Жанр: История
Императорский всадник 1. Императорский всадник
...оложный конец зала, сел там
лицом к окну и
принялся читать.
Я скользил глазами по строкам настолько быстро, насколько это было
возможно, даже не стараясь
запомнить перечислявшиеся имена. Клавдий считал важным упоминать, от кого и при
каких
обстоятельствах он узнал о том или другом событии, делал ссылки на сочинения
иных авторов и
непременно давал всему свою оценку. Короче говоря, никогда прежде мне не
приходилось брать в руки
более обстоятельный и скучный трактат. К счастью, еще в те времена, когда Тимай
принуждал меня к
чтению книг, интересных лишь ему самому, я научился читать очень быстро и
обращал внимание лишь
на то, что меня действительно захватывало. На эти куски я и опирался, когда
Тимай заставлял меня
пересказывать содержание. Точно так же я намеревался поступить и сейчас.
Но читал я недолго. Девушка то и дело что-то бормотала, шуршала свитками,
притопывала ногой
и наконец, устав чинить негодное перо, с хрустом переломила его и сердито
воскликнула:
- Ты что, глухой или слепой, противный мальчишка? Сейчас же иди и принеси
мне хорошее
перо. Как же ты дурно воспитан, если тебе и в голову не пришло, что мне нужно
помочь!
Кровь снова бросилась мне в лицо, и я вознегодовал: да как смеет эта девица
говорить о
воспитании, когда сама ведет себя подобным образом?! Однако мне еще предстояло
просить у нее
следующие свитки, поэтому я решил не вступать в перепалку и сделать то, что она
хочет. Я взял себя в
руки, глубоко вздохнул, отправился к библиотекарю и попросил его дать мне новое
перо. Он ответил,
что вообще-то перья и бумага выдаются бесплатно, но ему, мол, еще не встречался
римлянин, который
и впрямь ничего бы за них не заплатил. Я сердито протянул ему серебряную монету,
и он с довольной
миной вручил мне связку перьев и свиток самой плохой бумаги. Я вернулся в зал
Клавдия, и девушка
нетерпеливо выхватила у меня все это, даже не поблагодарив.
Закончив читать первую часть, я вновь подошел к ней и попросил следующий
манускрипт.
- Ты так быстро читаешь? - спросила она удивленно. - А может, ты не
понимаешь, о чем тут
идет речь?
- Мне известно, что этрусские жрецы имели забавную привычку использовать
ядовитых змей
вместо метательных снарядов, - ответил я. - Так что не удивительно, что ты
изучаешь их нравы и
обычаи.
Мне показалось, будто ей стыдно за свое поведение; во всяком случае, она
никак не ответила на
мою колкость, а лишь робко протянула мне перо и попросила совсем как маленькая
девочка:
- Ты не мог бы очинить его? Я, наверное, делаю это неправильно, потому что
мои перья все
время сажают кляксы.
- Это из-за плохой бумаги, - сказал я.
Я взял перо, обрезал его и осторожно очинил. Возвращая его девушке, я
объяснил:
- Не нажимай на него сильно, а то не избавишься от клякс. Кто владеет
собой, хорошо пишет и
на плохой бумаге.
На лице ее неожиданно появилась улыбка, промелькнувшая как луч среди
грозовых облаков, и
грубые черты - большой рот и глубоко посаженные глаза - вдруг чудесно
преобразились. Заметив,
что я удивленно уставился на нее, она скорчила насмешливую гримасу, показала мне
язык и
проговорила:
- Забирай свой свиток и иди читать, раз уж ты считаешь историю этрусков
такой занимательной.
Но все-таки она продолжала надоедать мне, поминутно подходя и прося очинить
перья, так что
скоро мои пальцы стали такими же черными, как и ее. В чернильнице у девушки было
столько комков,
что она постоянно изливала на меня поток жалоб.
В полдень она развязала узелок и принялась жадно есть, отламывая большие
куски хлеба и с
видимым удовольствием вгрызаясь в сыр.
Заметив мои неодобрительные взгляды, девушка сказала:
- Я знаю, что в библиотеке есть нельзя, но что же делать? Если я выйду на
улицу, надо мной
начнут насмехаться, а незнакомые мужчины станут приставать ко мне и нашептывать
бесстыдные
слова, потому что я одна. - Потупив взор, она через некоторое время добавила: -
Мой раб придет
сюда только вечером, перед закрытием библиотеки.
Я же подумал, что, верно, нет у нее никакого раба. Еда ее была очень
простой, и у нее явно не
хватило бы денег, чтобы купить перьев и бумаги. Потому-то она так высокомерно и
потребовала, чтобы
я сделал это за нее. Я не знал, как мне вести себя, потому что очень боялся чемнибудь
оскорбить ее.
Я сглотнул слюну, и она неожиданно сказала дружелюбно:
- Бедный мальчик, ты же голоден.
Девушка щедро отломила кусок хлеба и протянула мне свой круглый сыр, от
которого мы с ней
откусывали по очереди да так быстро, что он закончился раньше, чем мы успели
войти во вкус. Когда
ты молод, все вкусно. Я похвалил ее хлеб и сказал:
- Это настоящий деревенский хлеб, и сыр тоже. Их нелегко сыскать в Риме.
Она обрадовалась моей похвале и ответила:
- Я живу за городскими стенами. Ты знаешь, где цирк Гая, и гробницы, и
оракул? Вот там, за
Ватиканским холмом, я и живу.
Но своего имени она по-прежнему не назвала. Мы снова принялись за чтение.
Она выписала два
старинных текста, которые Клавдий позаимствовал из священных книг этрусков, и,
бормоча
вполголоса, заучивала их наизусть. Я же просматривал один свиток за другим и
хорошенько запоминал
то, что сообщалось в них об армии и флоте города Цере. К вечеру в зале стало
сумрачно, тень Палатина
заглянула в окна, и небо затянуло облаками.
- Хватит портить глаза, - сказал я наконец. - Завтра наступит новый день,
но, по правде
говоря, я уже сыт по горло этой старой занудной историей. Слушай, а ведь ты -
женщина ученая и
могла бы помочь мне. Не хочешь ли ты коротко рассказать, о чем написано в тех
книгах, что я не успел
прочесть? Упомяни хотя бы несколько главных событий. Понимаешь, у моего отца
поместье
неподалеку от Цере, поэтому он наверняка станет расспрашивать меня, что именно
император Клавдий
сообщает о тех местах.
Она согласно кивнула и принялась быстро рассказывать, а когда закончила, я
нерешительно
предложил:
- Не посчитай мои слова за дерзость, но мне страшно захотелось поджаренной
колбасы, и я знаю
место, где ее подают. Я с удовольствием пригласил бы тебя.
Она нахмурила лоб, встала, подошла ко мне так близко, что я ощутил на своем
лице ее теплое
дыхание, и пристально посмотрела мне в глаза.
- Ты и в самом деле не знаешь, кто я? - спросила она недоверчиво и тут же
быстро добавила: -
Нет-нет, ты и вправду ничего не слышал обо мне и, конечно же, не задумал ничего
дурного. Ведь ты
еще мальчик.
- Я вот-вот получу тогу мужчины, - обиженно возразил я. - У меня ее нет
лишь потому, что
нам с отцом нужно уладить некоторые семейные дела. Ты не намного старше меня, и
я тебя выше.
- Дорогое мое дитя, - сказала девушка, поддразнивая меня. - Мне уже
двадцать лет, и по
сравнению с тобой я пожилая матрона. Вдобавок я гораздо сильнее тебя. И вообще -
ты не боишься
пройтись по Риму с незнакомой женщиной?
Тем не менее она быстро побросала свитки в ящик, поправила одежду и
поспешно согласилась на
мое предложение, будто опасаясь, что я передумаю. Когда мы двинулись к выходу,
она, к моему
глубочайшему изумлению, остановилась перед статуей императора Клавдия и, не
успел я и глазом
моргнуть, плюнула на нее. Увидев мой ужас, она громко засмеялась и плюнула еще
раз. Да уж, она и
впрямь была весьма дурно воспитана.
Затем она без всякого смущения подхватила меня под руку и с такой силой
потянула за собой, что
я понял: она не просто хвасталась, она действительно была сильнее меня. Девушка
очень высокомерно
попрощалась с библиотекарем, который внимательно оглядел нас, дабы убедиться,
что мы не спрятали
рукописи под одеждой. Хорошо еще, что он не ощупывал нас, как это делали
некоторые его чересчур
подозрительные коллеги.
О своем рабе девушка уже больше не упоминала. Форум к вечеру наполнился
людьми, и она
пожелала немного прогуляться между храмами, не отпуская моей руки и как бы
демонстрируя
окружающим свою добычу. Иногда тот или иной прохожий что-то кричал ей, как если
бы был с ней
знаком, а она смеялась в ответ и разговаривала с ним, нисколько не смущаясь. Нам
навстречу шагали
сенатор и несколько всадников со своими спутниками. Все они торопливо
отвернулись, едва завидев
девушку, но та лишь засмеялась.
- Как ты мог заметить, я не из добродетельных девушек, - сказала она,
обращаясь ко мне. - Но
я не совсем пропащая, так что ты можешь не бояться.
Наконец мы вошли в харчевню на скотном рынке, и я отважно, как взрослый,
заказал кровяную
колбасу, свинину в глиняных горшочках и вино. Девушка ела жадно, с волчьим
аппетитом, и вытирала
засаленные пальцы о край накидки. Вино она пила, не разбавляя его водой, и я
тоже последовал ее
примеру, но поскольку не привык к неразбавленному вину, то оно скоро ударило мне
в голову. Во
время еды она что-то невнятно бормотала, трепала меня по щеке, переругивалась с
хозяином, как если
бы была рыночной торговкой, и вдруг злобно ударила меня по руке, случайно
задевшей ее колено. Я уж
начал было подумывать, что у нее не все в порядке с головой.
Харчевня вдруг наполнилась людьми. Сюда с шумом ввалились лицедеи, певцы и
жонглеры,
которые принялись развлекать посетителей и собирать в кружку медные монеты. Один
из певцов
остановился перед нами, ударил по струнам своей цитры и запел:
Пришла дочь волчицы с обвислыми щеками, рожденная на улице.
Отец ее пьяница, мать - гулящая женщина, а двоюродный брат лишил ее
девственности...
Продолжить ему не удалось. Девушка вскочила, дала ему пощечину и
прокричала:
- Уж лучше иметь в жилах волчью кровь, чем мочу, как у тебя!
Хозяин подбежал к певцу и оттащил его в сторону. Затем он собственноручно
разлил нам вино,
сказав:
- Уважаемая, твое посещение делает мне честь, но мальчик
несовершеннолетний, а уже поздно.
Я сердечно прошу вас, осушайте свои кубки и уходите, иначе у меня будут
неприятности с эдилами
[Эдил - должностное лицо, ответственное за поддержание порядка на улицах, рынках
и в
общественных зданиях].
Я не знал, как мне следует относиться к необузданному поведению девушки.
Вдруг она
действительно была маленькой порочной волчицей, и хозяин кабачка лишь в насмешку
называл ее
"уважаемая" и даже "благороднорожденная"? К моей вящей радости, она без лишних
слов поднялась и
пошла к выходу. Когда же мы оказались на улице, она взяла меня под руку и
попросила:
- Проводи меня еще немного до моста через Тибр.
Мы вышли к берегу реки и увидели низко мчащиеся над водой облака,
отливавшие в свете
факелов кроваво-красным. Полноводная по осеннему времени река шипела у наших
ног, вокруг пахло
тиной и гниющим тростником. Девушка повела меня по мосту к острову, на котором
стоял храм
Эскулапа. Безжалостные хозяева отсылали сюда своих смертельно больных и не
могущих больше
трудиться рабов. С другой стороны острова был второй мост, ведший в иудейский
квартал Рима. В
вечерних сумерках эти места выглядели не особенно приветливо. Там, где небо на
мгновение
очищалось от туч, выглядывали влажные осенние звезды, река несла мимо нас свои
блестящие черные
воды, и ветер доносил стоны страждущих, звучащие, словно жалобы из Тартара.
Моя спутница перегнулась через перила моста и плюнула в Тибр в знак своего
презрения.
- Плюнь и ты, - призвала она меня. - Или ты боишься речного бога?
Я не хотел оскорблять Тибр, но после того, как девушка стала, меня
поддразнивать, я тоже плюнул
- ведь я, в сущности, был еще ребенком. И в то же мгновение звезда сверкающей
дугой перелетела
через реку. Мне кажется, я не забуду этого до конца моих дней: бормотание воды,
стремительно
летящие кровавые облака, пьяный дурман в голове и яркая вспышка падающей в Тибр
звезды.
Девушка прильнула ко мне, и я почувствовал ее крепкое, плотно сбитое тело.
- Твоя звезда пролетела с Востока на Запад, - прошептала она. - Я суеверна.
На твоих ладонях
есть линии счастья, я тайком разглядела их. Может, ты принесешь мне удачу.
- Скажи мне в конце концов, как тебя зовут! - потребовал я нетерпеливо. - Я
ведь назвал свое
имя и даже рассказал об отце. Он, кстати, точно выбранит меня, потому что я
вернусь домой очень
поздно.
- Да-да, ты же еще совсем ребенок, - вздохнула она и сняла сандалии. - Я
пойду босиком.
Сандалии натерли ноги, и мне пришлось опереться на тебя, чтобы не спотыкаться.
Но теперь я не
нуждаюсь в твоей поддержке. Беги же скорее домой, чтобы тебя не отругали из-за
меня.
И все-таки я хотел узнать ее имя. Девушка глубоко вздохнула, помолчала и
наконец спросила:
- А ты обещаешь поцеловать меня в губы - невинно, по-детски - и не
испугаться, когда я
назову свое имя?
Я ответил, что не имею права, не смею прикоснуться ни к одной девушке, пока
не сдержу свой
обет оракулу в Дафниях. Это возбудило ее любопытство, и она предложила:
- Что ж, давай тогда хотя бы проверим, не испугаешься ли ты. Ну так вот:
меня зовут Клавдия
Плавция Ургуланилла.
- Клавдия? - повторил я. - Значит, ты из рода Клавдиев!
Она страшно удивилась, что ее имя ничего мне не говорит.
- Неужели ты и вправду никогда прежде не слышал обо мне? - рассерженно
спросила она, но
тут же успокоилась и продолжала: - Впрочем, это понятно - ты ведь только что
приехал из Сирии.
Видишь ли, мой отец развелся с моей матерью, а через пять месяцев после развода
родилась я. Отец не
принял меня на руки, а оставил лежать голой на пороге дома. Он с большим
удовольствием вообще
выбросил бы меня в сточную канаву. По закону я имею право зваться Клавдией, но
ни один честный
человек не может и не хочет взять меня замуж, потому что мой отец своим
поведением дал понять, что
считает меня рожденной вне брака. Теперь тебе понятно, почему я читаю его книги?
Я хочу еще раз
убедиться в том, что он действительно сумасшедший. А уж с каким удовольствием я
плюю на его
статую!
- Клянусь Олимпийскими богами! - воскликнул я ошеломленно. - Ты сама
безумна! Даже и не
пытайся убедить меня, будто ты дочь императора Клавдия!
- В Риме об этом известно любому младенцу! - гневно фыркнула она. - Потому
давеча сенатор
и всадники и побоялись приветствовать меня. Потому меня и прячут за городскими
стенами, за
Ватиканским холмом. Однако теперь, когда я сказала тебе мое имя, чего бы мне
лучше было не делать,
ты обязан выполнить свое обещание.
Она бросила сандалии наземь и обняла меня за шею. Сначала я хотел
отстраниться, но ее история
так тронула меня, что вместо этого я крепко прижал девушку к себе и поцеловал в
темноте в мягкие
губы. И ничего, ровным счетом ничего не случилось, хотя я и нарушил мой обет. А
может, богиня не
сочла себя оскорбленной, потому что, целуя Клавдию, я не чувствовал никакого
трепета. А возможно,
как раз из-за этого обета я ничего и не должен был чувствовать. Я не знаю.
Клавдия, по-прежнему обнимая меня, спросила, горячо дыша мне в лицо:
- Ты обещаешь, Минуций, прийти ко мне, как только наденешь тогу мужчины?
Я пробормотал, что должен повиноваться отцу, но Клавдия решительно сказала:
- После того как ты поцеловал меня, ты связан со мной.
Она нагнулась, нашарила под ногами свою обувь, затем выпрямилась, провела
ладонью по моей
холодной щеке и поспешила прочь. Я, конечно, крикнул ей вдогонку, что вовсе не
чувствую себя
связанным с ней и что поцеловала она меня насильно, но Клавдия уже растворилась
в ночи. Только
ветер доносил с острова стоны больных, да зловеще клокотала вода. Я вздохнул и
со всех ног пустился
домой. Барб, который долго и тщетно искал меня в библиотеке и на Форуме, был
очень сердит. По
счастью, он пока еще не решился сообщить тетушке Лелии о моем исчезновении, а
отца по
обыкновению не было дома.
Днем спустя я как бы между прочим спросил тетушку Лелию о Клавдии. Я
рассказал ей, что
встретил эту девушку в библиотеке и подарил ей перо для письма. Тетушка до
смерти перепугалась и
принялась заклинать меня:
- Ни в коем случае не разговаривай с этой бесстыдной девицей и лучше убеги
прочь, если тебе
доведется еще раз повстречать ее. Император Клавдий раскаивается, что не
приказал утопить ее сразу
после рождения, но в то время он еще не мог отважиться на такое. Да и мать ее
была женщина могучая
и раздражительная, так что Клавдий даже опасался за собственную жизнь, когда
решил бросить девочку
на произвол судьбы. Император Гай охотно звал ее своей двоюродной сестренкой,
желая позлить
Клавдия, и я думаю, что она бывала на его жутких оргиях. Впрочем, бедняжка Гай
спал даже со своими
родными сестрами, поскольку все считали его богом. Клавдию не принимают ни в
одном порядочном
доме, а ее мать была по ошибке зарублена одним знаменитым гладиатором, и того не
осудили, потому
что он смог доказать, что защищал свою добродетель. Весь Рим знал, что с годами
Ургуланилла
становилась все более бесстыдной, а про ее страсть к разнообразным любовным
утехам ходили
легенды.
... Вскоре я забыл о Клавдии, так как отец взял меня в Цере, и мы провели
там один зимний месяц,
занимаясь нашим поместьем. Бесчисленные огромные могильные курганы этрусских
царей и знати,
которые возвышались по обеим сторонам священной дороги, потрясли меня. Когда
римляне несколько
столетий назад завоевали Цере, они разграбили древние могилы и унесли с собой
все, что представляло
какую-нибудь ценность; но на дороге остались более поздние, еще не тронутые,
захоронения. Именно в
тех местах во мне проснулось уважение к нашим предкам: прежде, несмотря на
любопытнейшие
рассказы отца, я все же не верил, что этруски были когда-то очень и очень
могущественным народом.
Тот, кто читал лишь историю императора Клавдия, не сумеет представить себе, как
варварски
поступили римские солдаты с Церским курганом. Я же собственными глазами видел
следы ограбления.
Жители давно обнищавшего Цере остерегались появляться в темное время
поблизости от
мертвого города и уверяли, что там бродят духи умерших. Днем же по нему ходило
много
путешественников, осматривающих древние холмы, а также скульптуры и барельефы в
разоренных
склепах. Отец воспользовался случаем и стал собирать бронзовые фигурки и
священные черные
кувшины, которые местные крестьяне находили во время пахоты или при рытье
погребов. Лучшую
бронзу, правда, собиратели увезли отсюда еще во времена Августа, когда в Риме
возникла мода на
всяческие этрусские вещицы; впрочем, множество позеленевших статуэток
безвозвратно погибло под
крышками погребальных урн.
Сельское хозяйство меня совершенно не интересовало, но я, томясь от скуки,
все же сопровождал
отца в его походах по полям, оливковым рощам и виноградникам. Поэты любят
воспевать простую
деревенскую жизнь, однако, подобно мне, не имеют ни малейшего желания навсегда
поселиться в
глуши. Вдобавок ко всему в окрестностях Цере можно было охотиться только лишь на
лис, зайцев да
птиц, и меня отвращала такая охота, ибо она требовала ловушек, петель и силков и
совсем не нуждалась
в отваге.
Когда же я увидел, как ласково отец обходится с рабами и
вольноотпущенниками, что
обрабатывали землю в его имении, я вообще пришел к заключению, что сельское
хозяйство - слишком
дорогое удовольствие для горожан, ибо это всепожирающее чудовище способно
разорить кого угодно.
Лишь очень большие поместья со множеством живущих впроголодь и с утра до ночи
гнущих спины
рабов могут принести хоть какую-то прибыль, но отец и слышать не хотел ни о
каких жестокостях.
- Уж лучше я буду владеть счастливыми людьми, которые станут размножаться и
благодарить
богов за то, что они попали к такому хозяину, как я, - говорил отец. - Скорее я
позволю им богатеть
за мой счет и буду знать, что на земле есть уголок, куда можно вернуться, если
удача изменит мне.
Но я заметил, что крестьяне никогда не были довольны, а беспрестанно
жаловались. То выпадало
мало дождей, то их было слишком много; то на виноградники нападал червь, а то
они принимались
уверять, что урожай оливок так высок, что цены на масло все время падают. И,
похоже, крестьяне
совсем не уважали отца. Они вели себя нахально и бессовестно и откровенно
пользовались его
добротой. Негодовали они также и из-за того, что жилища их якобы выглядели
убого, плуги часто
ломались, а волы то и дело болели.
Иногда отец все-таки выходил из себя и ругался с ними. Тогда они прекращали
свое нытье,
поспешно готовили хорошее угощение и потчевали его холодным белым вином. Дети
надевали на
голову отцу венок и танцевали вокруг него до тех пор, пока он не сменял гнев на
милость и шел на
новые уступки своим арендаторам и вольноотпущенникам. Отец в Цере пил так много
вина, что я не
упомню дня, когда бы он бывал трезв.
В городе мы водили знакомство с разжиревшими жрецами и степенными
торговцами. У них был
своеобразный разрез глаз и еще горбинка на носу, и они принадлежали к очень
древней нации. Эти
люди помогли отцу узнать имена наших предков вплоть до тех времен, когда Ликург
разрушил гавань и
сжег военный флот Цере, и отец даже купил себе место для погребения на Священной
улице.
Однажды гонец из Рима принес весть о том, что дела наши идут хорошо. Цензор
поддержал
прошение отца о восстановлении его в звании всадника, и на днях все будет
доложено императору
Клавдию. Итак, нам следовало вернуться в Рим и никуда из него не отлучаться, ибо
в любую минуту мы
можем быть призваны к императору. Его секретарь Нарцисс обещал непременно
исхлопотать для нас
аудиенцию.
Стояла суровая зима. Римские каменные полы сделались холодными как лед, а
во многих
доходных домах люди угорали от дыма очагов, если за ними плохо следили. Правда,
из-за туч все чаще
выглядывало бледное солнце, возвещая о приходе весны, но пока сенаторам еще
приносили на
заседания в курии жаровни и ставили их под ножные скамеечки из слоновой кости.
Тетушка Лелия
ворчала, что в прежние времена римляне были куда выносливее. При Августе,
например, старикисенаторы
были готовы скорее подхватить воспаление легких или ревматизм, чем
нежить свое тело
таким вот неподобающим образом.
Тетушка Лелия хотела обязательно пойти посмотреть, как будут отмечаться
Луперкалии, а главное
- поглазеть на процессию в честь Фавна. Она объяснила, что на время этого
праздника верховным
жрецом становится сам император, а потом на Луперкалии нас вряд ли вызовут на
Палатин.
Ранним утром февральских ид мы с тетушкой пробрались сквозь толпу как можно
ближе к
древнему фиговому дереву. Внутри грота жрецы как раз закололи барана - жертву
богу Фавну.
Обагренным кровью ножом виктимарий провел по лбу многочисленных луперков
[Луперки ("волки")
- жрецы древнейшего культа бога Фавна], которые тотчас стерли кровавые полосы
священными
холстами, смоченными в молоке, и разразились громовым хохотом. Этот ритуальный
хохот,
доносившийся из пещеры, звучал так оглушительно и страшно, что толпа замерла в
благоговении, а
некоторые женщины, пришедшие в экстаз, выскочили на тропу, которую стража только
что освободила
от толпы, разогнав ее священными фасциями [Фасции - пучки прутьев, перевязанные
ремнями, с
воткнутыми в них топориками]. В гроте жрецы разрезали руно овна жертвенными
ножами на полосы и,
танцуя, вышли на тропу. Они были обнажены, весело смеялись и хлестали ремнями из
овечьей шкуры
стоявших у них на пути женщин, так что сквозь одежду последних начала вскоре
проступать кровь.
Непрерывно танцуя, луперки обогнули весь Палатин.
Тетушка Лелия была страшно довольна и сказала, что священный смех ни разу
еще на ее памяти
не звучал так празднично, как сегодня. А еще она объяснила, что женщина,
получившая удар
обагренным кровью ремнем жреца Фавна, смеет надеяться, что забеременеет в
течение года. Это было
истинное средство от бесплодия, и тетушка Лелия посетовала, что ныне все больше
знатных римлянок
вовсе не желают иметь детей и лишь жены простых горожан позволяют луперкам
бичевать себя. Она,
например, не заметила на тропе ни одной сенаторши.
Иные из пробравшихся поближе зрителей утверждали, будто у входа в грот
бесновался, пляша и
прыгая обнаженным, сам император Клавдий, который громко призывал луперков не
жалеть бичей,
однако мы с тетушкой его не видели.
После того, как процессия обогнула холм и жрецы вернулись в пещеру, чтобы
принести в жертву
Фавну щенную волчицу, мы отправились домой, желая поскорее усесться за
предписанную
праздничную трапезу, состоявшую из жареного бараньего мяса и хлебов, испеченных
в форме фаллоса.
Тетушка Лелия попивала вино и радовалась, что после мрачной зимы наконец-то
наступает солнечная
римская весна.
Как раз в тот момент, когда отец стал уговаривать тетю пойти отдохнуть
после еды (поскольку
матрона начала болтать вещи, не предназначавшиеся для моих детских ушей), в залу
вбежал
запыхавшийся гонец-раб императорского секретаря Нарцисса и сказал, что мы должны
без промедления
прибыть на Палатин. Мы отправились туда пешком, прихватив с собой одного только
Барба, чем очень
удивили раба. К счастью, по случаю праздника мы были одеты так, как того
требовал указ Клавдия.
Разряженный в белое с золотом гонец сообщил нам по дороге, что все
сегодняшние
предзнаменования оказались благоприятными и ритуал прошел без сучка и задоринки.
Император
Клавдий находился по этому случаю в добром расположении духа и был настроен
милостиво. Он
пригласил жрецов Фавна в собственный триклиний [Триклиний - изначально -
обеденное ложе;
позже - столовая в римском богатом доме] и все еще не снял знаки верховного
жреца.
У ворот Палатинского дворца нас обыскали, чтобы узнать, не спрятали ли мы
под платьем оружие,
и Барбу пришлось остаться снаружи, потому что он пришел с мечом на поясе. Отец
весьма удивился
тому обстоятельству, что обыскали и меня тоже, хотя я был еще
несовершеннолетним.
Нарцисс, вольноотпущенник и личный секретарь императора Клавдия, оказался
греком,
утомленным заботами и изнемогающим под грузом беспрестанных трудов. Принял он
нас на удивление
любезно, хотя отец и не присылал ему никаких даров, и без обиняков заявил, что в
наше время, когда на
каждом углу только и твердят о грядущих переменах, государству выгодно делать
всадниками верных
людей, которые ценят доброе отношение и всегда будут помнить, кому они обязаны
своим высоким
положением. Чтобы придать словам больший вес, он покопался в актах, имевших
касательство к делам
нашего семе
...Закладка в соц.сетях
