Жанр: История
Исэ моногатари
...нно ткани выделывались в местности Синобу, поставлявшей их в виде дани
императорскому двору. Особенностью же этих тканей было то, что они отличались
чрезвычайно путаным узором, прихотливыми переливами оттенков - в целом
лиловатого цвета. Это последнее обстоятельство дает возможность автору поставить
в связь два образа стихотворения - свою одежду лиловатого цвета и упоминаемые
фиалки. В результате получается следующий смысл: "О ты, моя одежда,- лиловая с
узорами; свой цвет ты несомненно получила вот от этих фиалок, растущих на
равнине Касуга. И хотя узор твой и от них идет, но в своей спутанности и
смятенности он таков же, как и у ткани Синобу". Это первый смысл, переданный и в
переводе. Но необходимо помнить, что образ "молодых фиалок" с равнины Касуга
есть не что иное, как иносказательное обозначение "двух молодых девушек, живущих
в Касуга", в то время как слово "Синобу" означает и понятие "любовного
томления", томительной страсти. Отсюда новый смысл стихотворения: "Мое платье не
знает пределов смятенности своих узоров и цветов,- хоть и окрашено оно фиалками
с равнины Касуга, а может быть даже именно поэтому. Так и сердце мое не знает
пределов любовному томлению, вызванному все теми же фиалками с равнины Касуга,
т. е. вами, молодые девушки".]
Так сложил он и сейчас же им послал. Вероятно, интересно показалось все это им.
А смысл стихотворения был тот же, что и в песне:
"Узорчатая ткань,
Синобу из Митиноку,
по чьей вине ты стала
мятежна так?.. Ведь я
тут не при чем..."
Вот как решительны и быстры были древние в своих поступках.
2
В давние времена жил кавалер.
Столица из Нара была уже перенесена, а новая столица еще не была устроена, как
нужно. И вот, как раз в это время, в западных кварталах города проживала дама.
Дама эта превосходила всех других. Превосходила больше сердцем, чем наружностью
своей[3 - Превосходила сердцем - в смысле: была очень искусна в делах любви, с
утонченными чувствами и умением усложнять и углублять любовные переживания в
хэйанском духе.]. Как будто был у ней друг не один.
И вот тот верный кавалер, возвратясь со свидания к себе домой, подумал что ли
что-то[4 - Т. е., по всей вероятности, почувствовал, что она не верна ему, от
чего и впал в унылые размышления.], но только так сложил; время было начало
марта, и дождь все время накрапывал уныло:
"Ни бодрствую, ни сплю,-
и так проходит ночь...
настанет же рассвет -
весенний долгий дождь
и думы о тебе"[5 - Весенний дождь - унылый и долгий; так же тянутся
и так же нерадостны и мысли кавалера о любви к нему дамы.].
В давние времена жил кавалер. Даме, в которую был он влюблен, пук послав морской
травы, сказал при этом:
"Если б любила меня ты,
легли б мы с тобой в шалаше,
повитом плющем.
И подстилкою нам
рукава наши были б..."[6 - Для понимания этого эпизода необходимо
иметь в виду два обстоятельства: связь между образом "пучок морской травы" и
образом стихотворения основана на игре слов: "морская трава" и "подстилка"
звучат по-японски одинаково; во-вторых, упоминание о рукавах, как о таких
подстилках, объясняется обычаем тех времен: в часы любовного ложа, сняв одежды,
подстилать их под себя.]
В давние времена, на пятой улице восточной части города, во флигеле дворца, где
проживала императрица-мать, жила одна дама. Ее навещал, не относясь сперва
серьезно, кавалер, и вот, когда устремления его сердца стали уже глубокими, она
в десятых числах января куда-то скрылась.
Хоть и узнал он, где она живет, но так как не доступным ему то место было, снова
он в отчаянии предался горьким думам.
На следующий год - в том же январе, когда в цвету полном были сливы, минувший
вспомнив год, ко флигелю тому пришел он: смотрит так, взглянет иначе - не похоже
ничем на прошлый год. Слезы полились, поник на грубый пол дощатой галереи
кавалер и пробыл там, доколе не склоняться стал месяц; в тоске любовной о
минувшем он так сложил:
"Луна... Иль нет ее?
Весна... Иль это все не та же,
не прежняя весна?
Лишь я один
все тот же, что и раньше, но..."
Так сложил он и, когда забрезжил рассвет, в слезах домой вернулся.
В давние времена жил кавалер. Под большой тайной он ходил в одно место вблизи
пятой улицы восточной части города. Так как было это местом тайных посещений, то
входил он не в ворота, но проникал через пролом ограды, который протоптали дети.
Хоть и немного было здесь людей, но так как часты были посещения его,- хозяин
заприметил и на тропе той ставил каждой ночью человека сторожить, так что
кавалер хоть и ходил опять, но, свидеться не в силах, домой возвращался. И вот
сложил он:
"О ты, страж заставы
на моей тропе,
неведомой людям,-
если бы каждый вечер
ты засыпал..."
Так сложил он, и, услышав это, дама очень сильно возроптала. И хозяин разрешил.
В давние времена жил кавалер. Ему трудно было встречаться со своей дамой, но все
же целый год он с ней поддерживал сношения, и вот в конце концов дама
согласилась, и он, ее похитив, увел с собою под покровом полной темноты. И когда
шли они по берегу реки Акутагава, про росинки, что лежали поверх травы, она у
кавалера спросила: "Это что?"... Но путь далек был, ночь темна - чуть ли не
место демонов то было,- и гром гремел ужасно, и дождь жестоко лил, отчего и
кавалер,- к счастью, оказался здесь простой сарай - туда даму, в глубь самую
втолкнув; сам у дверей при входе с луком и колчаном стал, все время помышляя:
"Скорей бы ночь прошла!" И его даму те демоны одним глотком и проглотили. "Ах!"
- воскликнула она, но в грохоте раскатов грома он не мог ее услышать. Понемногу
ночь светлела. Смотрит он... и нет той дамы, что привел с собою... В отчаянии
затопал ногами кавалер, заплакал, но... делать было нечего.
"То белый жемчуг,
или что?" - когда спросила
у меня она,-
сказать бы мне: "роса", и тут же
исчезнуть вместе с нею."
В давние времена жил кавалер. Невмоготу стало ему жить в столице, и ушел он на
Восток[7 - Т. е. отправился в путешествие по восточным провинциям острова Хонсю
(главный остров Японского архипелага).]. Идя вдоль побережья моря между Овари и
Исэ[8 - Название двух провинций в центральной части Хонсю.], он, глядя, как
встают все в белой пене волны, так сложил:
"Все дальше за собою
страну ту оставляешь,-
и все милей она.
О, как завидно мне волнам тем,
что вспять идут."
В давние времена жил кавалер. Тот кавалер стал думать, что больше он не нужен
никому, и, сказав себе: "Не буду больше в столице я, пойду искать такое место,
где мог бы жить",- уехал.
В провинции Синано видит он, как дым вздымается с вершины горы Асама, и...
"О дым, что встает
на вершине Асама
в Синано.
Не дивиться ли должен
путник далекий, видя тебя?"
С самого начала с ним ехали друзья - один или двое. Знающих дорогу не было
никого, и они блуждали. Вот достигли они провинции Микава, того места, что зовут
"восемь мостов". 3овут то место "восемь мостов" потому, что воды, как лапки
паука, текут раздельно, и восемь бревен перекинуто через них; вот и называют
оттого "восемь мостов". У этого болота в тени дерев они сошли с коней и стали
есть сушеный рис свой. На болоте во всей красе цвели цветы лилий. Видя это, один
из них сказал: "Вот, слово "лилия" возьмем и, букву каждую началом строчки
сделав, воспоем в стихах настроение нашего пути". Сказал он так, и кавалер стихи
сложил.
"Любимую мою в одеждах
Изящных там, в столице,
Любя оставил...
Идумаю с тоской, насколько
Яот нее далек..."
Так сложил он, и все пролили слезы на свой сушеный рис, так что тот разбух от
влаги.
Шли, шли они и вот достигли провинции Суруга. Дошли до "Яви" гор, и та тропа,
идти которою им надлежало, была темна, узка ужасно, вся в зарослях. Все в
замешательстве, и в мыслях: "В беду нежданно не попасть бы нам..." - И вот
подвижник[9 - Этот подвижник, надо думать, был жителем столицы и принадлежал
раньше к тому же кругу, что и герои "Исэ". В те времена бывали случаи удаления в
отшельничество с целью предаваться духовному и магическому деянию.] им
навстречу. "Каким образом вы здесь, на дороге этой?" - воскликнул он, и видят -
знакомец их... Тогда в столицу ей - той даме - письмо кавалер с подвижником
послал:
"Ни наяву,
Этих гор в Суруга,
что "Явью" зовут,
ни во сне я с тобой
уже не встречусь."
Увидели они гору Фудзи: был конец мая, снег же ярко белел на ней.
"О ты, гора,
не знающая времени, пик Фудзи.
Что за пора, по-твоему, теперь,
что снег лежит, как шкура
пятнистая оленя, на тебе?"
Эта гора, если сравнить ее с тем, что в столице будет,- как если б гору Хиэ раз
двадцать поставить самое на себя; а формою своей она напоминала соли кучи на
берегу морском. И опять они шли, шли, и вот, промеж двух провинций: Мусаси и
Симоса - была река очень большая. Называют ее река Сумида. На берегу ее они
столпились и, размышляя: "Ах, как далеко зашли мы", отчаянию предались, но
перевозчик закричал: "Скорей caдись в лодку. Уж темнеет..." и, усевшись, стали
переезжать. В унынии все, ведь не было ни одного из них, у кого б не оставалась
в столице та, кого любил он. И вот в это время белые птицы с клювом и ножками
красными, величиной с бекаса, носились над водой и рыбу ловили. В столице таких
птиц было не видно, и никто из них не знал их. Спросили перевозчика.- "Да, это
же "птица столицы""[10 - "Птица столицы" - миякодори,- так именовали на Востоке
этих птиц.],- ответил тот, и, слыша это, кавалер сложил:
"Если ты такова же,
как и имя твое, о "птица столицы",-
то вот я спрошу:
жива или нет
та, что в думах моих?"
И в лодке все пролили слезы.
В давние времена кавалер, скитаясь, дошел до провинции Мусаси. И вот он стал
искать руки одной дамы, жившей там. Отец ее другому хотел отдать, но мать - той
сердце лежало на стороне человека благородного. Отец - простой был человек, но
мать - та была Фудзивара[11 - Фудзивара - знатнейшая фамилия той эпохи,
представляющая древнейшую родовую аристократию страны.]. Поэтому-то и хотела она
отдать за благородного.
И вот она, жениху желанному сложив стихи послала; а место, где жили они, был
округ Ирума, селение Миёсино.
"Даже дикие гуси
над гладью полей Миёсино -
и те об одном.
"к тебе мы, к тебе!"
все время кричат."
А жених желанный ей в ответ:
"Ко мне, все ко мне -
тех гусей, что кричат так
над гладью полей Миёсино,-
смогу ли когда-нибудь
их позабыть?"
В провинции такие вещи с ним случались беспрерывно.
В давние времена кавалер, на Восток страны уехав, послал сказать:
"Не забывай! Пусть между нами -
как до облаков на небе будет,-
все ж - до новой встречи. Ведь луна,
плывущая по небу, круг свершив,
на место прежнее приходит..."
В давние времена жил кавалер. Похитив дочь одного человека, он убежал с ней на
поля Мусаси и на пути - ведь был он похититель - правителем провинции был
схвачен. Даму скрыв в густых кустах, он сам сначала было убежал. Дама же, слыша,
как по дороге шедшие: "Здесь в поле похититель" - траву поджечь собрались, в
отчаянии сложила:
"О, поля Мусаси!
Вы сегодня
не горите.
И молодой супруг мой скрыт здесь,
здесь и я скрываюсь..."
И услышав это, люди и ее схватили и вместе увели.
В давние времена кавалер, бывший в Мусаси, даме, жившей в столице, так написал:
"Сказать тебе - стыжусь, а не сказать- мне неприятно"[12 - Согласно обычному
толкованию этого эпизода, кавалер этот успел в провинции Мусаси обзавестись
новой любовью, но, не придавая ей значения, продолжал хранить память об
оставшейся в Киото возлюбленной. Своими словами он хочет сказать: "Сознаться в
измене тебе - мне стыдно; ничего тебе не говорить - как-то неприятно: ведь мы
привыкли все говорить друг другу".], и на конверте сделав лишь пометку "стремена
Мусаси"[13 - На конверте следовало бы обозначить, от кого посылается письмо и
откуда; он же ставит вместо всего этого слова "стремена Мусаси", имея в виду при
этом двойную цель: указать на свое местопребывание - провинцию Мусаси, называя
тот предмет, изделием которого эта провинция славилась и который она будто бы
поставляла в виде дани императорскому двору; с другой же стороны, намекнуть на
то, что, несмотря на свою измену, он продолжает в сущности быть ей преданным и
верным и что она может в этом отношении так же спокойно полагаться на него, как
спокойно доверяет себя всадник искусно изготовленным стременам Мусаси.],- так ей
и послал, и вслед за этим вестей не подавал, отчего дама из столицы:
"Тебе я доверялась
так, как тем
стременам Мусаси.
Не подаешь вестей ты - горько,
весть пришлешь - ужасно!"
Видя это, кавалер не знал, что делать от волненья.
"Скажу тебе - не хорошо,
не скажу - укоры...
Мусаси стремена[14 - Слова "Мусаси стремена" здесь никакого
особенного значения для смысла стихотворения не имеют. Кавалер лишь вновь
повторяет тот образ, на котором были основаны и его приписка на конверте, и
стихи дамы.].
Не в таких ли случаях и смерть
уделом людей станет?"
В давние времена кавалер как-то попал в провинцию Митиноку. Жившей там даме
показался ли он - житель столицы - редкостным что ли, только она сильно им
увлеклась. И вот эта дама:
"Вместо того, чтобы нам
от любви умирать,
не лучше ли парой
червячков шелковичных
стать, хоть на миг?"[15 - Русскому читателю был бы несомненно более
понятен образ "парой голубков", но, к сожалению, "голубками" не исчерпываются
возможности сравнения двух любовников: японцам для этой цели служит образ двух
червячков - самца и самки, обитающих в одном и том же шелковичном коконе. Два
нежных тельца среди шелковистой оболочки, прильнувших друг к другу,- образ,
пожалуй, не без основания взятый для подобного сравнения.]
Даже стихи ее, и те отдавали деревней[16 - Вряд ли можно принимать всерьез это
замечание автора: стихи уже не так плохи с японской точки зрения, хоть и
принадлежат они деревенской красотке; к тому же и последующее ее стихотворение -
так напоминающее по мотиву и характеру провансальскую "alba" - несомненно очень
красиво и уместно.].
Но все же жалко стало что ли ему ее,- пошел он к ней и лег на ложе. Еще глубокой
ночью он ушел, а дама:
"Как настанет рассвет,
вот, брошу тебя я лисе,
гадкий петух!
Слишком рано запел ты
и дружка угнал моего".
Так сказала она; кавалер же, собираясь уехать в столицу -
"Если б сосна в Анэва
на равнине Курихара
человеком стала,-
сказал бы ей: пойдем со мной,
как вещь редкая, в столицу"[17 - Наоборот, стихотворение героя этого
приключения значительно уступает стихам дамы. Смысл его определенно иронический:
"Так же, как невозможно превращение той сосны в человека, немыслимо, чтобы и я
хоть на мгновение помыслил о тягости разлуки с тобой и почувствовал желание
взять тебя с собой".].
Так сказал он, и она в радости все повторяла: "Да он любил меня, любил"[18 -
Автор, по всему видно, пристрастен к герою. Не может быть, чтоб дама - автор
двух искусных стихотворений - не поняла смысла чужих стихов. Замечание это - все
то же стремление выставить даму в смешном виде.].
В давние времена кавалер в провинции Митиноку познакомился с дочерью одного
незначительного человека, и, к его удивлению - она показалась ему совсем не
такой, какою быть бы должна.
Поэтому он:
"Гора "Любовных мечтаний!"
Ах, если б нашелся
путь тайный к тебе...
Хотел бы узнать я
сердца тайны ее"[19 - "Сердца тайны ее" - т. е. дамы, выступающей в
стихотворении в образе "Горы Любовных мечтаний".].
Дама была счастлива беспредельно, но... в таком варварском месте,- можно ли было
что-либо сделать?[20 - Японские критики неизменно сопоставляют этот эпизод с
предыдущим, указывая, что автор искусно хочет показать два типа женщины: обе,
по-видимому, равные по положению, обе живут в глухой провинции, но одна -
героиня предыдущего рассказа - будто бы чрезвычайно недалека, другая же -
образец ума и чуткости. Она будто бы прекрасно сознавала, что отвечать
столичному кавалеру бесцельно: еще, пожалуй, дождешься от него в конце концов
стихотворения вроде: "если б сосна в Анэва" или в этом роде,- и предпочла
молчать.]
В давние времена жил человек по имени Ки Арицунэ. При дворе трех микадо
последовательно служил он, и счастье по временам ему улыбалось, но потом свет
изменился, времена пошли уже не те, и хуже, чем у людей простых, стала жизнь
его. Был человек он с изящной душой, с тонким вкусом и не в пример прочим - не
имел забот о существовании; был беден он, и все же сердцем оставался таким же,
как и раньше, во времена лучшие,- забот о делах житейских не знал он. Жена, с
которой сжился он за годы жизни, постепенно стала отходить от него, и, в конце
концов монахинею став, к сестре старшей, уже раньше постригшееся, ушла.
Хоть и не были их отношения очень близкими, но все ж теперь, когда ушла она,
почувствовал он жалость; однако, беден будучи, не мог сделать всего того, что
нужно было[21 - Согласно обычаю того времени, муж в подобных случаях обязан был
одарить уходящую жену всем необходимым для ее будущей жизни в монастыре.]. В
горе он своему другу, с которым поверяли они друг другу все, так написал: "Так и
так... Теперь вот отпускаю ее я - и ничего, безделицы малейшей ей сделать не
могу". И в письме:
"Если бы по пальцам
подсчитать те годы,
что прошли у нас,-
все десять повторив
четырежды будет".
Друг этот, увидев это все, пожалел его и, отослав все, что нужно, вплоть до
одежд ночных, сложил:
"Если даже лет
десять раз четырежды
прошло с тех пор,
сколько ж раз ей приходилось
в тебе опору находить?"
Так он сказал, и Арицунэ к радости вдобавок[22 - Т. е. к выражению своей радости
и благодарности добавил следующее стихотворение.]
"Это что? Не та ли,
крылатая - с небес одежда?
Она, конечно!
Тебе же - в одеянье
ее преподнесли"[23 - Крылатая небесная одежда - образ отчасти
мифологии, отчасти поэзии. Арицунэ так говорит об одеждах, присланных ему
другом, ввиду того, что эти одежды были сделаны лично для последнего.
"Преподнесли" - говорится о мастерах, преподнесших ему одежды по заказу друга.].
И, не будучи в силах сдержать свою радость, снова:
"Что это - осень?
Роса ли? Иль слезы
мои льются настолько,
что их принимаю
я за росу?"
В давние времена один, целыми месяцами не подававший вестей о себе, кавалер
пришел посмотреть на вишни в цвету,- и хозяин:
"Ненадежные"... имя
сложилось о вас,
цветы вишни.
А вот вы дождались
того, кто так редок в году..."
И в ответ кавалер:
"Не приди я сегодня,-
завтра б, как снег,
опали они...
и пусть бы не стаял он, все же -
можно ль признать его за цветы?"[24 - Кавалер хочет этими стихами
отвести от себя упрек в "ненадежности", сделанный ему только что другом, и
перенести его на этого последнего: "Сегодня ты еще меня встречаешь с дружеской
любовью, но завтра: как эти вишни завтра, вероятно, осыплются, так же, может
быть,- кто знает - завтра изменилось бы и твое отношение ко мне... Были бы кое
какие следы, остатки прежних чувств и отношений, но разве можно принять их за
настоящую дружбу?"]
В давние времена жила дама с сердцем, о себе мнящем высоко. Вблизи жил кавалер.
Дама поэтом была, и вот - чтоб его испытать,- ветку сломив хризантемы в полном
цвету, тому кавалеру послала.
"Алость и блеск,
куда они скрылись?
На вид будто белый
снег на ветвях,
Так что и гнутся они..."
Кавалер же сложил в ответ стихи, как будто бы не понимая:
"Алость и блеск,
и поверх их - белый снег,-
то, ветку сломившей,-
так кажется мне,-
не цвет рукавов ли?"[25 - Кавалер намекает на одежды разного цвета,
надевавшиеся в те времена женщинами одна поверх другой. Их цвета можно усмотреть
из открытых, широких рукавов, у отверстия которых все эти одежды располагаются
различной длины каймами. "Алость и блеск" в первом стихотворении означают
любовную страсть, пылкостью которой, как то известно даме, славился кавалер,
"белый снег" - там же - его холодность в данном случае, т. е. по отношению к
ней. Во втором стихотворении кавалер, делая вид, что он ничего не понял,
парирует вызов дамы изящными, но ничего не говорящими образами.]
В давние времена кавалер, познакомившись с дамой одной, в услужении бывшей у
дамы высокой, служившей при дворе, чрез короткое время от нее отдалился. Так как
жили они в одном и том же месте, он постоянно был на глазах у дамы; но так как
совершенно он не замечал ее существования, дама:
"Что ж - ходишь ты теперь
так далеко, как в небе
облака?
Пусть так, но все же -
глазам твоим видна же я".
Так сказала она, а кавалер в ответ:
"Туда, назад,- все время
брожу по небу я...
И это оттого, что там,
на той горе, где жил я,
ветер так силен..."
Так сложил он потому, что у той имелись и другие кавалеры[26 - Последнее
замечание разъясняет смысл намеков, содержащихся в стихотворениях. Облака,
согласно поэтическому представлению, пребывают на вершинах гор, являющихся их,
так сказать, убежищем и опорой, и, только лишенные этой опоры, они мчатся по
небу. Так и он лишь потому скитается и не возвращается к ней, что она уж не
может быть для него верным оплотом любви: у нее есть уже другие друзья сердца.].
В давние времена кавалер, познакомившись с дамой, жившей в Ямато, стал ее
навещать. И вот через некоторое время,- служил он при дворе,- домой вернулся и
по дороге - был месяц третий, когда кленовые листы краснеют так красиво,- ветвь
сломив, с дороги даме послал сказать:
"Для тебя, о друг милый,
рукой моей сломленная ветка
и весною даже
такою красной стала,
как в осень должно ей".
Так послал он ей, и ответ был принесен ему уже по прибытии в столицу.
"Когда же успел
бывший пышным цветок
так отцвести?
В твоей стороне, видно, милый,
уже не весна..."[27 - Дама в своем стихотворении дает совершенно
противоположное толкование символу, посланному ей с дороги кавалером, и его
словам о нем: тот хотел сказать, что страсть его всегда алеет ярким цветом, как
этот клен, несмотря на все неблагоприятные обстоятельства - весеннее время,
неурочное для покраснения листвы дерев,- т. е. несмотря на необходимость
разлуки, она же берет образ той же ветки уже в связи с осенью: красный клен -
символ осени, угасающей любви.]
В давние времена кавалер и дама были в самых тесных отношениях, и ничего иного у
них на сердце не было. И вот почему-то, по пустякам, она, разочаровалась в их
союзе и, думая о том, чтоб ей уйти, стихи такие сложив, на месте видном
написала:
"Уйду я от тебя,
и - "сердце мелкое у ней" -
скажут люди...
Ведь не знают,
каков был наш союз!"
Написала, оставила и ушла.
Кавалер же, увидав эту оставленную ему записку, подумал: "Странно! Ничего не
запомню такого, что бы должно остаться на сердце... С чего бы это она?" - и,
заплакав горькими слезами, вышел за ворота, чтоб пойти отыскать ее там, где она;
вышел,- смотрел сюда, туда смотрел,- но как он ни смотрел, не мог в толк взять
того, где может быть она; вернувшись в дом:
"Лишенным смысла
стал наш союз!
А разве в шутку
с тобой в союзе долгом
хотел я жить?"
Так сказал он и предался тоскливым думам:
"Любила ль, нет ли
она меня,- не знаю...
Только образ
ее, в повязке драгоценной,
все время предо мною..."
Даме этой,- прошло уж много времени с тех пор,- невмоготу что ль стало, только
так ему сказать послала:
"Теперь бы только
одно лишь мне желанно:
чтоб ты не сеял
в своем сердце
хоть семена травы забвенья!"
А он в ответ:
"Если б я только
услышал, что ты
хоть траву забвенья сеешь,-
тогда б я хоть знал,
что любила меня."
И еще, и еще... и вот - ближе, чем раньше, стали друг другу они, и кавалер:
"Забудешь вновь!" -
всплывает мысль...
В сомненьях сердца
сильней, чем прежде,
грусть".
А дама в ответ:
"Как в небе чистом
облака плывущие бесследно
исчезают,
так и мой удел -
быстротечным станет".
Хоть и сказала так она, но все же вновь соединилась с ним; однако отношения уж
близкими быть перестали.
В давние времена - любовь одна почему-то прервалась, но все же от дамы - не
забывала что ль она - пришли стихи:
"Хоть и горько мне,
но все ж тебя
забыть я не могу!
И ненавижу я,
и все ж люблю".
Так сказала она, а кавалер: "Ах, вот как!" - подумав, сложил:
"Свиданий? - Их нет.
Все ж одно - наши души:
как струи в реке,
что островком разделены,
за ним - опять одно..."
Хоть так и сказал он, но в ту же ночь отправился и лег с нею на ложе. И, говоря
о минувшем, о том, что грядет, кавалер:
"Если бы долгая ночь
осенью была длинна,
как тысяча долгих ночей,-
пусть восемь их будет, и все ж
буду ли я насыщен?"
А дама в ответ:
"Пусть долгая ночь
осенью и будет длинна,
как тысяча долгих ночей,-
не останется разве, что нам говорить,
когда птички уже запоют?"
И с большей любовью, чем прежде, стал к ней ходить кавалер.
В давние времена дети двух семейств, проживавших в провинции, играть выходили у
колодца. Когда они стали уже взрослыми - и юноша, и девушка,- они оба стесняться
друг друга стали[28 - Свобода взаимного общения, допускаемая в детском возрасте,
с переходом на положение совершеннолетних уже подвергается значительным
ограничениям. И ему, и ей уже было неудобно встречаться так, как они это делали,
когда были товарищами по детским играм.], но он лишь ее хотел в жены себе, она ж
о нем одном лишь помышляла и слушать не желала родителей, за другого ее
отдававших. И вот от него, жившего здесь по соседству, пришло к ней:
"У трубы колодца,
колодезной трубы - мы меряли
свой рост - ты помнишь?
Подрос я с той поры,
как мы в разлуке".
А она в ответ:
"Чем мерялись с тобою мы,-
волосы, в две струи ниспадавшие,
у меня уж ниже
...Закладка в соц.сетях
