римляне обозначали обыкновенно всю Грецию.]. И вот он написал мне, что
нуждается в комнибудь,
кто сведущ в законодательстве и к тому же обладает военным опытом. Ты
еще молод, но я
успел хорошо узнать тебя и думаю, что ты справишься. Кроме того, твой отец был
со мной необычно
щедр, и я чувствую себя обязанным отличать тебя и давать тебе возможность
выдвинуться. Поезжай
туда как можно скорее. Сначала доберись до Брундизия [Брундизий - город на
Адриатическом море, в
древности обычный пункт для переправы в Грецию], а там садись на первый же
корабль в Коринф.
Я понял, что это было уже не дружеское пожелание, а приказ, и немного
расстроился, хотя и
осознавал, что молодого человека моего возраста и не могли направить в какоенибудь
более
интересное место. Коринф - жизнерадостный город, и неподалеку от него находятся
старые Афины.
Во время служебных поездок я наверняка смогу увидеть все достопримечательности
Эллады. Ну а
после возвращения, спустя несколько лет, я получу самостоятельную
государственную должность,
несмотря на то, что мне не исполнится еще и тридцати. Поэтому я почтительно
поблагодарил Сенеку и
сразу же занялся сборами в дорогу.
Откровенно говоря, это назначение подоспело как нельзя более кстати. В Риме
стало известно, что
британские племена вновь поднялись, чтобы проверить, каков Осторий будет в деле.
Веспасиан,
разумеется, знал, что следует предпринять, но новый военачальник еще не освоился
в Британии, и я
очень опасался, что меня вновь могут послать туда, куда я вовсе не расположен
был возвращаться. Даже
соплеменники Лугунды, люди мирные и терпимо относящиеся к Риму, начали
пощипывать наши
войска, расквартированные по берегам пограничной реки, и меня пугала мысль о
необходимости
воевать с родней моей бывшей пленницы.
Я по-прежнему полагал, что Клавдия обошлась со мной очень скверно и
несправедливо, однако
все же решил перед отъездом непременно с ней попрощаться и как-то утром
отправился на другую
сторону Тибра. К моему удивлению, хижина Клавдии оказалась запертой и пустой, и
никто не ответил
на мой стук; овечьего стада тоже нигде не было видно. Я заглянул в поместье Авла
Плавция, чтобы
справиться о девушке. Меня приняли холодно; казалось, никто ничего не знал. Мне
даже показалось,
что ее имя находилось под запретом.
В волнении я поспешил обратно в город и разыскал в доме Плавция тетушку
Паулину. Она была в
своем неизменном трауре, и на этот раз вы глядела еще более заплаканной, чем
обычно; говорить о
Клавдии она наотрез отказалась.
- Чем меньше ты будешь спрашивать о ней, тем лучше, - сказала она и
неприязненно
посмотрела на меня. - Клавдия попала из-за тебя в беду... впрочем, рано или
поздно это все равно бы
случилось. Ты молод, и я не могу поверить, что ты ведаешь, что творишь, но и
прощать тебя я тоже не
желаю. Я стану молиться Богу, чтобы он отпустил тебе твои грехи.
От такой таинственности меня охватили страх и недобрые предчувствия. Я не
знал, что и думать.
Я все так же считал, что ни в чем не виноват, ибо то, что было между мною и
Клавдией, произошло по
ее доброй воле, но я понимал, что время уходит и что надо действовать.
Переодевшись, я отправился во дворец. Надо было попрощаться с Нероном,
который искренне
завидовал тому, что я смогу собственными глазами увидеть все красоты Эллады.
Желая лишний раз
выказать мне свою привязанность, он взял меня под руку и отвел к матери,
несмотря на то, что
Агриппина и мрачный Паллас сидели над счетными книгами. Паллас слыл самым
богатым человеком
Рима. Он был настолько высокомерен, что никогда не разговаривал со своими
рабами, а приказы
отдавал им мановением руки, и слуги должны были тотчас разгадать желание
господина.
Для Агриппины наш визит был, конечно, некстати, но при виде Нерона она по
обыкновению
просияла. Она пожелала мне успехов, предостерегла от легкомысленных поступков и
выразила
надежду, что я, переняв все лучшее из греческих обычаев, вернусь домой добрым
римлянином.
Я что-то невнятно пробормотал, посмотрел ей в глаза и сделал просительный
жест. Она тут же
поняла меня. Заносчивый Паллас не удостоил меня даже взглядом, он лишь
недовольно пошуршал
своими папирусами и записал пару цифр на восковой дощечке. Агриппина
посоветовала Нерону
поучиться у Палласа искусству сложения чисел и провела меня в соседний зал.
- Лучше, чтобы Нерон не слышал нашего раз говора, - заметила императрица. -
Он еще совсем
ребенок, хотя и носит тогу взрослого мужчины.
Это было не так. Нерон однажды сам хвастался мне, что переспал с какой-то
рабыней и - потехи
ради - развлекся с мальчиком. Но сказать об этом его матери я, ясное дело, не
мог. Агриппина
некоторое время рассматривала меня безмятежным, ясным взором, а потом вздохнула
и проговорила:
- Ты, конечно, хотел услышать о Клавдии. Я не желала бы тебя
разочаровывать, так как отлично
знаю, насколько тяжело воспринимаются в юности подобные вещи, и все же для тебя
будет лучше во
время прозреть, хотя я, возможно, и сделаю тебе больно. Я велела следить за
Клавдией. Ради твоего
благополучия мне нужно было узнать правду о ее поведении. Меня не обеспокоило,
что она нарушала
строгий запрет и входила в город, и мне было безразлично то, что она вместе с
рабами участвует в
известных тебе не совсем пристойных тайных трапезах; но я не могла простить ей,
что она без
надлежащего врачебного осмотра продается под римскими стенами за пару медяков
всем проезжим -
пастухам и им подобным.
Это обвинение было настолько ужасным и невероятным, что у меня перехватило
дыхание.
Агриппина сочувственно посмотрела на меня и продолжала:
- Дело было без особой шумихи рассмотрено гражданским судом, и поверь мне,
нашлось
достаточно свидетелей, чьих имен я не буду сейчас называть, чтобы не вгонять
тебя в краску. Из
милосердия к ней Клавдия не понесла положенного наказания. Ее не били плетьми и
ей даже не
остригли волосы. Клавдию поместят в закрытый дом в одном маленьком городке, где
она сможет
поучиться нравственности. Я не назову тебе это место, чтобы ты не наделал
глупостей. Если же по
возвращении из Греции ты захочешь ее повидать, то я устрою вам встречу - при
условии, однако, что
она исправилась. Ты же должен дать мне обещание, что прежде не попытаешься
искать ее. Ну же, я
жду!
Слова ее казались настолько непостижимыми, что у меня закружилась голова и
задрожали колени.
Непроизвольно я стал припоминать все мои свидания с Клавдией, ее ласки, ее
страстный шепот... Да,
она была намного опытнее меня. Агриппина коснулась моей руки и предостерегающе
покачала
головой:
- Проверь себя, Минуций. Ведь только юношеское тщеславие не дает тебе
сознаться в том, что
ты был коварно обманут. Учись на собственных ошибках и впредь не доверяй падшим
женщинам и их
нежным словам. Твое счастье, что ты во время вырвался из ее тенет, обратившись
ко мне. Хоть в этом
ты действовал с умом!
Прекрасное лицо Агриппины было невозмутимо. Ни тени сомнения, ни следа
растерянности не
заметил я на нем. Она погладила меня по щеке и попросила:
- Погляди-ка мне в глаза, Минуций Лауций, и ответь: кому ты веришь больше -
мне или этой
грубой девочке, беззастенчиво воспользовавшейся твоей слепой доверчивостью?
И здравый смысл, и все мои смятенные чувства подсказывали мне, что этой
доброй женщине,
супруге императора, я должен доверять больше, чем Клавдии. Я опустил голову,
желая скрыть горячие
слезы разочарования, что потекли из моих глаз. Агриппина привлекла меня к своей
теплой груди, и я,
несмотря на невыносимую душевную боль, вдруг почувствовал во всем своем теле
такой жаркий
трепет, что мне сделалось ужасно стыдно.
- Не благодари меня сейчас, не стоит, хотя поверь, я очень выручила тебя, -
прошептала
Агриппина мне на ухо; я ощутил ее теплое дыхание и задрожал еще сильнее. - Я
знаю, позже,
хорошенько все обдумав, ты непременно скажешь мне спасибо, потому что я спасла
тебя от самой
страшной и мерзкой опасности, которая только может подстерегать юношу, когда он
становится
мужчиной.
Из опасения перед соглядатаями она отстранила меня и еще раз одарила мягкой
улыбкой. Я был
разгорячен, и лицо мое было мокро от слез, так что мне никому не хотелось
попадаться на глаза.
Агриппина указала мне черный ход, и я с опущенной головой побрел по мощенному
белым камнем
крутому переулку Богини Победы.
Глава 5
КОРИНФ
Коринф известен всем без исключения, он самый жизнерадостный и веселый из
всех городов; так,
во всяком случае, уверяют его жители. Двести лет назад Муммий разрушил его до
основания, но в наши
дни благодаря дальновидности Божественного Юлия Цезаря восставший из пепла город
вновь населяют
около полмиллиона человек, приехавших сюда из всех стран мира. От акрополя и до
самых городских
стен с утра до позднего вечера улицы Коринфа ослепительно сияют под лучами
щедрого солнца, и
молодой человек, которого снедает душевное беспокойство, быстро излечится от
своей тоски среди
пестрой разноязычной толпы.
Мой слуга Геракс напротив, должно быть, частенько клял себя за то, что со
слезами на глазах
умолял меня на невольничьем рынке в Риме купить его. Он умел читать и писать,
разминать суставы,
стряпать, торговаться в лавках и говорить по-гречески и на ломаном латинском. Он
просил меня не
слишком сбивать его цену, поскольку хозяин, мол, вынужден расстаться с ним лишь
по горькой
необходимости, из-за несправедливого судебного приговора, который довел этого
богатого человека
едва ли не до разорения. Я, конечно, сразу сообразил, что Гераксу пообещали
комиссионные, если ему
своим краснобайством удастся удержать высокую цену, но в тогдашнем моем
состоянии я не был
расположен торговаться.
Конечно, же, Геракс надеялся получить молодого и дружелюбного хозяина и
боялся, что может
очутиться в убогом доме, полном скряг. Моя меланхолия и неразговорчивость
постепенно приучили его
к молчаливости, хотя ему приходилось очень тяжко, ибо по природе своей он был
болтуном. Даже
приятное морское путешествие не помогло мне рассеяться, и я по-прежнему не желал
ни с кем
разговаривать и отдавал Гераксу приказы лишь жестами, на манер Далласа.
Прислуживал он мне весьма
усердно - может, опасался, что я, будучи нелюдимом, отвожу душу поркой рабов.
Геракс родился и воспитывался невольником. Сильным он не был, но я купил
его, во-первых, что
бы не тратить время на мучительные поиски, а во-вторых, оттого, что у него не
было видимых изъянов.
Он умудрился даже сохранить все зубы, хотя ему уже перевалило за тридцать.
Конечно, я допускал, что
у Геракса мог быть какой-то скрытый порок (недаром же от него хотели
избавиться), но я не мог
отправляться в дальний путь без слуги. Поначалу он был для меня сущим
наказанием, однако довольно
скоро я обучил его молчать и смотреть так же угрюмо, как и я, и с тех пор он
стал надлежащим образом
заботиться о моих вещах, платье и питании и даже научился аккуратно и без
порезов подстригать мою
все еще мягкую бороду.
В Коринфе ему уже доводилось бывать, и он устроил меня на ночлег неподалеку
от храма Нептуна
на постоялом дворе под названием "Судно и маяк". Он пришел в ужас от того, что я
не поспешил
первым делом в храм, чтобы принести благодарственную жертву за счастливый исход
опасного
морского путешествия, а тотчас отправился на форум, чтобы сообщить проконсулу о
своем прибытии.
Резиденцией проконсула в Ахайе служило огромное здание с порталом. Внешний
двор окружала
стена с домиком стражи. Оба легионера, стоявшие на посту перед входом,
поплевывали сквозь зубы и
задирали проходящих девушек, прислонив к дереву свои щиты и копья. Они
насмешливо покосились на
мою узкую красную кайму, но внутрь пропустили без слов.
Проконсул Луций Анней Галлион принял меня одетым на греческий лад; он
благоухал
восточными ароматами, а на голове у него красовался венок из цветов, как если бы
он собирался на пир.
Проконсул произвел на меня впечатление человека добродушного. Он сразу велел
подать нам хорошего
вина и принялся внимательно читать письмо своего старшего брата Сенеки и другие
послания, которые
я передал ему как курьер сената. Я едва прикоснулся к моему кубку и тут же
отставил его в сторону,
ибо глубоко презирал тот мир, в котором, к несчастью своему, родился и от
которого с не давних пор не
ждал для себя ничего доброго.
Прочитав все письма, Галлион внимательно и серьезно посмотрел на меня.
- Я думаю, тогу тебе следует надевать только в дни судебных заседаний, -
осторожно
предложил он. - Не забывай, что Ахайя есть Ахайя. Ее цивилизация старше или во
всяком случае
несравненно духовнее римской. Греки живут по их собственным законам и сами
следят за
поддержанием порядка. Рим проводит в Ахайе политику невмешательства. Тут все
идет своим чередом,
а мы лишь следим за происходящим со стороны. Преступления против жизни здесь
редкость. Больше
всего забот нам доставляют, как и во всех портах, воры и мошенники. Амфитеатра в
Коринфе нет, зато
есть роскошный цирк с конными скачками. Каждый вечер в городе открыты театры.
Всякие прочие
удовольствия, так занимающие молодые умы, здесь тоже в избытке.
Я недовольно отвечал:
- Я приехал в Коринф не развлекаться, а делать карьеру.
- Конечно, конечно, - согласился Галлион. - Мой брат пишет об этом в своем
письме.
Пожалуй, тебе надо для начала доложить о себе командиру когорты нашего
гарнизона. Он из Рубриев,
так что будь с ним повежливей. Я поручаю тебе заниматься боеготовностью наших
войск, ибо солдаты
в последнее время совсем распустились. Позднее ты проведешь инспекции других
гарнизонов. Их тут
не так уж и много. В Афинах и прочих знаменитых и священных городах Греции лучше
не появляться в
военном облачении. Лохмотья философов там более к месту. Раз в неделю я
отправляю суд прямо перед
моим домом, и ты, разумеется, должен при этом присутствовать. Заседания
начинаются не ранним
утром, а только после полудня - ведь нужно придерживаться местных обычаев. А
теперь я хочу
провести тебя по дому и представить моему главному писцу.
Он был очень приветлив со своими подчиненными, и я, подражая ему, тоже
улыбался, знакомясь
со счетоводом, юристом, старшим сборщиком налогов Ахайи и римским уполномоченным
по торговле.
- Я с удовольствием поселил бы тебя прямо здесь, - сказал Галлион, - но
интересы Рима
требуют, чтобы ты подыскал себе жилье в городе, скажем, на хорошем постоялом
дворе или в чьемнибудь
доме. Так ты будешь ближе к коринфянам и сумеешь изучить их нравы и
познакомиться с их
нуждами и желаниями. Всегда помни о том, что в делах с Ахайей мы должны быть
крайне осторожны.
Сегодня к обеду я жду ученых и философов и с радостью пригласил бы и тебя, но
вижу, что ты устал с
дороги, да и кухня моя вряд ли тебе понравится, раз ты едва пригубил моего вина.
Отдохни,
познакомься с городом и зайди к Рубрию, когда тебе будет удобно. Можешь с этим
не спешить.
Под конец Галлион представил меня своей супруге. На ней были затканный
золотом греческий
плащ и сандалии из тесненной золотом кожи, а на голове, поверх искусно убранных
волос, ловко сидел
золотой же обруч. Она лукаво посмотрела на меня, на Галлиона, потом посерьезнела
и приветствовала
меня таким низким и печальным голосом, словно ее внезапно объяла мировая скорбь,
но вдруг зажала
рот ладошкой, прыснула и убежала.
Я решил, что рожденная в Испании Гельвия при всей своей красоте еще
совершенный ребенок.
Галлион подавил усмешку, проводил жену взглядом и затем подтвердил мою догадку:
- Да, Лауций, она слишком молода и не умеет исполнять те обязанности,
которые на нее
возлагает ее положение. К счастью, в Коринфе на это смотрят сквозь пальцы.
На следующий день я долго размышлял над тем, следует ли мне сообщить в
гарнизон о своем
прибытии и потребовать для себя коня и почетную стражу, на что я имел
неоспоримое право. Однако
прежде я все же решил познакомиться с моим начальником Рубрием. Скромность не
помешает,
подумал я, и надел полагающуюся по уставу кожаную безрукавку с серебряным орлом,
сапоги с
железными пластинами, поножи и шлем с красным гребнем. На плечи мне Геракс
накинул короткий
пурпурный плащ военного трибуна.
Мой наряд привлек такое большое внимание обитателей постоялого двора, что в
двери
протиснулись даже повара и подметальщицы, желавшие взглянуть на меня хоть одним
глазком. Не
успел я в своем бренчащем облачении сделать и пару шагов, как меня окружила
толпа зевак. Мужчины
указывали пальцами на мой шлем и выкрикивали что-то непонятное; женщины
ощупывали мою
безрукавку, а уличные мальчишки, горланя и вопя, гурьбой маршировали следом. Все
это продолжа
лось до тех пор, пока я наконец не понял, что надо мной просто-напросто смеются.
Положение мое стало настолько плачевным, что я уже готов был выхватить свой
длинный
кавалерийский меч и ударами плашмя разогнать улюлюкающих ротозеев, но, к
счастью, вовремя
сообразил, что это вызовет еще больший восторг, и сдержался. Покраснев от
досады, я обратился за
помощью к стражнику. Тот дубинкой разогнал сорванцов и расчистил мне путь. И все
же не менее
сотни коринфян торжественно сопровождали меня до самых ворот гарнизона.
Завидев вопящую на разные лады огромную толпу, постовые торопливо
подхватили свои щиты и
копья и в панике затрубили тревогу. Но никто и не думал идти на приступ римских
укреплений. Люди,
радостно галдя, остановились неподалеку от вооружившихся копьями солдат и
принялись наперебой
выкрикивать приветствия в мой адрес. До меня долетали слова восторга - как
видно, город давно не
наслаждался столь потрясающим зрелищем.
Старший центурион когорты примчался ко мне в одном нижнем белье, а следом
за ним во двор
высыпала куча вооруженных до зубов легионеров. Только юношеской глупостью можно
объяснить то,
что я затем сделал. Я, видите ли, проорал им несколько команд, что было по
меньшей мере странно, ибо
я еще даже не представился Рубрию. Я приказал солдатам добежать до стены, вернул
их обратно, вел
...Закладка в соц.сетях
