Жанр: История
Императорский всадник 1. Императорский всадник
...оль красивый и юный повелитель путаться с бывшей рабыней! Мне это
кажется настолько
низменным и недостойным, что просто кровь вскипает, когда я думаю о них обоих!
Я помолчал, а потом спросил:
- Но чем же я могу помочь тебе?
Поппея погладила меня по щеке, нежно заглянула в глаза и вздохнула.
- Ах, Минуций, какой ты и в самом деле недогадливый, - жалобно сказала она.
- Но, видно,
этим ты мне и нравишься. Каждой женщине нужен друг, с которым она может быть
откровенна. Если
ты и впрямь хорошо ко мне относишься, ты пойдешь к Нерону и все ему расскажешь.
Он обязательно
выслушает тебя, раз ты пришел от моего имени. Он так влюблен, что я сумею
вертеть им, как захочу.
- Как же тебя понимать? - спросил я. - Только что ты просила все сохранить
в тайне!
Поппея смущенно схватила мою руку, прижала ее к своей трепещущей груди и
умоляюще произ
несла:
- Пусть он оставит меня в покое, ибо я слабею, завидев его. Я всего лишь
женщина, а он так
неотразим! Вот что ты должен сказать Нерону. Если же я не устою перед его чарами
искусителя, то мне
останется только лишить себя жизни, чтобы сохранить самоуважение. Обесчещенной я
жить не буду,
так и передай. Поведай цезарю и о прорицании. Мне невыносима мысль, что Отон
может причинить
ему зло. По глупости я рассказала мужу о пророчестве и теперь сильно жалею об
этом - ведь я не
предполагала, что он так стремится к власти.
Мне не хотелось вновь выступать ходатаем за Поппею, но близость ее
парализовала мою волю.
То, что она так уповала на мою поддержку, польстило моему мужскому самолюбию. В
глубине души у
меня шевелилось подозрение, что Поппея не так уж беззащитна, но разве я мог
отказать этому слабому,
невинному существу? Знай Поппея, какие страсти бушуют в моей душе, не прильнула
бы она так
доверчиво ко мне и не позволила бы обнять себя!
После продолжительных поисков я наконец нашел Нерона в цирке Гая Юлия. На
спор с Гаем
Софонием Тигеллином он правил квадригой. Тигеллин недавно был возвращен из
изгнания и назначен
конюшим Нерона. Как и положено, у ворот цирка была выставлена стража, но
несмотря на это,
множество народа собралось в зрительных ложах, желая полюбоваться на Нерона и
подбод рить его.
Мне пришлось ждать довольно долго. Но вот Нерон, потный и покрытый пылью,
снял с себя шлем
и защитные поножи. Тигеллин похвалил его за впечатляющие успехи и немного
пожурил за ошибки,
допущенные на поворотах. Нерон спокойно выслушал эти замечания, ибо знал, что во
всем,
касающемся лошадей и скачек, Тигеллин разбирается отменно.
Тигеллин никого не боялся. Он привык силой добиваться своего и весьма
жестоко обходился с
рабами. Огромный и крепкий, с узким лицом, он стоял, широко расставив ноги, и
высокомерно
оглядывался вокруг с видом человека, который всегда уверен в себе. Однажды он
потерял все, что у
него было, но в изгнании вновь нажил себе состояние, занявшись рыболовством и
разведением
породистых лошадей. Рим знал, что ни женщина, ни мальчик рядом с ним не могли
считать себя в
безопасности.
Знаками и мимикой я дал понять Нерону, что хочу поговорить с ним кое о чем
важном, и он велел
мне пройти с ним в садовые термы. Едва лишь я прошептал ему на ухо имя Поппеи
Сабины, как он
отослал всех и милостиво позволил потереть себя пемзой, подставляя мне бока.
Нерон дотошно
расспрашивал меня и наконец выведал все, что говорила Поппея. В завершение
разговора я серьезно
сказал ему:
- Оставь ее в покое. Это все, чего она добивается. Ее терзают
противоречивые чувства, а она
хочет одного: быть добродетельной женой. Тебе же известны ее скромность и
целомудренность.
Нерон расхохотался, но потом сделался серьезным и, качая головой, заметил:
Из тебя, Минуций, получился замечательный посол. Я давно уже поражаюсь
твоему глубокому
знанию женщин. Впрочем, я по горло сыт их причудами. Женщин довольно и без
Поппеи Сабины, так
что я оставлю ее в покое. Но и она пусть поостережется мозолить мне глаза, как
прежде. Передавай ей
мой привет и скажи, что требования ее чрезмерны.
Но она не выдвигала никаких требований! - возразил я озабоченно.
Нерон сочувственно посмотрел на меня и вздохнул:
- Лучше бы тебе заниматься только своими зверями и женой. Пришли сюда
Тигеллина, пусть
помоет мне голову.
Так немилостиво он меня выпроводил. Но я думал, что понимаю его. Нерон
любил Поппею и был
оскорблен ее невниманием. Я поспешил к Поппее, желая обрадовать ее, но к моему
чрезвычайному
удивлению, она оказалась недовольной и даже в ярости разбила вдребезги флакончик
с дорогими
благовониями. От их аромата голова моя совсем пошла кругом. Лицо Поппеи исказила
злая гримаса, и
она вскричала:
- Ну, мы еще посмотрим, чья возьмет!
Хорошо помню тот осенний день. Я был у смотрителя городского акведука и
упорно пытался
убедить его, что в зверинец должен быть проведен новый водопровод. Последнее
время по целым дням
дул жаркий суховей, поднимая красную пыль, от которой у меня слезились глаза и
ломило виски.
Смотрителю акведука приходилось нелегко, потому что патриции и богачи
норовили снабдить
водой собственные термы, сады и бассейны. Народу в Риме все прибывало, и от
этого в городе давно
уже ощущалась нехватка воды. Я сочувствовал своему собеседнику, понимая, что
положению его не
позавидуешь, но взятку давать не собирался. Я считал, что зверинец находится на
особом положении и
что он просто обязан помочь мне по долгу службы.
Я настаивал, смотритель отказывался. Мы не ругались и даже иногда улыбались
друг другу. Я бы
с удовольствием махнул на все рукой, если бы не опасался гнева Сабины. Под конец
разговора я в
сердцах заявил:
- Предписания эдилов и постановления сената о воде я знаю наизусть. Видно,
мне придется
обратиться к самому Нерону, а он не любит, когда его утомляют подобными
пустяками. Боюсь, для тебя
это может кончиться гораздо хуже, чем для меня.
Смотритель покосился в мою сторону, желчно усмехнулся и возразил:
- Поступай, как знаешь. Но на твоем месте я бы в эти дни не стал докучать
Нерону глупыми
дрязгами о водопроводе.
Меня давно уже не интересовали городские сплетни, но все же я рассеянно
спросил, в чем,
собственно, дело.
- Как, ты и вправду ничего не слышал или же только делаешь вид? -
недоверчиво проговорил
он. - Отон назначен проконсулом в Лузитанию и должен уехать туда как можно
быстрее. Сегодня
утром Нерон расторг брак Отона - разумеется, по его просьбе. Все другие дела
отодвинуты в сторону,
потому что император лично руководит переездом этого невинного создания, Поппеи,
во дворец на
Палатине.
Мне показалось, что по моей и без того раскалывающейся от боли голове
ударили дубинкой.
- Я прекрасно знаю Поппею Сабину! - воскликнул я. - Она никогда не
поступила бы так по
доброй воле. Нерон насильно переселяет ее на Палатин!
Смотритель покачал головой.
- Боюсь, мы получим новую Агриппину вместо прежней, которая, кстати,
обязана покинуть дом
Антонии и удалиться в деревню, в Анцию.
Я пропустил мимо ушей его язвительные намеки. Единственное, что отчетливо
отпечаталось в
моем сознании, было имя "Агриппина". Я сразу забыл о своих страдающих от жажды
зверях и
высохших бассейнах для бегемотов. Агриппина, вертелось у меня в мозгу, вот кто
сумеет уберечь
Поппею Сабину от гнусных посягательств Нерона. Кто, как не мать, сможет
уговорить своего сына и не
позволить ему опозорить самую прелестную и целомудренную женщину Рима! Я во что
бы то ни стало
должен оградить Поппею, ведь ясно, что ей не под силу самой постоять за себя.
Почти ничего не соображая от волнения, я поспешил к старому дому Антонии на
Палатине. Там
из-за переезда царила такая суматоха, что никто даже не охранял входа. Агриппина
бесновалась от
гнева. Октавия находилась у нее. Бедная, молчаливая девочка, единственной
радостью которой были
почести, воздаваемые ей как жене императора.
Здесь же растерянно бродила по залам ее сводная сестра, красавица Антония,
дочь Клавдия от
первого брака, и ее второй муж, толстый, меланхоличный Фаусто Сулла. Когда я
внезапно появился
перед ними, они сразу умолкли и воззрились на меня. Наконец Агриппина опомнилась
и воскликнула
дрожащим от ярости голосом:
- Ах, какая нежданная радость после стольких лет забвения! А я-то уж
думала, что ты не
помнишь, что я для тебя сделала, и так же неблагодарен, как и мой сын. Как же
приятно, что ты,
знатный римский всадник, единственный среди своих собратьев оказал мне такую
честь - пришел
попрощаться с бедной изгнанницей!
В отчаянии я воскликнул:
- Возможно, я и виноват в том, что забыл о нашей дружбе, но об этом мы
поговорим в другой
раз. Вырви Поппею Сабину из похотливых объятий Нерона и возьми ее под свою
защиту! Твой сын
опозорит в глазах всего Рима не только невинную Поппею, но и себя самого!
Агриппина удивленно посмотрела на меня, по качала головой и ответила:
- Я сделала все, что было в моих силах. Я плакала и проклинала собственного
сына, желая
вытащить его из цепких объятий этой распутной гнусной бабы. Ответом на мои
мольбы оказался приказ
немедленно покинуть столицу. Поппея, как пиявка, впилась в Нерона, и мне с ней
не справиться.
Я попытался было убедить ее, что Поппея желала одного: покоя, но Агриппина
лишь
презрительно рассмеялась. О женщинах она всегда думала плохо.
- Эта бесстыдница своими грязными чарами вовсе лишила императора разума, -
заявила она. -
Да, Нерон, конечно, подвержен страстям, но до сих пор я делала все возможное,
чтобы он держал их в
узде. Об истинном нраве цезаря можно судить по этой его склонности к низменным
публичным
развлечениям. Я начала писать воспоминания, которые закончу в изгнании, и я не
собираюсь ничего
утаивать. Я всем пожертвовала ради сына и даже пошла на преступление, за что,
надеюсь, он меня
простит. Да, теперь я не стану молчать, пусть вся империя знает, кто управляет
ею!
У Агриппины неприятно блестели глаза, и я невольно заслонил руками лицо.
Потом взор ее
остановился на Октавии. Агриппина помрачнела и проговорила тоном пророчицы:
- Я вижу тень смерти на твоем бледном лице. Но все еще может перемениться,
если Нерон
излечится от своего безумия. Даже император не посмеет пренебречь мнением сената
и народа. Эта
белокурая нахалка просчиталась. На Нерона полагаться нельзя, ибо он лицедей и
лицемер.
Глядя на Антонию, я не мог избавиться от смутного беспокойства. Эта
прекрасная белокожая
девушка мне кого-то напоминала - кого-то из моего далекого прошлого, когда я был
едва ли не
мальчиком. И вдруг я точно прозрел. Я вспомнил ее сводную сестру Клавдию, много
лет назад
беззастенчиво посмеявшуюся над моей любовью. Обескураженный немыслимым
обвинением, которое
Агриппина обрушила на голову Поппеи, я вдруг перебил ее:
- Ты пробудила во мне воспоминания. Помнишь ли ты еще Клавдию? Что с ней?
Исправилась ли
она?
Думаю, Агриппина предпочла бы промолчать, если бы не гнев, лишивший ее
самообладания.
- Справься о ней в Мессине, в портовом публичном доме! - с издевкой
отвечала она. - Я же
тебе сказала, что отправлю Клавдию в закрытое заведение. Публичный дом - самое
подходящее место
для такого ублюдка, как она!
Агриппина вперила в меня неподвижный взгляд, словно Медуза Горгона,
расхохоталась и
добавила:
- Ну и легковерный же ты глупец, таких еще поискать надо! Выслушал, раскрыв
рот, мои
выдумки о ее мнимом распутстве и заглотил наживку. Для меня же было довольно и
того, что она
вопреки приказу спуталась с римским всадником. Знала бы я, как ты неблагодарен,
пальцем бы не
пошевелила, пропадай ты пропадом!
Антония весело рассмеялась и спросила:
- Так ты действительно упрятала ее в дом терпимости, мачеха? А я-то голову
ломала, куда она
запропастилась. Что ж, отлично, теперь никто не будет напоминать мне, что она
моя сестра.
Крылья носа Антонии раздулись, она часто задышала и рукой провела себе по
шее, словно что-то
стирая с нее. Она была очень хороша в эту минуту.
Я не мог вымолвить ни слова. Потрясенный до глубины души, я молча смотрел
на этих чудовищ в
человеческом обличье. И тут словно вспышка молнии осветила мой мозг, я поверил
во все дурное, что
говорили об Агриппине.
Мне стало также ясно, что и Поппея нагло использовала мою дружбу, добиваясь
своих целей. У
меня будто пелена спала с глаз, и я в один миг как бы повзрослел - повзрослел и
ожесточился.
Вероятно, к этому превращению я неосознанно шел уже давно. И вот клетка
растворилась - и я
освободился от юношеских заблуждений.
Непростительнейшей ошибкой было заговорить тогда с Агриппиной о Клавдии. Я
совершил
настоящее преступление по отношению к девушке, и теперь его следовало искупить.
Я должен был
вернуться в свое прошлое и начать жизнь заново, с того момента, когда Аргиппина
влила яд в мою
душу и растоптала мою любовь.
Мне следовало быть крайне осторожным, и я поехал в Мессину будто бы затем,
чтобы выяснить,
возможно ли на военных триремах переправлять зверей из Африки. Командиром
флотилии был Аникет,
бывший брадобрей и первый учитель Нерона. К флоту в моей стране всегда
относились двояко:
признавали его пользу, но при этом презирали, и поэтому римские всадники не
могли служить на море.
Сейчас, когда я пишу эти строки, флотом командует некто Плиний, составитель
разных справочников;
он гоняет боевые корабли в далекие страны за редкими растениями и диковинными
камнями. Впрочем,
это не самый худший способ занять мореходов делом. К тому же, плавая по свету,
они улучшают
породу варваров.
Выскочка Аникет принял меня подобострастно. Я был хорошего рода, всадник и
сын сенатора.
Кроме того, клиенты моего отца владели корабельными доками, и Аникет брал с них
немалую мзду.
Сначала он хвастал передо мной своим греческим образованием, разными вазами и
другими
предметами искусства, а потом, совсем захмелев, принялся рассказывать сальные
истории, нисколько
не смущаясь своей испорченности.
- У каждого свой порок, - разглагольствовал он. - Это естественно и
понятно. В свое время я
накрепко внушил Нерону эту простенькую истину. Никого так не ненавижу, как
людишек, играющих в
добродетель. А ты сам кого предпочитаешь? Мальчиков или женщин? Пухленьких или
худеньких,
черноволосых или беленьких? Я тебе достану любую - хочешь молоденькую, но уже
искусную
девочку, а хочешь - так старую каргу; акробатку на ложе или робкую девственницу.
Не желаешь ли
посмотреть на бичевание? Пожалуйста! Или ты хочешь, чтобы тебя самого хлестала
какая-нибудь
красотка? Вот что, давай устроим дионисии по всем правилам. Ты скажи только
словечко, подай только
знак - и я ради дружбы удовлетворю твое самое сокровенное желание. В Мессине,
конечно, особо не
разгуляешься, но, к счастью, отсюда рукой подать до Байи, Путеол или Неаполя, а
там уж можно
насладиться всеми прелестями Александрии. На Капри еще не забыли милых проказ
Божественного
Тиберия, а в Помпеях есть парочка великолепных публичных домов. Ну как, сплаваем
туда?
Я сделал вид, что смущен, а потом, доверительно наклонившись к нему, сказал
вполголоса:
- Долгие годы я получал большое удовольствие, когда, переодевшись, мы
устраивали в Риме по
ночам бесчинства с твоим великим учеником Нероном. И знаешь, я давно предпочитаю
наигрязнейшие
дома терпимости, те, которые посещают рабы. Ты же меня понимаешь: объевшись
сластей, нужно
пожевать лимон. Женившись, я, правда, оставил эти привычки, но сейчас, кажется,
не прочь наведаться
в заведение для моряков и немного развлечься. Говорят, там у тебя есть чем
полакомиться.
Аникет грязно ухмыльнулся, понимающе кивнул и заявил:
- В Мессине три публичных дома: один для морских чинов, другой для рядовых
моряков, а
третий - для рабов-гребцов. Поверишь ли, ко мне нередко заявляются знатные
матроны из Байи,
желающие развлечения ради отработать ночку в моем заведении. Пожилые
предпочитают гребцов и так
стараются, что способны посрамить самых опытных шлюх. В целях экономии я делаю
так: новенькие
сначала обслуживают командиров, затем направляются в заведение для матросни, а
уж после трех лет
- пожалуйте к рабам. Особо выносливые выдерживают лет десять, но чаще всего их
хватает годков
эдак на пять. По-разному бывает. Кто-то сразу вешается, кто-то заболевает, а
кто-то начинает так пить,
что даже посетители жалуются. Но меньше девочек у меня не становится - их
постоянно подвозят и из
Рима, и из других городов. Видишь ли, для шлюхи портовый публичный дом - это
наказание, потому к
нам иногда попадают воровки или же те, кто в порыве страсти убил какого-нибудь
бедолагу.
А что делают с теми, кто свое уже отработал?
Для гребца любая шлюха хороша, - отвечал мой собеседник. - Не беспокойся,
от Аникета еще
ни одна живой не ушла. Всегда, знаешь ли, объявится какой-нибудь головорез,
которому свет не мил,
покуда он не пристукнет в темном уголке бабенку. Понимаешь, у моих домов
терпимости есть еще одно
назначение: оградить приличных девушек и женщин от зверств моряков. Знаю я,
например, одного
молодца, которого раз в месяц так и тянет напиться кровушки из горла женщины. За
эту невинную
слабость его приковали к скамье на галерах. Самое забавное, что теперь он
искренне раскаивается и
просит его убить.
Я верил далеко не всему из того, что рассказы вал Аникет. Он пыжился и лез
вон из кожи,
стараясь потрясти меня своей порочностью. На деле же он был человеком слабым и
трусливым и,
подобно всем мореходам, обожал хвастаться.
Сначала Аникет повел меня к небольшому круглому храму Венеры, под которым
солнечными
бликами играло море. Скрытно от посторонних глаз храм этот соединялся подземным
ходом с
казармами моряков. Первые два дома терпимости, обнесенные каменной стеной,
своими чистотой и
порядками нисколько не отличались от подобных заведений Рима. В них даже была
проточная вода. А
вот публичный дом для рабов скорее напоминал тюрьму. Я с трудом преодолевал
отвращение,
разглядывая его обитательниц, настолько эти несчастные потеряли человеческий
облик.
Наконец я осмотрел всех женщин, но Клавдии среди них не оказалось. Лишь на
следующий день я
обнаружил ее в казарме морской стражи в Путеолах. Она заметно постарела. Голова
ее - из-за вшей -
была острижена наголо, плечи прикрывал драный плащ рабыни, потому что она
исполняла работу на
кухне.
Лишь глаза ее говорили, что передо мной и впрямь Клавдия. Она узнала меня с
первого взгляда,
но не подала виду. Я без труда выкупил ее за кошель серебра. Конечно, я мог бы
получить ее и даром,
но тогда пошли бы разговоры, а молчание лучше всего покупать за деньги.
Когда мы добрались до лучшего постоялого двора города и остались наедине,
Клавдия
усмехнулась и сказала:
- Видно, ты очень усердно искал меня, драгоценный мой Минуций, да нескоро
нашел. С нашей
последней встречи минуло семь лет. И что же тебе от меня нужно?
Я уговорил ее переменить одежды, надеть парик и подрисовать брови. От
работы на кухне она
растолстела, на ногах у нее образовались уродливые мозоли, а кожа почернела от
солнца. Несмотря на
новый наряд, сразу было понятно, что она рабыня. Чем дольше я разглядывал ее,
тем все более чужой
она мне казалась.
Наконец я смущенно проговорил:
Агриппина, это все Агриппина... Она виновна в твоей беде. Я желал тебе
добра и по глупости
обратился к ней, хотел замолвить за тебя словечко...
А разве я тебя в чем-нибудь упрекаю? - перебила меня Клавдия. - Все, что со
мной сделали,
произошло по Божьей воле. Я наказана за свою гордыню. Разве я осталась бы жить,
если бы Христос не
дал моей душе сил для этого?
Что ж, если суеверия христиан помогли ей перенести унижения и ужасы
рабства, я не имел ничего
против таких суеверий. Осторожно я принялся рассказывать о себе, пытаясь вернуть
ее доверие. Я
рассказал о встрече с Павлом и Кифой в Коринфе и о моем отпущеннике Гераксе
Лауции, ставшем
христианином и имевшем большой вес среди единоверцев. Клавдия внимательно
слушала меня,
подперев голову руками. Темные глаза ее посветлели, и она оживленно сказала:
Здесь, в Путиолах, много наших братьев и сестер, признавших Иисуса Христом.
Даже среди
мореходов появились обращенные братья - это те, кто узнал, что Иисус из Назарета
ходил по воде, как
посуху. Иначе бы мне не выбраться из публичного дома в Мессине.
Жизнь моряка полна опасностей, - осторожно заметил я. - В Неаполе и
Путеолах выгружается
все, что прибывает с Востока. Неудивительно, что и евреи завезли сюда новую
веру.
Кладвия испытующе посмотрела на меня.
- А ты, Минуций? - спросила она. - Веруешь ли ты во что-нибудь?
Некоторое время я молчал. Потом покачал головой и признался:
Нет, Клавдия. Я уже ни во что не верю. Сердце мое ожесточилось.
Тогда я должна наставить тебя на путь истинный, - с воодушевлением заявила
она и сложила
руки ладошками внутрь. - Поэтому ты и оказался здесь, поэтому и нашел меня через
столько лет и
освободил от рабства. Тебя вела сюда рука Божья!
Никто меня никуда не вел, - возразил я раздраженно. - Я добровольно
принялся за поиски,
когда из уст Агриппины услышал, как гнусно она меня обманула.
Клавдия сочувственно посмотрела на меня:
- Минуций, Минуций, нет у тебя собственной воли да и не было никогда. Ведет
тебя по жизни
нечто иное. Я не собиралась покидать христиан в Путеолах, но сейчас поняла, что
обязана поехать в
Рим и внушить тебе некоторые истины, чтобы ты смирил свою гордыню и стал
подданным тайного
Христова царства. Не смотри на меня с таким ужасом. Только при Нем снизойдет мир
и счастье на эту
грешную землю, конец которой очень близок.
Я решил, что Клавдия, должно быть, после всех несчастий и переживаний
тронулась умом, а
потому и не стал с ней спорить. На зафрахтованном для перевозки зверей корабле
мы доплыли до
Анции, а оттуда добрались до Остии. Прибыв в Рим, я потихоньку отвел ее в свой
дом на Авентине,
выдав за новую служанку. Тетушка Лелия приняла ее очень тепло, и та стала ее
настоящей нянькой, ибо
тетушка совсем впала в детство и чуть ли не играла в куклы.
Не проходило и дня, чтобы Клавдия не напоминала мне про своего Христа из
Назарета. И я
сбежал от нее в дом при зверинце, хотя там своей неприязнью жизнь мне отравляла
Сабина.
Она сделалась очень высокомерной, особенно после того, как один из ее
родственников занял
важный пост в управлении финансов, так что Сабина теперь уже не слишком
нуждалась в моих деньгах.
Именно она командовала всем в зверинце, решала, каких хищников покупать и что
представлять в
амфитеатре. Иногда она даже участвовала в выступлениях, чтобы все видели, какая
она искусная
укротительница.
Думаю, жизнь Нерона в те годы была такой же невыносимой, как и моя. После
того как он изгнал
Агриппину и ввел во дворец свою возлюбленную Лоллию Поппею, он попал из огня да
в полымя.
Народ неодобрительно воспринял открытое пренебрежение Октавией; Поппея плакала и
требовала,
чтобы он расстался с женой. Поппея напугала Нерона, заявив, будто Агриппина
затеяла против него
опаснейший заговор, который еще до конца не раскрыт. Поверив ей, Нерон отправил
в изгнание и
супруга Антонии Фаусто Суллу. Антония вскоре последовала за ним, и прошло пять
лет, прежде чем я
вновь увидел ее.
Сенека решительно выступал против развода, да и старый Бурр во всеуслышание
заявил, что если,
мол, Нерон расстанется с Октавией, то ему придется вернуть и приданое, то есть
титул императора.
Поппея же не испытывала ни малейшего желания ехать с Нероном на Родос и окончить
там дни женой
скромного художника.
Агриппина сама предрешила свою судьбу, ибо слишком стремилась к власти и не
могла
справиться с материнской ревностью. Состояние ее, унаследованное после смерти
второго мужа и
Клавдия, несмотря на удаление Палласа, было еще весьма внушительным. Настоящих
друзей у
Агриппины, правда, не осталось, однако Нерон опасался не каких-то политических
заговоров, а того,
что мать и впрямь обнародует свои воспоминания, которые она писала в изгнании
собственноручно,
давно уже не доверяя писцам. Позаботившись о том, чтобы слухи об этих
воспоминаниях достигли
Рима, Агриппина нажила себе множество смертельных врагов, ибо в ее записках
рассказывалось едва
ли не обо всех знатных людях империи.
Я же считал, что именно Агриппина сломала мне жизнь, когда возвела
напраслину на Клавдию.
Со времен моей юности со мной случилось много плохого, и во всем я винил одну
лишь мать Нерона.
Как-то я даже заглянул в маленький домик старой Локусты. Криво улыбнувшись,
отравительница
заявила, что у нее уже перебывало довольно много посетителей, желавших Агриппине
смерти, и она,
Локуста, была бы согласна помочь им и мне, особенно если ей предложат хорошую
цену, однако ее
искусство бессильно, потому что в последнее время Агриппина стала очень
осторожной. Она сама
готовит себе еду и даже не собирает фрукты с садовых деревьев, понимая, что их
легко отравить.
Выслушав старуху, я понял, что и Агриппина отнюдь не счастлива и пишет эти
злобные воспоминания,
дабы утолить жажду мести.
Нерону удалось помириться с Поппеей лишь тогда, когда он твердо пообещал ей
убить свою мать.
С точки зрения политической смерть Агриппины была ему столь же необходима, как
несколько лет
назад убийство Британника. Однако я не слышал мнения Сенеки и даже не знаю,
высказывался ли он на
сей счет.
Вопрос заключался в том, как ловчее осуществить убийство - ведь все должны
были поверить в
несчастный случай. Фантазия Нерона заработала. Он требовал, чтобы все произошло
как можно
драматичнее, и часто совещался с небольшим кругом самых проверенных друзей.
Тигеллин, у которого были личные причины недолюбливать Агриппину, предлагал
раздавить ее
одной из своих квадриг, выманив на улицы города. Я склонялся к мысли
использовать хищников, но не
представлял, как нам удастся запустить их в тщательно охраняемый сад Агриппины.
Нерон считал, что я угождаю ему и Поппее, и не догадывался, что мною движет
ненависть.
Агриппина заслуживала тысячи смертей за все свои преступления, и я полагал, что
сам рок
подталкивает ее сына к убийству.
У тебя же, милый Юлий, в жилах течет благородная кровь римской волчицы,
поэтому ты должен
лучше, чем я, владеть собой.
А за принятое в конце концов решение следовало благодарить Сабину. Один
греческий техник
сдел
...Закладка в соц.сетях
