Жанр: История
Старый порядок и революция.
... статья 2. "Все продукты
производства будут собраны в общих магазинах и затем распределены
всем гражданам, дабы служить их жизненным потребностям.
Города будут строиться по одному плану, и все здания, используемые
частными лицами, будут одинаковы. По достижении пятилетнего
возраста все дети будут изыматься из семей для получения
общего, одинакового для всех воспитания за счет государства".
Кажется, что эта книга написана вчера, но ей уже сто лет - она
вышла в свет в 1755 г., в тот же год, когда Кенэ основал свою
школу. Сей факт является лишним доказательством того, что экономизм
и социализм взрощены на одной и той же почве, они относятся
друг к другу как культурный плод к дичку. Из всех людей
той эпохи экономисты представляются наименее чуждыми нашему
времени. Их пристрастие к равенству выражено настолько явно, а
любовь к свободе - так смутно, что по ошибке их можно принять
за наших современников. Читая речи и сочинения людей, творивших
Революцию, я вдруг ощущаю себя перенесенным в совершенно
незнакомое мне общество. Но когда я листаю труды экономистов,
мне кажется, что я жил с этими людьми и беседовал с ними.
К 1750 году французский народ был не более требователен по
отношению к политической свободе, чем сами экономисты. Утратив
свободу, народ потерял и самую идею свободу, и любовь к ней. Народ
желал не столько прав, сколько реформ, и если бы на троне
оказался государь, величием и духом схожий с Фридрихом Великим,
то несомненно он произвел бы в управлении обществом более
значительные изменения, чем перемены, свершенные Революцией,
и не только не потерял бы корону, но и значительно укрепил бы свое
могущество. Уверяют, будто бы один из искуснейших министров,
каких имел Людовик XV, - г-н дс Машо - предвидел такую возможность
и указывал на нее своему государю. Но предприятия такого
рода нс совершаются по чужому совету - исполнить их способен
только тот, кто сам замыслил.
Двадцать лет спустя все обстояло уже иначе: образ политической
свободы овладел умами французов и с каждым днем казался все
более притягательным. На это указывало множество признаков.
Провинциями начало овладевать желание нового самоуправления.
Умы захвачены идеей о том, что весь народ должен принимать участие
в управлении государством. Оживляется воспоминание о Генеральных
Штатах. Нация, презирающая собственную историю, с
удовольствием вспоминает только эпизоды, связанные с Генераль132
ными Штатами. Новые веяния увлекают и самих экономистов, заставляя
их нарушить единство их системы включением в нее некоторых
свободных учреждений.
В 1771 г., когда были распущены парламенты, тот же народ, который
столько страдал от их притеснений, был глубоко взволнован
их падением.. Казалось, что вместе с крушением парламентов рухнула
последняя преграда, еще сдерживавшая королевскую власть.
Такое положение удивляет и возмущает Вольтера. "Почти все
королевство пребывает в состоянии возбуждения и потрясения, -
пишет он своим друзьям, - брожение в провинциях столь же велико,
как и в самом Париже. Между тем эдикт представляется мне
содержащим полезные реформы. Не является ли великой услугой
народу отмена практики продажи должностей, введение бесплатного
правосудия, освобождение находящихся в тяжбе сторон от необходимости
ехать со всех окраин королевства в Париж, где их
ждет разорение? Полезно также и возложение на короля обязанности
содержать вотчинные суды, И потом, разве распущенные суды
не были зачастую гонителями и варварами? Право же, я поражаюсь,
как эти невежды могли принять сторону наглых и непокорных
буржуа. Что до меня, то я полагаю, что король прав, и поскольку
все равно надо кому-то служить, то уж лучше покориться власти
одного льва хорошего рода, рожденного более сильным, нежели я,
чем быть под началом двухсот крыс моей породы". И, как бы извиняясь,
он добавляет: "Примите во внимание, что я должен бесконечно
ценить милость, оказанную королем всем владельцам земель,
взяв на себя содержание их судов".
Вольтер долго отсутствовал в Париже и полагал, что состояние
общественного духа осталось здесь таким же, каким он его оставил.
Но он ошибался. Французы не ограничивались более одним
только желанием, чтобы дела их велись лучше; они уже желали заниматься
этим сами. И было уже ясно, что дело идет к великой
Революции, которая уже не за горами, и что свершится она не
только с согласия народа, но и его собственными руками.
Я думаю, что с этого момента радикальная Революция, которой
предстояло увлечь в единый вихрь разрушения как лучшие,
так и худшие стороны Старого режима, стала неизбежной. Народ,
столь мало готовый к самоуправлению, мог реформировать общество,
только разрушив его до основания. Абсолютный монарх в
этом отношении был бы менее опасным новатором. Революция
разрушила множество общественных институтов, идей и привычек,
чуждых свободе, но в то же время она уничтожила и то, без чего
общество вряд ли может существовать. Размышляя со своей стороны
об этом факте, я склоняюсь к мысли, что если бы радикальные
перемены были свершены деспотом, они, наверное, оставили
бы нам больше возможностей сделаться со временем свободной
133
!?" -у
нацией, чем свершенные Революцией, проведенной во имя суверенитета
народа самим же народом.
Если вы хотите понять историю нашей Революции, никогда
не упускайте из виду предшествующих событий.
К тому времени, когда у французов проснулась любовь к свободе,
они уже усвоили известное число понятий в области управления,
которые не только не согласовывались с существованием
свободных учреждений, но и почти противоречили им. Идеалом
общества для них выступало сочетание народа, лишенного иной
аристократии, кроме аристократии чиновничества, и всесильной и
единой аристократии, правящей государством и опекающей частных
лиц. Стремясь к свободе, французы и нс думали отказываться
от исходной своей идеи - они только пытались примирить ее со
свободой.
Таким образом, французы попытались объединить безграничную
административную централизацию чиновничества и правление
избирателей. Вся нация как целое получала право на суверенитет,
а каждый частный гражданин оказывался в самой тесной зависимости.
От нации требовались опытность и доблести свободного
народа, от гражданина - качества хорошего слуги.
В течение шестидесяти лет именно это стремление ввести политическую
свободу в учреждения и идеи, полностью ей чуждые или
противоположные, но к которым мы привыкли и заранее прониклись
расположением, и породило столько сопровождавшихся
губительными революциями попыток ввести свободное правление.
Наконец, утомленное предпринятыми усилиями, обескураженное
тяжким и бессмысленным трудом, отказавшись от второй
своей цели, чтобы вернуться к первой, большинство французов
примирилось с мыслью, что в том, чтобы жить в равенстве под
властью одного повелителя, есть своя прелесть. Вот потому-то мы
теперь несравненно больше похожи на экономистов 1750 г., чем на
наших предков 1780-го.
Я часто задавался вопросом, где источник той политической
свободы, что во все времена побуждала людей к величайшим из
деяний, свершенных человечеством? В каких чувствах она коренится
и что питает?
Я замечаю, что народы, которыми плохо управляют, легко воспламеняются
стремлением к самоуправлению. Но любовь к независимости
такого рода, коль скоро она порождена отдельными
частными бедствиями, обусловленными деспотизмом, никогда
не бывает прочной: она уходит вместе с вызвавшими ее к жизни
обстоятельствами. Людям только кажется, что они любят свободу,-
на самом деле они только ненавидят своего господина.
Я не думаю также, что это истинная любовь к свободе могла
когда-либо быть порождена одним только видом представляемых
' " -"Hi
. " ^' i^-д
^
ею материальных благ - созерцание этих благ чаще всего только
заменяет свободу. Несомненно, с течением времени свобода всегда
приносит умеющим ее сохранять и довольство, и благосостояние,
а подчас и богатство. Но бывают периоды, когда она отстраняет
людей от пользованиями благами, а в иное время один лишь деспот
способен что-то дать людям. Но те люди, что ценят в свободе
только приносимые ею выгоды, никогда не могли сохранить ее
надолго.
Во все времена сердца людей к свободе влекли непосредственные
ее чары, ее особая прелесть, не зависящая от приносимых выгод;
их влекла возможность говорить, действовать, дышать беспрепятственно,
находясь исключительно под властью Бога и закона.
Тот, кто ищет в свободе что-либо иное, кроме ее самой, создан для
рабства.
Некоторые народы упорно стремятся к свободе, не взирая ни на
какие опасности и бедствия. Свобода дает им отнюдь не материальные
преимущества, и отнюдь не материальные выгоды любят они
в ней. Они видят в свободе бесценный и необходимый дар, утрата
которого невосполнима и обладание которым вознаграждает за
все страдания. Иных свобода утомляет даже вопреки их благополучию.
Они без сопротивления отдают ее, опасаясь каким-либо
своим действием нарушить покой, дарованный им свободой. Чего
не хватает им, чтобы оставаться свободными? - Желания быть
свободными. Не требуйте от меня анализа сего возвышенного чувства
- его нужно испытать самому. Оно само входит в великие
души, которые Господь подготовил к его восприятию, наполняет
и воспламеняет их. Бесполезно объяснять здесь что-либо людям,
чьи души никогда не знали этого чувства.
О ТОМ, ЧТО ЦАРСТВОВАНИЕ ЛЮДОВИКА XVI
БЫЛО ЭПОХОЙ НАИБОЛЬШЕГО ПРОЦВЕТАНИЯ
СТАРОЙ МОНАРХИИ И КАКИМ ОБРАЗОМ
ЭТО ПРОЦВЕТАНИЕ УСКОРИЛО РЕВОЛЮЦИЮ
Не подлежит сомнению, что закат королевской власти при
Людовике XVI начался именно в то время, когда этот. король
праздновал победы по всей Европе. Первые признаки истощения
стали проявляться уже в самые блестящие годы его правления.
Франция оказалась поверженной задолго до того, как перестала
одерживать победы. Кто не читал наводящего ужас отчета административной
статистики, оставленного нам Вобаном? В доклад135
ных записках интенданта, адресованных на имя герцога Бургундского
и составленных в конце XVII века, т. е. еще до начала неудачной
войны за испанское наследство, ощущается намек на все углубляющийся
упадок нации, причем о нем говорят не как о факте
совершенно новом. Один из интендантов сообщает, что в такой-то
области за последние годы значительно уменьшилась численность
населения; другой упоминает о городе, бывшем некогда цветущим
и богатым, в котором ныне угасла промышленность. Третий говорит
о том, что в некоей провинции пришли в упадок все мануфактуры.
Четвертый сожалеет, что жители некогда получали со своих
земель гораздо больший доход и что двадцать лет назад земледелие
пребывало в куда более цветущем состоянии. Тогда же один
орлеанский интендант указывал, что за последние примерно тридцать
лет население и производство сократились на пятую часть,
Всем, кто восхваляет абсолютное правление и государей, любящих
войны, следовало бы посоветовать повнимательнее прочитать эти
записки.
Поскольку бедственное положение коренилось в пороках государственного
устройства, смерть Людовика XIV и восстановление
мира не могли уже воскресить благоденствия страны. В первой
половине XVIII столетия среди авторов, пишущих об администрации
и экономике общества, широко распространяется мнение, будто
бы положение провинций перестало улучшаться. Более того, многие
из них полагали, что оно продолжает ухудшаться и один
только Париж богатеет и разрастается. В этом отношении мнения
литераторов, интендантов, бывших министров и деловых людей
полностью совпадали.
Что до меня, то я вовсе не верю, что Франция неуклонно клонилась
к упадку на всем протяжении первой половины XVIII века,
Однако же общее мнение, разделяемое столь хорошо осведомленными
людьми, доказывает, что в ту пору по крайней мере не было"
ощутимого продвижения вперед. Из всех попавшихся мне административных
документов, относящихся к данному периоду нашей
истории, явствует, что общество пребывало в своего рода летаргическом
сне. Правительство продолжает свои рутинные занятия,
не создавая ничего нового; города не предпринимают никаких усилий,
чтобы создать для своих жителей здоровые и комфортные
условия существования, да и сами граждане нс пускаются ни в
какие серьезные предприятия.
Картина начинает меняться приблизительно за 30-40 лет до
начала Революции: во всех частях общественного организма различается
незаметное дотоле своего рода внутреннее содрогание.
На первых порах его удается распознать лишь при очень внимательном
исследовании, но мало-помалу оно становится все более
отчетливым и характерным. С каждым годом внутреннее движе136
ние ширится и набирает ускорение. Наконец, весь народ приходит
в возбуждение и как будто оживает. Однако будьте начеку! Это'
не старая жизнь возвращается к народу-новый дух движет громадное
тело, которое оживает на мгновенье лишь затем, чтобы
окончательно распасться.
Каждого гражданина начинает волновать и тревожить его собственное
положение, и он прилагает все усилия, дабы изменитьего:
все ищут лучшей доли. Но горестные и торопливые искания
лучшего приводят только к порицанию прошлого и мечтам о порядке
вещей, совершенно противоположном существующему.
Вскоре этот дух проникает в правительство и внутренне преобразует
его, оставляя без изменения внешнюю его сторону. Законы
остаются прежними, их только иначе применяют.
Я уже отмечал, что интендант и генеральный контролер в
1740 году совершенно не похожи на интенданта и генерального
контролера 1780 года. Административная переписка детально доказывает
эту истину. Тем не менее и в 1780 г. интендант обладает
теми же правами, имеет тех же помощников и ту же власть, чтои
его предшественники, но цели у него иные. В 1740 г. интендант
заботился только о поддержании провинции в послушании, о наборе
ополчения и сборе тальи. В 1780 г. у интенданта иные заботы:
в его мозгу роятся проекты увеличения общественного достояния.
Его мысль направлена на дороги, каналы, мануфактуры, торговлю;
особое его внимание привлекает земледелие. В это время
среди администраторов входит в моду Сюлли.
Именно к этой эпохе относится образование земледельческих
обществ, о которых я уже упоминал. Они объявляют конкурсы,
распределяют премии. Отдельные циркуляры генерального контролера
больше напоминают ученые труды по земледелию, нежели
деловые письма.
Изменения, свершившиеся в умах правящих особ, лучше всего
обнаруживаются в способе взимания налогов. Законодательство
по-прежнему отмечено духом неравноправия, произвола и жестокости;
однако ж на практике законы смягчаются.
"Когда я только приступал к изучению фискального законодательства,-
говорит в своих "Мемуарах" Мольер,- я был поражен
тем, что мне довелось обнаружить: штрафы, тюремные заключения,
телесные наказания, назначаемые по распоряжению специального
судьи за самые простые упущения; произвол служащих откупного
ведомства, от чьих клятвенных показаний зависели судьбы людей
и их имущество и т. п. К счастью, я не ограничился простым чтением
кодекса и вскоре имел случай убедиться, что буква закона
и его применение столь же различны меж собой, как нравы старого
финансового ведомства и нового. Юристы всегда склонялись
к смягчению участи виновных и ослаблению наказания".
137"К
скольким злоупотреблениям и неприятностям может принести
сбор налогов! - восклицает провинциальное собрание Нижней
Нормандии в 1787 г.,-мы должны, однако, отдать справедливость
некоторым послаблениям, что начали практиковаться в последние
годы".
Анализ документов полностью подтверждает это утверждение.
В них часто сквозит уважение к свободе и жизни человека. Но в
особенности мы обнаруживаем в них подлинную заботу о нуждах
бедняков, которой раньше не было и следа. Казна все реже прибегает
к насилию по отношению к неимущим, все чаще прощает
им недоимки, оказывает помощь. Король увеличивает фонды, предназначенные
для создания благотворительных мастерских в селах
и помощи нуждающимся, а нередко учреждает и новые фонды такого
рода. Я обнаружил, что государством таким образом было
роздано свыше 80 тыс. ливров в одной только Верхней Гийене
в 1779 г.; 40 тыс. ливров в 1784 г. в Type; 48 тыс. ливров в 1787 г.
в Нормандии. Людовику XVI не хотелось целиком отдавать эту
сферу деятельности своим министрам, и он порой сам занимался
ею. Когда в 1776 г. было издано постановление совета, определявшее
размеры и надежные способы выплат крестьянам, чьим угодьям
был причинен вред дичью из королевского охотничьего округа,
король самолично составил преамбулу для этого документа. Тюрго
рассказывает, что сей добрый и несчастный государь вручил ему
собственноручно написанные бумаги со словами "Как видите,
я тоже работаю". Если бы кто-то захотел судить о Старом по;рядке
по последним годам царствования Людовика XVI, то его
впечатление оказалось бы очень приукрашенным и мало похожим
на истину.
По мере того, как в умах правителей и управляемых происходят
изменения, общественное благосостояние растет с невиданной
доселе быстротой. Об этом говорит буквально все: возрастает чис.ленность
населения, еще больше растут богатства. Даже американская
война не замедляет подъема: она вовлекает государство
в долги, но частные лица продолжают обогащаться, становятся бо.лее
изобретательными и предприимчивыми.
"С 1774 года развитие различных видов промышленности привело
к увеличению поступлений от всех налогов на потребление",-
говорит один из администраторов того времени, Н действительно,
когда мы сравниваем друг с другом составленные в различные периоды
царствования Людовика XVI договоры между государством
и финансовыми компаниями, уполномоченными собирать налоги,
мы видим, что арендная плата беспрестанно растет с каждым
возобновлением контракта, и рост этот становится угрожающим.
В 1787 г. величина выплат по арендной плате возрастает на
14 млн. по сравнению с 1780 г. "Можно считать, что общая сумма
^..
налога на потребление будет возрастать ежегодно на 2 млн.",-
говорит Неккер в своем отчете за 1781 г.*.
Артур Юнг утверждает, что в 1788 г. торговый оборот Бордо
.превышал обороты Ливерпуля. Он добавляет: "В последнее время
успехи морской торговли Франции были более ощутимыми, чем
.даже в Англии; во Франции эта торговля удвоилась за двадцать
лет".
Принимая во внимание различие во времени, можно убедиться
в том, что ни в один из послереволюционных периодов обществен.ное
благосостояние не росло так стремительно, как в течение двадцати
предреволюционных лет. В этом отношении с годами царствования
Людовика XVI можно сравнить только 87 лет конституционной
монархии, бывшие для нас годами спокойствия и быстрого
прогресса.
Картина уже тогда значительного и все возрастающего благополучия
должна была поражать, если вспомнить о всех пороках
прошлой системы управления и тех препонах, что встречались еще
на пути развития промышленности. Возможно, многие политики,
подобно мольеровскому доктору, считавшему, что больной не может
поправиться против правил, будут отрицать самый этот факт
именно в силу неспособности объяснить его. И действительно, как
можно представить себе, что Франция могла процветать и богатеть
при всех злоупотреблениях в распределении налогов, пестроте
обычаев, существовании внутренних таможен, феодальных прав,
продаже цеховых должностей? И тем не менее вопреки всем этим
обстоятельствам страна начинала богатеть и всесторонне развиваться,
поскольку за внешней стороной плохо сконструированного,
плохо отлаженного механизма, призванного скорее тормозить, нежели
ускорять развитие общества, таились две очень простые и
сильные побудительные причины, действия которых было достаточно,
чтобы все связать и направить к единой цели общественного
благополучия. Речь идет о всесильном, но утратившем свой деспотический
характер правительстве, повсеместно поддерживающем
порядок, и нации, высшие слои которой были уже самыми просвещенными
и свободными на всем континенте, а каждый простой
гражданин имел возможность обогащаться по своему усмотрению
и пользоваться однажды приобретенным состоянием.
Король еще вел себя как повелитель, но на деле он вынужден
был повиноваться общественному мнению, которое сплошь и рядом
вдохновляло его и подсказывало, как действовать, король к
нему постоянно прислушивался, боялся его, льстил ему, власть
короля, абсолютная по духу, на деле была ограниченной. Уже в
1784 г. Неккер говорит в одном официальном документе об этом
как о непреложном факте: "Большинство иностранцев затрудняются
представить себе теперешнюю силу общественного мнения
во Франции; им сложно понять, что эта невидимая сила властвует
даже в королевском дворце. Но Эта сила действительно велика".
Нет ничего более поверхностного, чем идея приписывать величие
и мощь народа одному только механизму исполнения законов,
ведь к успеху ведет не столько совершенство механизма, сколько
сила тех, кто приводит его в движение. Возьмите Англию: насколько
еще и сегодня ее административные законы кажутся более
сложными, разнообразными и беспорядочными, чем наши! *
Но есть ли в Европе другая такая страна, чье общественное достояние
было бы значительнее, а общество в целом - крепче и богаче?
Всем этим Англия обязана не столько достоинству тех или
иных законов, а духу, пронизывающему все английское законодательство...
Несовершенство отдельных законов ничему не препятствует,
поскольку весь организм полон жизни.
По мере того, как растет описанное мною благополучие Франции,
в умах, по-видимому, накапливается неудовлетворенность и
беспокойство. Общественное недовольство обостряется, возрастает
ненависть ко всем старым институтам. Все отчетливее становится
тот факт, что нация идет к революции.
Более того: именно тем областям Франции, где больше всего
заметен прогресс, было суждено стать основными очагами революции.
Изучая уцелевшие архивы прежней провинции Иль-деФранс,
можно убедиться, что старый режим претерпел наиболее
глубокие преобразования в соседних с Парижем провинциях. Свобода
и имущество граждан здесь обеспечены лучше, чем в прочих
провинциях, управляемых сословными собраниями. Личная барщина
исчезла еще задолго до 1789 г. Взимание тальи стало более
упорядоченным, умеренным и справедливым, чем в остальной
Франции. Прочитав регулирующий здесь сбор налогов документ
от 1772 г., можно увидеть, как много мог тогда сделать интендант
во благо или во зло провинции. В этом регламенте налоги выглядят
уже совершенно иначе. Каждый приход ежегодно посещается
правительственными комиссарами; в их присутствии собирается
вся община; публично определяется ценность имущества, и платежеспособность
каждого устанавливается с общего согласия
противоположных сторон; наконец, вопрос о размере тальи решается
при участии всех плательщиков. Нет более произвола синдика,
нет и излишнего принуждения **. Конечно, талья сохраняет
все свойственные ей пороки независимо от системы ее взимания,
она ложится тяжким бременем только на один из податных классов
и взимается как с имущества, так и с продуктов труда; во всем
же остальном она глубоко отлична от того, что еще зовется тальей
в соседних провинциях.
И напротив, Старый порядок нигде так хорошо не сохранился,
как в провинциях, расположенных вдоль нижнего течения Луары,
в болотах Пуату и равнинах Бретани. Именно здесь возгорелось и
поддерживалось пламя гражданской войны, именно здесь Революция
встретила наиболее ожесточенное и длительное сопротивление.
Таким образом, выходит, что французам их положение казалось
тем более невыносимым, чем больше оно улучшалось,
Это кажется удивительным, но вся история состоит из подоблого
рода примеров.
К революциям не всегда приводит только ухудшение условий
жизни народа. Часто случается и такое, что народ, долгое время
без жалоб переносивший самые тягостные законы, как бы не замечая
их, мгновенно сбрасывает их бремя, как только тяжесть
его несколько уменьшается. Общественный порядок, разрушаемый
революцией, почти всегда лучше того, что непосредственно ей предшествовал,
и, как показывает опыт, наиболее опасным и трудным
для правительства является тот момент, когда оно преступает к
преобразованиям. Только гений может спасти государя, предпринявшего
попытку облегчить положение своих подданных после
.длительного угнетения. Зло, которое долго терпели как неизбежное,
становится непереносимым от одной только мысли, что его
можно избежать. И кажется, что устраняемые злоупотребления
лишь еще сильнее подчеркивают оставшиеся и делают их еще более
жгучими: зло действительно становится меньшим, но ощущается
острее *. Феодализм в самом своем расцвете никогда не вызывал
у французов такой ненависти, как в канун своего падения.
Самые незначительные проявления произвола при Людовике XVI
казались более несносными, чем деспотизм Людовика XIV. А кратковременное
заключение под стражу Бомарше вызвало в Париже
больше волнений, чем Драгоннады.
Никто не утверждает более, что в 1780 г. Франция пребывала
в состоянии упадка; скорее следует полагать, что в это время возможности
ее поступательного развития были безграничны. Тогда-то
и возникло учение о способности человека к бесконечному и непрерывному
совершенствованию. Двадцатью годами раньше от будущего
ничего не ждали; теперь на него возлагают все надежды.
Заранее рисуя картины неслыханного блаженства в ближайшем
будущем, воображение делает людей равнодушными к тем благам,
которыми они уже обладали, и увлекает их к неизведанному.
Помимо общих причин рассматриваемое нами явление имели и
.другие, более частные и менее значимые. Хотя финансовое ведомство
было усовершенствовано, как и вся администрация в целом,
оно сохранило все пороки, присущие неограниченному правлению.
Поскольку оно действовало тайно и бесконтрольно, то имело в
своем употреблении некоторые из худших приемов, бывших в ходу
при Людовике XIV и XV. Усилия, предпринимаемые правительством
для развития общественного благосостояния, раздавае
...Закладка в соц.сетях
