Жанр: История
Исэ моногатари
...стит морской травой", т е. съедобными
водорослями - предметом рыбачьего промысла. Стихотворение все построено на игре
одинаково звучащих в японском языке слов: "рыбак" - "монахиня"; "море" -
"отвращаться от мира", "морская трава" - "глаз, свидание". Получающийся второй
смысл стихотворения ясен, особенно если привести его в связь с предыдущим
замечанием: "к вещам интерес все ж был у нее".].
104
В давние времена кавалер послал сказать: "Если ты так, то мне остается лишь
умереть!" - на что дама:
"Если капли росы
исчезнуть хотят, пусть исчезнут!
Не исчезнут они,- всё ж не будет
того, кто б на нить их,
как жемчуг, нанизывать стал..."
Так сказала она, и у того, хоть и роптал на нее, все ж сильнее стала любовь.
В давние времена кавалер, посетив то место, где прогуливались принцы, на берегу
реки Тацутагава -
"Потрясающе-стремительных
богов в век - и тогда
не слыхать, чтоб волны
- река Тацутагава -
окрашивались в пурпур!"[146 - От большого количества красных
кленовых листьев, частью упавших в реку, частью отражающихся в ее водах.]
В давние времена у одного не особенно благородного человека была в услужении
женщина одна. В нее влюбился бывший в должности секретаря Фудзивара Тосиюки. Эта
женщина по лицу и по всей наружности своей была красива, но молода еще была и в
переписке неопытна, она не знала даже, что говорить, тем более стихотворений
слагать не умела. Поэтому ее хозяин писал ей сам черновики и давал ей
переписывать,- и тот, в приятном будучи заблуждении, восхищался ими. Раз тот
кавалер сложил так:
"Тоскливо мечтаю,-
и в мечтаниях этих
"слез" все полнеет "река".
Один лишь рукав увлажняю,
свиданья же нет!"
В ответ на это, по обычаю, вместо дамы хозяин:
"Ну, и мелко же, если
только рукав увлажняешь!
Вот, если услышу: тебя самого
понесло уж теченьем -
поверю..."
Так сказал он, и кавалер, восхитившись этим, как бы ее, стихотворением, уложил
его в шкатулочку для писем и всем носил показывать.
Он же, после того как с нею уже повстречался, послал такое ей письмо: "Собрался
было я к тебе уж идти, как начался дождь, и с горестью взираю на эту помеху.
Если б счастлив удел мой был, дождь не должен был бы идти!" Так он сказал, и, по
обычаю, хозяин вместо дамы послал в ответ ему стихи такие:
"Любишь сильно
иль нет,-
спросить об этом трудно...
Но жизнь, что знает хорошо
все обо мне, льет еще пуще..."
Так сказал он, и тот, не успев даже взять дождевой плащ и шляпу, насквозь
промокнув, второпях к ней прибежал.
В давние времена дама, ропща на сердце кавалера,-
"Подымется ветер - всегда
вздымаются волны, утес же -
всегда поверх их.
Рукаву ж моему - ни минуты,
чтоб высохнуть, нет..."[147 - Скала, несмотря на все волны, остается
сухой, рукав же дамы все время влажен от слез, льющихся беспрерывно благодаря
жестокости кавалера.]
Сказала... а кавалер, прослышав о том, что постоянно твердит она так,-
"В том поле, где так много
лягушек каждый вечер
плачет,-
вода все прибывает,
хоть и нет дождя"[148 - Кавалер имеет в виду свои слезы, которые он
будто бы льет неустанно из-за ее жестокости.].
В давние времена кавалер своему другу, который потерял любимого человека, послал
сказать:
"И вот быстротечней,
чем даже цветы,
она оказалась...
А кого из них - первым
нужно любить, думал ты?"[149 - Кавалер хочет сказать, что его друг
ошибся: он считал, что к цветам, так скоро осыпающимся, нужно относиться в
первую очередь с любовью и нежностью. А вышло наоборот.]
В давние времена жила дама, с которой кавалер в сношениях тайных находился. И
вот от нее пришли слова: "Сегодня в ночь ты снился мне во сне", - на что
кавалер:
"То дух мой был,
что отделился
от любви избытка...
Увидишь поздней ночью
еще - завяжи!"[150 - Верование того времени: при виде духа,
привидения, которое могло быть душою человека, временно покинувшей его тело,
увидевший спешил завязать подол своей исподней одежды; считалось, что этим путем
можно вернуть душу обратно в тело и тем спасти человека от смерти.]
В давние времена кавалер, как будто выражая свое соболезнование даме
благородной, у которой умерла служанка, так сказал:
"В старину, быть может,
это и бывало,- я ж сегодня
узнал только: можно
любить того, ни разу
кого увидеть не пришлось".
В давние времена кавалер даме жестокой:
"Люблю тебя - не стану
вновь я говорить...
сама узнаешь, видя,
как твой исподний шнур
развязываться станет!"[151 - Намек на поговорку - поверье того
времени: если мужчина очень любит женщину, у той сами собой распускаются завязки
ее нижнего платья.]
А та в ответ:
"Такого знака, чтобы
исподняя шнуровка
распускалась,- нет.
Уж лучше бы не прибегал
к таким намекам вовсе!"[152 - Дама хочет сказать, что ему нечего и
обращать ее внимание на такую возможность: этого не будет, потому что он ее
вовсе не любит, а только так говорит.]
В давние времена кавалер даме, с ним бывшей в нежном союзе и теперь
изменившейся, молвил:
"Дым, что разводит,
соль в Сума добывая, рыбак -
под ветра напором
склонился туда,
куда вовсе не думал!"
В давние времена кавалер, одиноким оставшись,-
"Чтоб забыть в этой жизни,
такой скоротечной,-
столь же короткой
душой обладать
тогда нужно!"
В давние времена, когда микадо Нинна приезд свой совершил в Сэрикава, еще не
бывший слишком старым кавалер, хоть и знал, что ныне это не к лицу ему, но, так
как раньше при этом был он, прислуживал микадо, как сокольничий[153 - Т е.
выполнял обязанности, которые обыкновенно лежали на юношах и которые раньше
выполнял и он.].
На поле своей охотничьей одежды, где фигура цапли изображена была, он надписал:
"Утеха старца то...
не осуждайте люди!
Охотничья одежда...
"Сегодня только!" -
поет ведь цапля та..."[154 - Кавалер хочет сказать, что так как жить
ему, может быть, уже недолго, то он может позволить себе эту последнюю радость -
послужить микадо, как встарь, в дни своей юности. "Сегодня только" - так, по
мнению кавалера, кричат цапли, преследуемые соколом, зная, что им наступает
конец.]
Вид у государя был недовольный. Кавалер лишь о своем возрасте думал, а люди уже
немолодые приняли, что ли, на свой счет[155 - Т. е. то место стихотворения, где
говорится о крике цапли.].
В давние времена в провинции Митиноку жили кавалер и дама. "В столицу
отправляюсь",- сказал ей он. И эта дама, в печали сильной, хоть проводить его
желала[156 - Т. е. устроить проводы, прощальную трапезу вдвоем.] и в местности,
что зовут Миякодзима в Окинои, вином его угощая, сложила:
"Печальней, чем сжечь
в сильном пламени тело
свое, здесь расстаться
с тобой у самой
Миякодзима!"
Сказала она, и он, восхищенный, остался[157 - И немудрено - настолько искусно
сделано это стихотворение, целиком построенное на игре слов-образов: Окинои -
"сильное пламя" и собственное имя - общее название местности, где все это
происходит; Миякодзима -название самых мест проводов и также - "остров столицы,
столица". "У самой Миякодзима"- перед самым его отъездом в столицу.].
В давние времена кавалер в скитаниях как-то дошел до провинции Митиноку. Оттуда
в столицу, к той даме, которую любил, послал так сказать:
"Деревья на побережье
тех островков, что средь волн,
виднеются там...
Давно уж они предо мною,
за время разлуки с тобою!"
Сказать ей послал он, что во всем у него хорошо стало[158 - Комментаторская
традиция хочет понимать эту приписку, может быть, даже и не принадлежащую самому
произведению, в том смысле, что кавалер, до сего времени не оценивавший своей
подруги по достоинству, теперь, в отдалении от нее, вновь загорелся к ней
любовью.].
В давние времена микадо свой выезд совершить изволил в Сумиёси:
"Даже я - и то долго
вижу тебя на берегах Сумиёси,
принцесса сосна![159 - Знаменитая в японской поэзии и легенде
сосна.]
А сколько веков уж всего
прошло за то время..."[160 - Т. е. с того момента, как она начала
расти здесь.]
И божество само появиться соизволило:
"Не знаешь ты разве, что мы
в близкой дружбе с тобой?
Что с веков отдаленных - давно
уж как стал я
твой род охранять?"[161 - "Ты" - этих стихов император, находящийся,
следовательно, под особым покровительством божества. Все стихотворение носит
благознаменательный характер, суля микадо долгую, как возраст этой сосны,
жизнь.]
В давние времена кавалер, долго вестей о себе не давая, даме сказал: "Забвенья
на сердце нет у меня. К тебе я приду", - на что дама:
"Так много стало ныне
дерев, вокруг которых вьешься
ты, о жемчуг-плющ!"[162 - Дама хочет сказать, что за время их
разлуки кавалер успел уже столько раз сблизиться с другими женщинами. Эпитет
"жемчуг" к слову плющ - частый украшающий эпитет в поэтическом языке.]
Слова "тебя не брошу" -
не радостны уж мне..."
В давние времена дама, глядя на предметы, оставленные, как память, кавалером,
что ветрен был,-
"Память твоя ныне[163 - Т. е. предметы, оставленные кавалером на
память о себе.]
врагом мне стала!
Не будь ее,- имела б
минуту я, когда
тебя забыть могла бы..."
В давние времена кавалер полагал сначала, что дама еще опыт мирской не прошла,
но, потом прослышав, что она в сношениях тайных с другим,- через некоторое время
-
"Если б поскорее
настал тот праздник в Оми,
праздник в Цукума!
Посмотрел бы, сколько,
жестокая, котлов с тобой"[164 - Недоумение читателя несомненно. Дело
в том, что по обычаю того времени, как уверяют комментаторы, во время
празднества в храмах указанной местности присутствовавшие женщины - члены этой
общины - носили при себе столько котлов или сковород (набэ),сколько мужчин они
знали в течение своей жизни. Кавалер, сначала считавший свою даму совершенно
неопытной в делах любви и жестоко разочарованный в своем доверии, теперь
ударяется в противоположную крайность, подозревая ее в многочисленных связях.].
В давние времена кавалер, видя, как уходит из Умэцубо, под дождем промокая,
некий человек,-
"Ах, если б шляпа та,
где соловей цветов узоры
выткал, у меня была!
Надеть домой тому я дал бы,
кто, видно, мокнет под дождем..."
А тот в ответ:
"Шляпы тех, где выткал
цветов узоры соловей,-
я не хочу. Вот лучше -
люби меня, и на огне
любви твоей просохну!" [165 - Ответ, построенный на игре слов: омои
-"любовь", а и (хи)означает, кроме того, "пламень, огонь". Стихотворение -
достойный ответ на затрагивание, чуть насмешливое, кавалера.]
В давние времена кавалер той даме, что верность нарушила,-
"Ладонью зачерпнув, жемчужные
струи пью, что в Идэ
в Ямасиро текут...
Без веры всякой ныне
союз с тобой наш стал!"[166 - "Причем здесь первые три строчки",-
скажет недоуменный читатель. Дело опять объясняется игрой слов: таноми -"пить,
зачерпнув ладонью", и, с другой стороны,- "вера, надежда". Отсюда все то, что
стоит до слова "веры",- только лишь замысловатое введение - определение к слову
таномив его первом смысле, а последующее примыкает к нему же уже во втором
смысле.]
Сказал так, а она и ответа не дала.
В давние времена жил кавалер. Надоела, что ли, ему та дама, что в местности,
"Густой травой" называемой, жила, но только он сложил:
"Если уйду я
из дома, где прожил
много годов,-
еще более "густой
травы" - он полем станет!"
А дама в ответ:
"Если полем станет,-
буду перепелкой
плакать в поле я...
Неужли на охоту
ты даже не придешь?"
Так сказала она, и он, в восхищении, об уходе и думать перестал.
В давние времена кавалер, по-видимому, о чем-то думая, сложил:
"Так и оставлю,
никому не сказав,
свои думы!
Ведь нет никого,
кто был бы со мною..."
В давние времена кавалер, страдая и в сердце своем полагая, что смерть ему
приходит,-
"Издавна слышал
я о дороге, которой
мы напоследок пойдем...
Но что это будет
вчера иль сегодня,- не думал..."[167 - "Но что это будет сегодня иль
завтра",- сказали бы мы на месте автора-японца.]
Н. И. Конрад
"Исэ моногатари"
Когда впервые знакомишься с произведением, носящим название "Исэ моногатари", то
сразу же получается впечатление, что все оно слагается из ряда отрывков,
совершенно законченных в своих пределах и друг от друга независимых. Количество
их исчисляется в сто двадцать пять, хотя возможно насчитывать при иной редакции
текста и, на один больше. При этом начинает казаться, что и самый порядок этих
отрывков, их взаимное расположение также не играют особенной роли: один отрывок
как будто может совершенно спокойно стать на место другого, без всякого ущерба и
общему смыслу произведения, и характеру самой его композиции. И японская критика
в общем подтверждает и то, и другое впечатление: она говорит о возможности - в
течение исторического существования "повести" - различных вставок, перестановок,
касающихся не только отдельных фраз, но и самых отрывков в целом. Здесь не
место, конечно, обсуждать с русским читателем эти вопросы, почему я и постараюсь
подойти к "Исэ моногатари" с той стороны, которая представляется, как мне
кажется, важной для его истинного понимания.
Начнем с анализа структуры каждого отдельного отрывка. Вопрос этот важен именно
потому, что отрывок и претендует, и действительно играет самостоятельную в
композиционном смысле роль. Каждый из них состоит из двух частей - прозаической
и стихотворной. Обычно сначала идет проза - более или менее длительное
накопление прозаических фраз, затем - стихотворение, и, если отрывок короток, на
этом все кончается, и лишь в более развитых эпизодах вслед за стихотворением
идет еще новый прозаический элемент. В особо длинных отрывках после
первоначальных фраз прозы идет стихотворение, чередующееся с прозой; их может
быть несколько, причем прозаическая часть предшествует и заканчивает собою
каждые из этих стихотворений. Таковы три типа отрывков. Самостоятельность их в
композиционном смысле достигается различными приемами, из которых наиболее
существенны два: в начале каждого отрывка стоит слово "мукаси" - русское "в
давние времена", за которым следует обычно главное подлежащее всего последующего
- слово "отоко" - "кавалер"; этими словами зачеркивается всякая формальная и
реальная связь с предыдущим. Самостоятельность отрывка по отношению к
последующему достигается иным приемом: последний раздел отрывка заключает в себе
такое выражение сказуемости, которое грамматически и стилистически знаменует
собою полную исчерпанность всего содержания, всю возможность такой сказуемости.
Этот технический прием проходит сквозь все отрывки и делает их в морфологическом
смысле совершенно независимыми друг от друга. Связь, если она и существует,
приходится искать уже в ином месте, в смысловых соотношениях.
Очень многие из ученых японцев - исследователей "Исэ моногатари" считали и
считают, что центр тяжести в каждом отдельном отрывке лежит в его стихотворной
части. Ведь стихотворения обязательно входят в состав каждого из них и как будто
являются самым значительным элементом всего целого. Если это так, продолжает эта
теория, то "Исэ моногатари" следует считать не "повестью", но книгою
стихов,собранием ряда стихотворений, снабженных вводными замечаниями, попутными
примечаниями и объяснениями, долженствующими облегчить читателю проникновение в
истинный смысл каждого стихотворения, разъяснив, при каких обстоятельствах, по
какому поводу, в какой обстановке было оно создано. Вся прозаическая часть "Исэ
моногатари" при таком взгляде не более, как пояснительные ремарки. При таком
взгляде, конечно, падает вся ценность произведения, так как большинство его
стихотворений размещено в различных поэтических антологиях того века, где многие
из них также имеют свои, действительно объясняющие, ремарки. Все отличие "Исэ
моногатари" от этих мест заключается, следовательно, только в большом развитии
этих пояснительных примечаний. Этим, на мой взгляд, уничтожается всякая
художественная самостоятельность "повести" как особого произведения. Однако
великая слава именно "повести", неизменно сопутствовавшая ей за все время ее
существования, сама по себе опровергает такое мнение. "Исэ моногатари" - не
сборник стихов, но вполне самодовлеющее художественное произведение, как нельзя
лучше представляющее собою Хэйан в его подлинной сущности: оно дает нам не
картину быта, уклада, не философию, но является художественным адекватом своей
эпохи. И в этом его ценность и непререкаемое значение. Сквозь эту призму может
выясниться и композиционная сущность отрывков в отношении их двух составных
частей - прозы и стихотворения.
Все сто двадцать пять отрывков в указанном отношении делятся на два основных
типа, с различными модификациями проходящих через все произведение. Первый тип
имеет исключительно эмоциональные задачи: в основе его композиции лежит одна
определенная эмоция, она - исток целого и его подпочвенный питающий слой. Эта
эмоция, просачиваясь понемногу наружу, звучит сначала сдержанно - прозаическими
фразами, обозначающими и ее постепенный ход, и постепенное нарастание.
Прозаическая часть отрывка, эти "введения", "примечания" и т. п., играет только
эту роль: это - зачин эмоции и рамки ее разрастания. И когда это эмоциональное
crescendo, все повышаясь, достигает своего порога, своего высшего напряжения,
прозаические фразы исчезают, как уже не могущие быть словесным адекватом этой
эмоции: они переходят в мерную речь, и начинают звучать слова и размеры
стихотворения. Стихотворение - всегда в форме танка - всего только естественный
результат эмоционального хода, апогей эмоционального нарастания, и,
следовательно, его связь с прозаическою частью, прямое вытекание из нее поистине
органическое. Вслед за этим возможны два исхода: либо автор так и оставляет свою
эмоцию в такой доведенной до высших пределов силе, т. е. обрывает ее, чтобы
придать ей большую значимость для читателя, либо же ведет свой прием теперь в
обратную сторону - в нисходящем порядке. Слышно эмоциональное diminuendo, стихи
сменяются прозой, мерная речь переходит в простую, эмоция вновь находит свой
адекват уже в прозе, и, наконец, она вновь уходит в глубину, скрывается под
почву. И все целое отрывка, будут ли здесь две части или больше, представляет
собою в этом смысле подлинное органическое единство.
Второй тип отрывков иного характера. Эмоциональность и в нем - основной элемент
всего построения, но она действует иначе. Она не поглощает собою, не впитывает в
себя всю морфологию отрывка, она, так сказать, расплывается в этой последней.
Отрывок приобретает повествовательное содержание, он рассказывает - и прозой, и
стихами, и соотношение этих двух частей здесь уже иное: стихи могут заменить
диалог, монолог, могут служить просто украшением. Конечно, основной закон
первого типа и здесь скрыто присутствует, и здесь стихотворение является
носителем эмоции по преимуществу, проза также и здесь готовит это стихотворение,
к нему подводит, но все же весь композиционный уклад здесь иной.
Однако и этим не исчерпываются все составные элементы каждого отрывка. Не только
этой явной или скрытой, все поглощающей или только питающей эмоциональностью
достигается органическое единство обеих частей отрывка и его законченность как
целого. "Исэ моногатари" не было бы произведением Хэйана, и его автора следовало
бы изгнать по крайней мере в последующий период, если бы он не рассчитывал еще
на один элемент, в самом произведении отсутствующий, но для него совершенно
необходимый. Этот элемент - эмоция читателя, его реакция на прочитанное. Мы
знаем по всему укладу Хэйана, по его стихам хотя бы, по тому, как, при каких
обстоятельствах они говорились, на что рассчитывались и пр., что эта ответная
реакция читающего или слушающего подразумевалась как необходимый, и не
дополнительный, но равноправный элемент всякого поэтического творчества. Когда
кавалер Хэйана бросал даме при мимолетной встрече во дворце коротенькое
стихотворение - танка, то оно было совершенно неполно, его смысл и фактический,
и эмоциональный был совершенно недостаточен, если тут не подразумевать ответное
стихотворение дамы, ее соответствующую эмоцию. Поэтому большинство хэйанских
стихотворений и главным образом тех, которые более всего построены на
эмоциональном начале,- именно любовные, неизбежно требуют и сопровождаются
"ответами", т. е. дополнительными стихотворениями собеседника. Этот закон можно
проследить и на нашей "повести", где стихотворение кавалера почти постоянно
влечет за собою "ответ" дамы, на который оно безусловно и рассчитывает. И это не
просто "ответ", это второй равнозначащий элемент единого поэтического организма.
И поэтому необходимо утверждать, что любое стихотворение "Исэ моногатари" в
композиционном смысле теснейшим образом связано со своим "ответом".
Но так внутриотрывка, таково взаимоотношение находящихся в нем стихотворений. И
так же все это и в другом аспекте. Все композиционное целое отрывка также имеет
свой "ответ", но уже отыскиваемый не внутри произведения, а внеего: ответ
кавалеру дает дама, на что кавалер и рассчитывает, произнося свою танка.
Ответить автору должен читатель, на что автор также твердо надеется. Кавалер не
заканчивает свою танка так, что больше не остается места для ее дополнения; его
эмоция, не замыкаясь, занимает выжидательную позицию; так точно и автор: он,
высказавшись, не захлопывает на этом дверей в тайники своего творчества, он
ждет, он нуждается в привхождении туда читателя. И не будет особенно
парадоксальным сказать, что если читатель не сумеет этого сделать, дать такой
ответ автору,- "Исэ моногатари" не кончено, его отрывки безжизненно повисают -
неудовлетворенные и беспомощные - в воздухе. Лишь при наличии этих двух
равнозначащих элементов - эмоции автора, вызывающей, и эмоции читателя,
отвечающей - слагается полнота любого отрывка, и он получает свою окончательную
законченность.
Дальнейший анализ этого произведения ставит следующий очередной вопрос: в каком
же отношении друг к другу стоят эти отрывки? Неужели все "Исэ моногатари" -
только простая куча этих хоть и художественных, но все же столь ограниченных в
своей отдельной значительности кусочков-миниатюр. Так думали очень многие
исследователи "повести", но не так, думается мне, обстоит дело в
действительности. Обратимся к самому тексту. После вступления-прозы, рисующего
героя на пороге самостоятельной жизни: он только что достиг совершеннолетия,-
идет ряд эпизодов, связь между которыми и взаимная зависимость вскрывается без
особого труда. Отрывок 2 описывает начало одной,- по-видимому, главной - любви
героя, начало той интриги, которую можно будет потом найти как связующий цемент
среди многих эпизодов. Интрига эта - любовь героя к одной даме, согласно
традиционному толкованию, будущей императрице Нидзё. Он - уже в столице, она -
еще в безвестности, где-то в уединенном месте, хоть и очень близко от героя: по
крайней мере он с легкостью может ее навещать. Следующий затем эпизод может
легко быть выведен из этого, в предыдущем уже стихотворении героя звучала легкая
ревность, легкое опасение и укор по адресу своей возлюбленной. Это было в
порядке хэйанского любовного обихода, часто безотносительно к тому, имела ли
ревность какое-нибудь реальное основание; любовный укор просто входил как
неизбежный элемент в гамму любовных переживаний, которые без него были бы не
вполне разработаны. Так и здесь: нет никаких оснований полагать, что эта молодая
девушка, пока еще живущая в неизвестности, уже вела себя, как многоопытная
придворная дама; к тому же чувство легко возникающей ревности так естественно в
сердце столь юного героя.
Но вот героиня, как и подобало в те времена девушкам из благородных семейств,
переходит из уединения к новой жизни, уже светской. Она также, по-видимому,
достигает своего совершеннолетия и должна быть при дворе. Мечта каждых родителей
пристроить свою дочь ко двору в надежде, что она, быть может, обратит на себя
внимание микадо со всеми вытекающими отсюда для ее семейства последствиями. И
вот она попадает во фрейлины к вдовствующей императрице, ко двору, конечно,
второстепенному, более тихому, но все же в столицу.
Любовь героя перешла в новую обстановку - из тихого уединения в шумный свет, от
идиллии, нарушаемой лишь собственными измышлениями - укорами и ревностью, к
любви, уже могущей встретиться с противодействием этой обстановки:
затрудненность свиданий, соблазн окружающего мира в виде хотя бы возможности для
нее приобрести иного, более блестящего поклонника. И вот эта юношеская любовь,
бывшая доселе скорее престо увлечением, не представлявшая для него еще ничего
серьезного, теперь благодаря всем этим препятствиям в своем естественном
развитии становится все сильнее и сильнее и переходит в настоящую страсть. И тут
случается неожиданное обстоятельство: она переезжает в другое место. Во дворце
императрицы с нею встречаться еще было возможно, в новом месте это уже очень
затруднительно. Не будем гадать, что это за новое местожительство было у нее;
ответов и предположений, одинаково вероятных, достаточно много; примем лишь
самое последствие этого переезда.
Герой не может примириться с этим положением. И любовь его выход нашла. Не явно,
так тайно; не через вход, так через двор-сад, перелезая через ограду, к тому же,
к счастью, полуразрушенную играющими здесь детьми. Все было бы хорошо, если бы
его посещения не были слишком часты; в конце концов его заприметили: к пролому в
ограде поставили стража, и возможность свиданий вновь отпала. Не будем опять
тратить время на отгадывание, кто был этот "хозяин", помешавший скрытой идиллии,
обратим внимание лишь на то, что горе и стенания кавалера в к
...Закладка в соц.сетях
