Жанр: История
Исэ моногатари
...онце концов тронули
и его сердце: в результате он решил изредка закрывать глаза и ничего не видеть.
Поступи он иначе, он не был бы хэйанцем.
Однако юношеская страсть не хотела примириться с такою любовью под чужим
надзором, к тому же, вероятно, и "хозяин" стал закрывать свои глаза все реже и
реже, и в результате свидания вновь были очень затруднены. Поэтому герой стал
всячески склонять ее на побег с ним, и дама, уже вкусившая всю сладость близости
к возлюбленному, не могла на это не согласиться. Отрывок 6 передает нам в
драматических тонах их бегство, погоню, рисует, как их в конце концов настигли и
вернули назад так необдуманно поступившую девушку.
На этом заканчивается повесть о первом юношеском романе героя. При таком
приведении отрывков 2-6 в связь получается целое повествование: с завязкой - в
тихом уединении, на заре юности и того и другой; с развитием драматического
положения - переезд в столицу, новое положение дамы, усилия кавалера;
напряжением его до высшей точки - побег, рисуемый в самых выразительных красках;
и развязка - увод дамы обратно и окончательная разлука. Все пять отрывков
составляют, таким образом, небольшой цикл, и таких очевидных циклов много в "Исэ
моногатари".
Начать хотя бы с дальнейшего: если отрывок 1 можно было бы обозначить как первую
главу романа под наименованием "Пролог", если составить из пяти последующих
главу вторую - "Юная любовь", то отрывки 7-14 объединяются в третью главу - "В
изгнании". И при этом - это не новый совершенно зачин, это - только глава, ибо
она является логическим развитием ситуации предыдущей. Герой в отчаянии от своей
неудачи. Столица ему уже противна, да к тому же и опасно немного в ней
оставаться: а вдруг последуют какие-нибудь неприятности за такое похищение
благородной девушки. И герой решается бежать "на край света". "Край света" для
хэйанцев недалеко: стоит только выйти за пределы их города; ведь весь мир
сосредоточивался для них в его стенах. А если подумать о где-то там, на Востоке,
лежащих провинциях, то это уже подлинно "край света". И кавалер туда
направляется. Его путешествие со всеми его эпизодами и настроениями и служит
предметом изложения отрывков 7-14. Пусть читатель просмотрит сам и убедится в их
очевидной преемственности.
Нет надобности вести такое исследование дальше: простора для разных сближений и
догадок здесь слишком много, чтобы быть всегда уверенным в безошибочности своих
построений. Укажу только еще на одну большую главу: это новый роман кавалера,
героиней которого является принцесса - жрица храмов в провинции Исэ. Перипетии
этого романа излагаются на протяжении восьми отрывков - с 67 по 74.
Из всего изложенного явствует только то, что первое впечатление полной
разобщенности и независимости отрывков друг от друга в смысловом отношении
совершенно неправильно. Более внимательное чтение обнаруживает в произведении
отдельные циклы, группы отрывков, объединенных между собою общностью действия,
сюжета и героев. Может быть возможно при достаточно упорном анализе вскрыть
циклическое содержание всего произведения полностью, разложить его на отдельные
главы и даже больше - поставить и эти главы во взаимную связь, словом, показать,
что "Исэ моногатари" - действительно повесть с одним героем, единым планом
автора, последовательностью в развертывании сюжета и даже естественным
органическим концом - старостью героя, рисующейся в последнем отрывке с его
заключительным, предчувствующим смерть, стихотворением...- если бы это было в
центре намерений автора. При несомненной наличности элементов скрытого романа в
указанном духе автор не это имел прежде всего в виду: неспроста он так
старательно отделывал каждый отдельный отрывок, стараясь придать ему законченную
и самостоятельную форму. Цель автора, как мне думается, заключалась в том, чтобы
на почве повествования дать не "книгу стихов", но "книгу эмоций", т. е. то, что
в первую очередь ценилось людьми Хэйана. Его главное задание состояло в том,
чтобы дать нам картину эмоций во всем их многообразии и красочности. Поэтому-то
для него в каком-нибудь эпизоде из жизни героя важна не его фактическая сторона,
не связь с предыдущим и последующим, но его эмоциональная ценность. Важна
эмоция, но не содержание: переживание, но не его причина. Поэтому автор вместо
деления на главы по содержанию делит на отрывки по эмоциональному их характеру:
виды и типы эмоций с их многочисленными модификациями и подразделениями - вот
принцип его композиционных приемов. И так как каждый отрывок, как я старался
показать выше, являет собою такую законченную единицу и так как последующий дает
уже иной эмоциональный мотив, то вполне правильно будет поставить после первого
морфологическую точку и начать второй обычным зачином: "В давние времена жил
кавалер..."
Этим самым путем устанавливается и новое единство всего произведения: "Исэ
моногатари" ни в коем случае не "собрание" чего бы то ни было - стихов ли или
эмоций. "Исэ моногатари" - цельное произведение, в основе которого лежит единая
творческая личность автора, единый творческий план и которое с точки зрения
своей архитектоники являет не что иное, как технически совершенную разработку
этого плана. "Повесть" - музыкальная пьеса, написанная на одну тему с ее сложной
и разнообразной разработкой. Основная тема - любовь с ее неисчерпаемой
многогранностью; литературная композиция произведения - словеснообразная
разработка этой темы; сюжет, элементы "повести" - избранная форма, как в музыке,
и т. д., т. е. нечто, устанавливающее границы и пределы, а также внешние контуры
разработки; и, наконец, побочные темы, иногда контрапунктирующие, иногда
звучащие как бы самостоятельно,- темы "природы", "дружбы". Такова канва "Исэ
моногатари".
Очень сложна, как, впрочем, и следовало ожидать в эпоху Хэйан, разработка
первой, основной темы. Перечитывая все произведение, находишь всевозможные ее
модификации. Главнейшими из них приходится считать: 1) тема любовного счастья,
2) тема разлуки, 3) тема любовной жалобы, 4) тема любовной тоски, 5) тема
отчаяния, 6) тема любовного беспокойства, 7) тема любовных мечтаний, 8) тема
любовного объяснения, 9) тема любовного оправдания. Подавляющее большинство
отрывков с легкостью распределяются по этим именно рубрикам. Но каждая из них,
этих производных тем, в свою очередь может расчленяться на целый ряд оттенков:
то это счастье простое и ничем не омраченное, с одним лишь стремлением удержать
его как можно долее - первая модификация; то оно сопряжено с легким опасением за
судьбу этого переживаемого наслаждения - второе изменение (ср. отрыв. 20 и 21).
Тема разлуки может быть осложнена мотивами упрека, укора по адресу милой или
милого (отрыв. 12), а то и проникнута какой-то горечью (отрыв. 53); впрочем,
нередко и в разлуке блистает надежда на радостную встречу (отрыв. 34).
Тема любовной жалобы чаще всего выливается в форме сетований на судьбу,
препятствующую достижению или удержанию счастья, а то и прямо упреков по адресу
милого друга за жестокость, бесчувственность или измену (отрыв. 7 и 42). Очень
характерно в этом смысле стихотворение (отрыв. 52), так напоминающее
провансальскую "alba".
Переживание любовной тоски фигурирует в двух главных разветвлениях: то это тоска
- томление по милому другу; таково стихотворение 24 отрывка, выраженное в такой
типичной японской образности; то это уныние - скорбь (отрыв. 44).
Громко и сложно звучит тема отчаяния - из-за любви, конечно. То это отчаяние с
некоторым упреком в адрес противной стороны (отрыв. 8), а чаще всего отчаяние
при мысли о себе, о том, что будет или стало с самим собою по случаю неудачи в
любви (отрыв. 4). Это же отчаяние может быть обращено и к свету, к внешним
помехам счастью (отрыв. 58). Тема любовного беспокойства, очень часто
встречающаяся, может даже проскальзывать и в самый миг любви (отрыв. 36).
Мотив любовных мечтаний звучит то в форме общего высказывания своих грез (отрыв.
31), то - и последнее чаще - в форме грез - обращений к милому образу (отрыв.
13).
Часто звучит тема любовного оправдания, стремление защититься от несправедливо
возводимых обвинений в неверности, жестокосердии и т. д. (ср. отрыв. 23). И,
наконец, очень многообразна тема любовного объяснения: ведь так усиленно и с
таким успехом практиковались хэйанцы именно в этой области. Объяснение может
быть вполне искренне (отрыв. 9) или же просто проявлением светской любезности
(отрыв. 63).
Нет особой надобности показывать разработку прочих тем произведения; имея
критерий, читатель сам легко разберется в этом многообразном мелодическом
материале. Остается сказать лишь несколько слов о названии произведения и его
авторе.
Слово "моногатари"означает "повесть" и имеет вышеописанный смысл. Слово же
"Исэ", прилагаемое к первому как определение, относится ближайшим образом к тем
отрывкам, которые повествуют о приключениях героя с принцессой - жрицей храмов
провинции Исэ (отрыв. 68-74). Существует предположение, что раньше эти отрывки
стояли в начале произведения, и оно по ним и получило свое наименование. Автором
повести по традиции, идущей почти от самых времен Хэйана, считается знаменитый
хэйанский поэт Аривара Нарихира.Если нельзя определенно доказатьпринадлежность
произведения именно ему, то нельзя и опровергнутьэту традицию, которая скорее
всего и должна быть хранительницей истины. Предлагаемый перевод сделан с
общедоступного издания "Исэ моногатари" фирмы Тюкокан в Токио; Хёсяку Исэ
моногатари, Токио, 45-й год Мэйдзи (1912), на основании которого проставлена
нумерация отрывков.
Принципов, положенных в основу перевода, очень немного, и они очень несложны:
верность подлиннику в образах его,в последовательностиэтих образов и в
эмоциональном их содержании.Поэтому я сознательно жертвую иногда правильным
ходом русской фразы для создания того специфического эмоционального контура,
который, как мне казалось, существует в японском тексте.
Эти положения, равным образом относящиеся к обеим частям подлинника -
прозаической и стихотворной, имеют особое значение при передаче на русский язык
этой последней, где такая эмоциональность и сопряженные с ней образность, а
также и весь композиционный уклад принимают особую важность. Здесь задача
переводчика становится особенно трудной еще и потому, что большинство
стихотворений или построено на образах, нам как-то чуждых, или же имеет в виду
намеки, нам мало говорящие, или же основано целиком или частично на игре слов,
звуковой, образной и т. п. И, наконец, при передаче японских танка на русский
язык передо мной стоял все тот же старый вопрос о том, необходимо ли удерживать
размер подлинника, т. е. давать пять строчек стихов, слагающихся из
определенного количества слогов каждая - 5, 7, 5, 7, 7, как это имеет место в
танка, или же перевести все свободным русским размером? Из боязни чрезвычайной
искусственности - при первом пути - и уклонении в перепевность - при избрании
второго пути я остановился на компромиссе; передавать точно на русском языке,
почти в построчной последовательности и образный ход японского стихотворения и,
главное, его эмоциональное развитие, задерживаясь там, где оно задерживается и
как бы свертывается, не заканчивая там, где оно как бы остается недосказанным, и
ставя эмоциональную точку там, где она слышится в японском стихе. Разумеется,
критерием здесь могло служить лишь субъективное впечатление, собственное умение
пойти навстречу автору, так сказать, выполнить отчасти его требование об
"ответной эмоции", подразумевающей, конечно, полное понимание основной эмоции, и
затем простое понимание духа японского языка в его образности и стиле. Насколько
он был способен к первому, насколько он умел второе - переводчик сам судить не в
силах. Лучше всего это мог бы решить сам предполагаемый и наиболее вероятный
автор - Нарихира, для которого судьба его повести не может быть безразличной
даже на "варварской" почве, и прежде всего к его изящной и изысканной тени с
благодарностью и с просьбой о снисхождении обращает свой взор не званный им
переводчик.
1923
notes
Примечания
Пирмечания к вступительной статье
См. об этом в статье Вяч. Вс. Иванова. Н. И. Конрад как интерпретатор текста.
См.: Антология китайской лирики VII-IX вв. по Р. X. / Перевод в стихах Ю. К.
Шуцкого. Редакция, Введение и Предисловие В М. Алексеева М.; Пг.: Госуд. изд.
Всемирная литература, 1923,- Восток. М.; Л., 1924, кн. 4, с. 174-178
Vos Frits.A Study of the Ise monogatari with the text according to the DenTeika-hippon
and annotated translation. The Hague, Mouton [1956], vol. 1-2
Далее страницы, указанные непосредственно в тексте, даются по посмертному
изданию: Конрад И. В.Японская литература. М. Наука, 1974, с. 196-205. Об общем
литературоведческом значении работ Н. И. Конрада о японской литературе см.:
Сучков В. Л.Автор и его книга.- В кн. Конрад Н. И. Очерки японской литературы.
М.: Худож. лит-ра, 1973, с. 3-18.
Данная фраза - не просто удачно высказанная мысль, но наблюдение чрезвычайно
важное для трактовки проблемы авторства в хэйанской литературе.
В предисловии к публикации избранных рассказов из "Исэ" Н. И Конрад разъяснял
употребление в переводе слов "кавалер" и "дама", "которые иным покажутся,
пожалуй, неуместными при передаче японского текста X столетия. Действительно,
здесь вольность: в тексте стоит просто "мужчина" и "женщина" Однако передать
именно так мне представлялось непростительною вольностью. О ком речь идет в
рассказах? О кавалере при дворе, о даме-фрейлине, статс-даме или же во всяком
случае даме из придворного круга. Герои эпизодов и по положению, по рангу своему
не кто иные, как "кавалеры" или "дамы",- и по своим словам, действиям и
чувствам, по внутреннему и внешнему своему стилю - а это главное, иначе названы
быть не могут" (Восток: Журн. лит-ры, науки и искусства, 1923, кн. 2, с. 42).
Из японской литературы начала XIII века: Камо-но Тёмэй. Записки из кельи. - В
кн: Записки Орловского университета: Серия общественных наук, вып. 1. Орел,
1921, с. 321.
Во всяком случае, такой вывод напрашивается сам собой и из чтения "Записок", и
из тех мест статей Н. И. Конрада, посвященных "Запискам", где он размышляет об
их жанровом природе.
См.: Янасэ Кадзуо.Ходзёки дзэнтюсяку. Токио: Кадокава сётэн, 1974, с 352-371;
Горегляд В. Н.Дневники и эссе в японской литературе X-XII вв. М.: Наука, 1975,
с. 127-135, где дана краткая история и описание текстов "Записок из кельи".
Конрад Н. И.Японская литература в образцах и очерках. Л., 1927, с 541-542
(курсив наш.- Ред. ).
Гоголь Н. В.О преподавании всеобщей истории.- Полн. собр. соч. Л.: Изд-во
Академии наук СССР, 1952, т. 8, с. 26-27.
Сучков Б. Л.Автор и его книга - В кн.: Конрад Н. Очерки японской литературы М.,
1973, с. 5.
Там же, с. 4-5.
Там же, с. 14.
Храпченко М. Б.Ученый и человек: (Штрихи к портрету).- в кн.: Проблемы истории и
теории мировой литературы. М., 1974 с. 14.
См.: Проблемы истории и теории мировой литературы, с.3-11.
Примечания к ИСЭ МОНОГАТАРИ
Т. е. когда он достиг совершеннолетия: в те времена мальчик, которому
исполнилось двенадцать лет, уже считался взрослым, в ознаменование чего над ним
совершался особый обряд, так сказать, "конфирмации", заключавшийся в особом
ритуальном обрезании волос, носимых до сего времени длинными, в изготовлении из
них прически, на которую и надевался первый мужской головной убор - убор
взрослого мужчины.
Приведенное стихотворение настолько сложно по своему содержанию, что требует
обстоятельных объяснений, тем более, что даже японская толковательная литература
далеко не единодушна в раскрытии истинного его смысла, особенно в отношении
отдельных слов. Прежде всего необходимо иметь в виду, что в ту эпоху, когда
текстильная техника носила еще вполне кустарный характер, окраска тканей и
наведение узоров на них производились ручным способом и довольно примитивным: на
гладкий камень накладывались различные травы и цветы, поверх их расстилался
холст, который имели в виду окрасить, а затем по нем проводили гладким камешком,
так сказать, натирая его. Сок находящихся под холстом растений впитывался при
этом материей, и на ней выступали и окраска, и узоры. Так и была изготовлена та
ткань, из которой была сшита одежда кавалера. При этом эта ткань носила
специальное название: "ткань Синобу", что может означать как и то, что узоры и
окраска ее были наведены посредством особой травы, именуемой Синобу, так и то,
что такие именно ткани выделывались в местности Синобу, поставлявшей их в виде
дани императорскому двору. Особенностью же этих тканей было то, что они
отличались чрезвычайно путаным узором, прихотливыми переливами оттенков - в
целом лиловатого цвета. Это последнее обстоятельство дает возможность автору
поставить в связь два образа стихотворения - свою одежду лиловатого цвета и
упоминаемые фиалки. В результате получается следующий смысл: "О ты, моя одежда,-
лиловая с узорами; свой цвет ты несомненно получила вот от этих фиалок, растущих
на равнине Касуга. И хотя узор твой и от них идет, но в своей спутанности и
смятенности он таков же, как и у ткани Синобу". Это первый смысл, переданный и в
переводе. Но необходимо помнить, что образ "молодых фиалок" с равнины Касуга
есть не что иное, как иносказательное обозначение "двух молодых девушек, живущих
в Касуга", в то время как слово "Синобу" означает и понятие "любовного
томления", томительной страсти. Отсюда новый смысл стихотворения: "Мое платье не
знает пределов смятенности своих узоров и цветов,- хоть и окрашено оно фиалками
с равнины Касуга, а может быть даже именно поэтому. Так и сердце мое не знает
пределов любовному томлению, вызванному все теми же фиалками с равнины Касуга,
т. е. вами, молодые девушки".
Превосходила сердцем - в смысле: была очень искусна в делах любви, с утонченными
чувствами и умением усложнять и углублять любовные переживания в хэйанском духе.
Т. е., по всей вероятности, почувствовал, что она не верна ему, от чего и впал в
унылые размышления.
Весенний дождь - унылый и долгий; так же тянутся и так же нерадостны и мысли
кавалера о любви к нему дамы.
Для понимания этого эпизода необходимо иметь в виду два обстоятельства: связь
между образом "пучок морской травы" и образом стихотворения основана на игре
слов: "морская трава" и "подстилка" звучат по-японски одинаково; во-вторых,
упоминание о рукавах, как о таких подстилках, объясняется обычаем тех времен: в
часы любовного ложа, сняв одежды, подстилать их под себя.
Т. е. отправился в путешествие по восточным провинциям острова Хонсю (главный
остров Японского архипелага).
Название двух провинций в центральной части Хонсю.
Этот подвижник, надо думать, был жителем столицы и принадлежал раньше к тому же
кругу, что и герои "Исэ". В те времена бывали случаи удаления в отшельничество с
целью предаваться духовному и магическому деянию.
"Птица столицы" - миякодори,- так именовали на Востоке этих птиц.
Фудзивара - знатнейшая фамилия той эпохи, представляющая древнейшую родовую
аристократию страны.
Согласно обычному толкованию этого эпизода, кавалер этот успел в провинции
Мусаси обзавестись новой любовью, но, не придавая ей значения, продолжал хранить
память об оставшейся в Киото возлюбленной. Своими словами он хочет сказать:
"Сознаться в измене тебе - мне стыдно; ничего тебе не говорить - как-то
неприятно: ведь мы привыкли все говорить друг другу".
На конверте следовало бы обозначить, от кого посылается письмо и откуда; он же
ставит вместо всего этого слова "стремена Мусаси", имея в виду при этом двойную
цель: указать на свое местопребывание - провинцию Мусаси, называя тот предмет,
изделием которого эта провинция славилась и который она будто бы поставляла в
виде дани императорскому двору; с другой же стороны, намекнуть на то, что,
несмотря на свою измену, он продолжает в сущности быть ей преданным и верным и
что она может в этом отношении так же спокойно полагаться на него, как спокойно
доверяет себя всадник искусно изготовленным стременам Мусаси.
Слова "Мусаси стремена" здесь никакого особенного значения для смысла
стихотворения не имеют. Кавалер лишь вновь повторяет тот образ, на котором были
основаны и его приписка на конверте, и стихи дамы.
Русскому читателю был бы несомненно более понятен образ "парой голубков", но, к
сожалению, "голубками" не исчерпываются возможности сравнения двух любовников:
японцам для этой цели служит образ двух червячков - самца и самки, обитающих в
одном и том же шелковичном коконе. Два нежных тельца среди шелковистой оболочки,
прильнувших друг к другу,- образ, пожалуй, не без основания взятый для подобного
сравнения.
Вряд ли можно принимать всерьез это замечание автора: стихи уже не так плохи с
японской точки зрения, хоть и принадлежат они деревенской красотке; к тому же и
последующее ее стихотворение - так напоминающее по мотиву и характеру
провансальскую "alba" - несомненно очень красиво и уместно.
Наоборот, стихотворение героя этого приключения значительно уступает стихам
дамы. Смысл его определенно иронический: "Так же, как невозможно превращение той
сосны в человека, немыслимо, чтобы и я хоть на мгновение помыслил о тягости
разлуки с тобой и почувствовал желание взять тебя с собой".
Автор, по всему видно, пристрастен к герою. Не может быть, чтоб дама - автор
двух искусных стихотворений - не поняла смысла чужих стихов. Замечание это - все
то же стремление выставить даму в смешном виде.
"Сердца тайны ее" - т. е. дамы, выступающей в стихотворении в образе "Горы
Любовных мечтаний".
Японские критики неизменно сопоставляют этот эпизод с предыдущим, указывая, что
автор искусно хочет показать два типа женщины: обе, по-видимому, равные по
положению, обе живут в глухой провинции, но одна - героиня предыдущего рассказа
- будто бы чрезвычайно недалека, другая же - образец ума и чуткости. Она будто
бы прекрасно сознавала, что отвечать столичному кавалеру бесцельно: еще,
пожалуй, дождешься от него в конце концов стихотворения вроде: "если б сосна в
Анэва" или в этом роде,- и предпочла молчать.
Согласно обычаю того времени, муж в подобных случаях обязан был одарить уходящую
жену всем необходимым для ее будущей жизни в монастыре.
Т. е. к выражению своей радости и благодарности добавил следующее стихотворение.
Крылатая небесная одежда - образ отчасти мифологии, отчасти поэзии. Арицунэ так
говорит об одеждах, присланных ему другом, ввиду того, что эти одежды были
сделаны лично для последнего. "Преподнесли" - говорится о мастерах, преподнесших
ему одежды по заказу друга.
Кавалер хочет этими стихами отвести от себя упрек в "ненадежности", сделанный
ему только что другом, и перенести его на этого последнего: "Сегодня ты еще меня
встречаешь с дружеской любовью, но завтра: как эти вишни завтра, вероятно,
осыплются, так же, может быть,- кто знает - завтра изменилось бы и твое
отношение ко мне... Были бы кое какие следы, остатки прежних чувств и отношений,
но разве можно принять их за настоящую дружбу?"
Кавалер намекает на одежды разного цвета, надевавшиеся в те времена женщинами
одна поверх другой. Их цвета можно усмотреть из открытых, широких рукавов, у
отверстия которых все эти одежды располагаются различной длины каймами. "Алость
и блеск" в первом стихотворении означают любовную страсть, пылкостью которой,
как то известно даме, славился кавалер, "белый снег" - там же - его холодность в
данном случае, т. е. по отношению к ней. Во втором стихотворении кавалер, делая
вид, что он ничего не понял, парирует вызов дамы изящными, но ничего не
говорящими образами.
Последнее замечание разъясняет смысл намеков, содержащихся в стихотворениях.
Облака, согласно поэтическому представлению, пребывают на вершинах гор,
являющихся их, так сказать, убежищем и опорой, и, только лишенные этой опоры,
они мчатся по небу. Так и он лишь потому скитается и не возвращается к ней, что
она уж не может быть для него верным оплотом любви: у нее есть уже другие друзья
сердца.
Дама в своем стихотворении дает совершенно противоположное толкование символу,
посланному ей с дороги кавалером, и его словам о нем: тот хотел сказать, что
страсть его всегда алеет ярким цветом, как этот клен, несмотря на все
неблагоприятные обстоятельства - весеннее время, неурочное для покраснения
листвы дерев,- т. е. несмотря на необходимость разлуки, она же берет образ той
же ветки уже в связи с осенью: красный клен - символ осени, угасающей любви.
Свобода взаимного общения, допускаемая в детском возрасте, с переходом на
положение совершеннолетних уже подвергается значительным ограничениям. И ему, и
ей уже было неудобно встречаться так, как они это делали, когда были товарищами
по детским играм.
Т. е. родители перестали сопротивляться их союзу, и они стали мужем и женой.
Комментаторская традиция уверяет, что кавалер, принужденный теперь заботиться о
средствах к существованию, завел нечто вроде торгового дела, для чего и стал
ездить в указанное место и там подолгу оставаться.
Т. е. в прическе, достойной только служанок. Дамы того времени носили волосы
распущенными по плечам с пробором посредине.
Гора по направлению из Коти в Киото, местожительство кавалера.
Услужливый японский комментатор, преисполненный, по-видимому, наилучших
намерений, указывает, что по обычаю и законам того времени женщина, муж котор
...Закладка в соц.сетях
