Жанр: История
Старый порядок и революция.
...ыли вовлечены в страшную революцию, причем
впереди шли те, для кого она представляла наибольшую угрозу,-
они приняли на себя труд открывать и расширять ведущий к ней
путь.
Поскольку в стране более не существовало свободных институтов
и, следовательно, жизнеспособных политических корпораций
и организованных партий и поскольку в отсутствие всех этих упорядоченных
сил руководство зарождающимся общественным мнением
выпало на долю одних только философов, то вполне можно
было ожидать, что Революция будет руководствоваться не столько
известными фактами, сколько отвлеченными и очень общими теориями.
Можно было заранее предсказать, что нападкам подвергнутся
не отдельные дурные законы, но все законы вообще и что
старое государственное устройство Франции будет заменено совершенно
новой системой управления, выдуманной литераторами.
Поскольку Церковь всем своим существом была связана состарыми
институтами власти, которые предстояло разрушить, то
можно было не сомневаться, что, опрокидывая гражданскую
власть, Революция расшатает и устои религии. А раз так, то невозможно
было представить себе, до каких неслыханных дерзостей
дойдет разум новаторов, освободившихся от пут, налагаемых
на воображение человека религией, обычаями и законами.
Человек, тщательно изучивший состояние страны, с легкостью
мог предвидеть, что нет такой неслыханной дерзости, на которую
нельзя будет отважиться, ни такого насилия, которое нельзя будет
стерпеть.
"Как! Во всей стране нет человека, который был бы способен
взять на себя ответственность за самый незначительный округ,-
восклицает Берк в одном из своих самых выразительных памфлетов.-
Более того: нет и человека, способного поручиться за своего
ближнего. Всякий может быть подвергнут аресту в собственном
доме, и неважно, в чем его обвиняют-в роялизме ли, в модератизме
или в чем другом". Берк не имел ясного представления о
том, в каких условиях оплакиваемая им монархия передала нас
нашим новым властителям. Администрация Старого порядка заранее
лишила французов желания и возможности помогать друг
другу. Когда разразилась Революция, на большей части территории
Франции было бы невозможно сыскать и десятка человек,
162
привыкших постоянно действовать сообща и самим заботиться о
своей защите. Это дело должна была взять на себя только центральная
администрация. Поэтому, когда управление перешло из
рук королевской администрации в руки безответственного и суверенного
собрания, из благодушного ставшего грозным, то власть
не встретила перед собой ничего, способного остановить ее или
хотя бы задержать ее на мгновенье. Причина, повлекшая за собой
столь легкое падение монархии, уже после краха последней дала
возможность вершить все, что угодно.
Религиозная терпимость, мгякость во властвовании, человеколюбие
и даже доброжелательность никогда не проповедовались
так широко и, казалось, не пользовались таким признанием, как
в XVIII веке, даже военное право, бывшее как бы последним
прибежищем насилия, в тот период носило ограниченный и уравновешенный
характер. П тем не менее в среде столь кротких нравов
суждено было зародиться самой бесчеловечной Революции. Однако
ж смягчение нравов не было одной лишь видимостью, и как
только улегся яростный порыв Революции, та же кротость тут же
распространилась во всех законах и проникла во все политические
привычки.
Контраст между благодушием теорий и жестокостью действий,
составлявший одну из наиболее странных особенностей французской
Революции, не вызовет ни у кого удивления, если принять во
внимание, что Революция эта готовилась наиболее цивилизованными
классами нации, а свершалась-самыми необразованными
и грубыми. А поскольку люди, принадлежавшие к цивилизованным
классам, не были связаны между собой никакой предустановленной
связью, не привыкли действовать сообща и не имели никакого
влияния на народ, то как только прежняя власть рухнула.
народ почти сразу же стал руководящей силой всех изменений.
Там, где он не мог управлять сам, он по меньшей мере смог навязать
правительству свой образ действия и мышления. И если вспомнить,
какой была жизнь народа при Старом порядке, то нетрудно
представить себе, каковым должно было стать это правительство.
Особенности положения народа наделили его множеством редких
добродетелей. Давно сбросив с себя все путы и став собственником
земли, будучи не столько зависимым, сколько изолированным,
он выказывал воздержанность и гордость. Народ, привыкший
к труду, был безразличен к утонченной жизни, покорно переносил
самые тяжелые бедствия и демонстрировал твердость в минуты
опасности. То была простая и мужественная раса, которой предстояло
пополнить ряды могучих армий, под чьим натиском склонилась
Европа, но те же моменты превращали народ в опасного
властителя. Поскольку на протяжении многих столетий он один
II* 163
нес на себе все бремя злоупотреблений и жил, отвергнутый всеми
и предоставленный своим предрассудкам, своей зависти и ненависти,
он был закален превратностями судьбы и обрел способность
как вынести все сам, так и заставить страдать других.
С такими-то навыками, взяв правление в свои руки, народ
взялся завершать дело Революции. Книги дали ему теорию, он же
сам принялся за практику и приноровил идеи писателей к своим
собственным необузданным страстям.
Если вы внимательно прочли эту книгу и изучили историю
Франции XVIII столетия, вы могли заметить, как в народных душах
зародились и развились две преобладающие страсти. Они возникли
не одновременно и не всегда были направлены на одни и
те же цели.
Первая из них, наиболее давняя и глубокая,- это жестокая и
неискоренимая ненависть к неравенству. Она была поощряема и
вскормлена самим неравенством и давно уже внушала французам
упорное и непреодолимое желание разрушить самые основы средневековых
институтов и построить на очистившемся месте новое
общество, в котором бы и люди, и условия их существования были
настолько однообразны, насколько это допускает человеческая
природа.
Другая же страсть - более позднего происхождения и менее
прочно укоренившаяся - вызывала в людях стремление жить
не только равными, но и свободными. На закате Старого порядка
обе страсти кажутся в равной степени искренними и сильными.
К началу Революции они объединяются и смешиваются на некоторое
время, сливаются, обостряют друг друга и одновременно
воспламеняют сердца всех французов. Мы имеем в виду 89-й годвремя,
когда, без сомнения, еще не хватало опытности, но также
и время благородства, энтузиазма, мужества и величия. То было
навеки памятное время, к которому с восхищением и почтением
будут обращаться взоры людей., когда и его очевидцы и сами мы
давно исчезнем. В тот период французы были достаточно горды и
собою и своим делом, чтобы верить, будто возможно быть равными
в свободном обществе. Поэтому помимо демократических
институтов они повсеместно создавали институты свободные. Они
не только совершенно уничтожили отжившее законодательство,
разделявшее людей на касты, корпорации, классы, и вносившее в
права людей еще большее неравенство, чем в их положение,-
но одновременно они разрушили и недавно созданные королевской
властью иные законы, лишившие народ права самому распоряжаться
своей судьбой и приставившие к каждому французу в качестве
опекуна и наставника, а в случае необходимости и владыки,
центральное правительство. Вместе с неограниченным правительством
пала и централизация.
Но когда могучее поколение, стоявшее у истоков Революции,
было уничтожено или обескровлено, как обычно происходит с любым
поколением, берущимся за подобное дело; когда, следуя естественному
ходу событий, любовь к свободе утратила свой пыл и
остыла под влиянием всеобщей анархии и диктатуры народной
толпы; когда, наконец, растерявшаяся нация начала как бы
ощупью искать своего господина,-именно тогда неограниченная
власть смогла возродиться и найти для своего обоснования удивительно
легкие пути, которые были без труда открыты гением
человека, ставшего одновременно продолжателем дела Революции
и ее разрушителем.
При Старом порядке действительно существовало множество
институтов недавнего происхождения, которым не чуждо было равенство
и которые легко могли найти свое место в новом обществе,
но которые тем не менее легко открывали дорогу деспотизму.
Именно эти институты и искали среди обломков всех прочих
учреждений. И нашли. Некогда они порождали привычки, страсти
и идеи, поддерживающие людей в разобщении и повиновении -
их возродили и воспользовались ими. Централизация была поднята
из руин и восстановлена. А поскольку все то, что ранее способствовало
ограничению централизации, оставалось разрушенным,
из недр нации, только что низвергнувшей королевскую власть,
возникла новая власть-обширная, организованная и сильная,
какой не пользовался ни один из наших королей. Предприятие казалось
необычайно дерзким, а успех его был неслыханным, ибо
люди думали только о дне сегодняшнем, забыв о том, что им
доводилось видеть раньше. Властелин пал, но главный дух содеянного
им уцелел; его власть умерла, но администрация продолжала
жить; и с тех пор каждый раз, когда французы пытались уничтожить
абсолютную власть, они ограничивались тем, что к телу раба
приставляли голову свободы.
С самого начала Революции и до наших дней мы неоднократно
были свидетелями того, как страсть к свободе затухала, затем возрождалась,
затем опять затухала и опять возрождалась. Она еще
надолго останется такой - не имеющей надлежащего опыта, неорганизованной,
легко поддающейся недоверию и страху, поверхностной
и мимолетной. В то же время стремление к равенству все еще
занимает в сердцах людей первое место, оно удерживается благодаря
всегда дорогим для каждого человека чувствам. Стремление
же к свободе без конца меняет свой облик, то уменьшается, то возрастает,
то укрепляется, то затухает в зависимости от обстоятельств,
а страсть к равенству остается прежней, она всегда с упорным,
а нередко слепым жаром устремлена к одной цели, всегда готовая
всем пожертвовать ради возможности своего удовлетворения
и способная предоставить благоприятствующему и льстящему ей
правительству привычки, идеи и законы, в которых так нуждается
деспотизм для своего упрочения.
Французская революция всегда останется непостижимой для
тех, кто обратит свой взор только на нее одну. Пролить на нее свет
способно только исследование предшествующей эпохи. Без ясного
представления о старом обществе - о его законах, его пороках, его
предрассудках, его бедствиях, его величии - невозможно когдалибо
понять все, что сделали французы за 60 лет, последовавших
за его разрушением. Но и этого представления еще не достаточно,
если мы не проникнем в самую суть природы нашего народа.
Размышляя об этом народе как таковом, я нахожу его еще
более необыкновенным, чем какое-либо из событий его истории.
Существовал ли когда-либо еще па земле народ, чьи действия до
такой степени были исполнены противоречий и крайностей, народ,
более руководствующийся чувствами, чем принципами, и в силу
этого всегда поступающий вопреки ожиданиям, то опускаясь ниже
среднего уровня, достигнутого человечеством, то возносясь высоко
над ним. Существовал ли когда-либо народ, основные инстинкты
которого столь неизменны, что его можно узнать по изображениям,
оставленным два или три тысячелетия тому назад, и в то же время
народ, настолько переменчивый в своих повседневных мыслях и
наклонностях, что сам создает неожиданные положения, а порой,
подобно иностранцам, впадает в изумление при виде содеянного
им же? Существовал ли народ, по преимуществу склонный к неподвижности
и рутине, будучи предоставлен самому себе, а с другой
стороны,- готовый идти до конца и отважиться на все, будучи
вырванным из привычного образа жизни; народ, строптивый по
природе и все же скорее приспосабливающийся к произволу властей
или даже к насилию со стороны государя, чем к сообразному
с законами и свободному правительству правящих граждан? Доводилось
ли вам иметь дело с народом, который сегодня выступает
в качестве ярого противника всякого повиновения, а на завтра выказывающий
послушание, какого нельзя ожидать даже от наций,
самою природою предназначенных для рабства? Существует ли
еще народ, покорный как дитя, покуда ничто не выказывает ему
сопротивления, и совершенно неуправляемый при виде хоть какоголибо
сопротивления; народ, вечно обманывающий своих господ,
которые либо слишком боятся его, либо не боятся вовсе; народ,
никогда не свободный настолько, чтобы не было возможности его
поработить, но и не настолько порабощенный, чтобы утратить
возможность сбросить с себя иго; народ, способный ко всему, но со
всею силою проявляющий себя только в войнах? Существует
ли больший поклонник случая, силы, успеха, блеска и шума, но
не подлинной славы, более склонный к героизму, чем к добродетели,
к игре гения, чем к здравому смыслу, способный скорее к
грандиозным планам, чем к осуществлению начатых великих предприятий?
Это-самая блестящая, но и самая опасная из европейских
наций, более других созданная для того, чтобы быть поочередно
предметом восхищения, ненависти, жалости, ужаса, но ни в
коем случае не равнодушия.
Только такой народ мог свершить столь внезапную, радикальную
и стремительную Революцию, но в то же время и Революцию,
исполненную отступлений, противоположностей и противоречий.
Французы никогда не свершили бы ее, не будь на то причин, о которых
я говорил. Однако необходимо признать, что всех этих причин
в совокупности было недостаточно для объяснения подобной
Революции, случись она в какой-либо иной стране.
Итак, мы достигли порога достопамятной Революции. На сей
раз я не переступлю через него. Может быть, это удастся сделать
в ближайшем будущем. И тогда я буду рассматривать ее не с точки
зрения причин, но подвергну анализу самою Революцию и, быть
может, осмелюсь вынести суждение об обществе, породившем се.
ПРИЛОЖЕНИЕ:
О ПРОВИНЦИЯХ С СОСЛОВНЫМИ СОБРАНИЯМИ,
В ЧАСТНОСТИ О Лангедоке.
В мои намерения сейчас не входит рассмотрение каждой из
провинций с сословными собраниями, еще существовавших в эпоху
Революции.
Я хотел бы только указать их число, отметить те из них, где
была еще оживленной местная жизнь, разъяснить их отношение
с королевской администрацией; указать, в чем они отклонялись и в
чем подчинялись правилам, изложенным мною выше; наконец, на
примере одной из таких провинций посмотреть, во что они могли
с легкостью превратиться.
Штаты существовали в большинстве французских провинций,
иными словами, каждая из них управлялась-при сохранении общего
королевского правления - людьми трех сословий, как говорили
в ту пору, подразумевая под этим собрание, составленное из
представителей духовенства, дворянства и буржуазии. Подобное
устройство провинций, как и прочие средневековые политические
институты, имело схожие черты почти во всех цивилизованных
странах Европы, во всяком случае в тех из них, куда проникли
германские нравы и понятия. Во многих немецких землях штаты
существовали вплоть до французской Революции, а если в некоторых
провинциях штаты и были разрушены, то это произошло
только в XVII-XVIII веках. На протяжении двух столетий государи
вели непрерывную войну с провинциальными собраниями -
то глухую, то открытую. Они не пытались улучшить государственное
устройство в соответствии с требованиями времени, но прилагали
все усилия, чтобы разрушать или уродовать его, когда к тому
представлялся случай и когда не было возможности поступить еще
хуже.
В 1789 г. во Франции сословные собрания существовали только
в пяти крупных провинциях и в нескольких незначительных округах.
Собственно же провинциальные вольности уцелели лишь в
Бретани и Лангедоке. Во всех же прочих областях институт провинциальных
собраний полностью утратил жизнеспособность и сохранял
лишь свою видимость.
Я остановлюсь на Лангедоке и подвергну его особому анализу.
Из всех провинций, в которых действовали сословные собрания,
Лангедок был провинцией наиболее обширной и густо населенной.
В его составе насчитывалось свыше 2 тыс. общин или, как
тогда говорили, сообществ, объединявших около 2 млн. жителей,
Более того, он был не только самой крупной провинцией такого
рода, но и провинцией наиболее благоустроенной и благоденствующей.
Таким образом, на примере Лангедока можно наглядно показать,
чем могла обернуться свобода провинций при Старом порядке
и до какой степени она оказалась подчиненной королевской
власти даже в тех областях, где была наиболее сильна.
В Лангедоке штаты могли собираться не иначе как по специальному
приказу короля и после приглашения, посылаемого им ежегодно
лично каждому из членов собрания. Сей факт побудил одноготогдашнего
фрондера сказать буквально следующее: "Из трех сословий,
составляющих наши собрания, одно - а именно духовенство
- участвует в них по назначению короля, поскольку именно
король раздает епископские кафедры и бенефиции; да и два других
находятся в сходном положении, потому что приказ короля
может не допустить любого члена к участию в собрании, не прибегая
для этого ни к ссылке, ни к возбуждению процесса: достаточно
только не пригласить неугодного".
Сословные собрания должны были не только открываться, но
и завершать свою работу в определенные дни, указанные королем.
Обычно длительность сессии устанавливалась постановлением Совета
в размере 40 дней. Король был представлен в собрании комиссарами,
которые пользовались правом входа в любое время по
их требованию и были уполномочены излагать там волю правительства.
Кроме того, правительство держало собрания под строгой
опекой. Без утверждения постановлением совета собрания
не могли принять ни одной сколько-нибудь важной резолюции,
ни провести какой-либо финансовой меры. Для того, чтобы ввести
налог, заключить заем, начать процесс, они нуждались в особом
дозволении короля. Все общие постановления вплоть до определения
порядка заседаний, прежде чем вступить в силу, должны были
получить подтверждение высшей власти. Ежегодному контролю
подвергалась и вся сумма поступлений и расходов собраний или,
как теперь говорят, их бюджет.
Впрочем, центральная власть в Лангедоке пользовалась теми же
правами, что и повсюду. Здесь так же, как и в иных провинциях
применялись издаваемые центральной властью законы, беспрестанно
выпускавшиеся ее постановления и предпринимаемые меры.
Равным образом она исполняла здесь все обычные правительственные
функции: имела ту же полицию и тех же агентов, как и всюду,
создавала множество мест для чиновников, которые провинция обязана
была выкупать по очень дорогой цене.
169'
Как и иные провинции, Лангедок управлялся интендантом.
В каждом округе интендант имел субделегатов, которые сносились
со старшинами общин и руководили ими. Без особого постановления
королевского совета ничтожная деревушка, затерянная в
ущельях Севенн, не имела права на малейшую трату своих средств.
Та часть судебной практики, именуемая ныне административными
тяжбами, была в Лангедоке не менее обширной, чем во всей
Франции. Интендант разрешал в первой инстанции все вопросы
относительно путей сообщения, разбирал процессы, касающиеся
дорог, и вообще рассматривал все дела, в которых правительство
являлось заинтересованным или считало себя таковым. Впрочем,
и здесь правительство защищало всех своих чиновников от не-скромных
преследований со стороны притесняемых ими граждан.
В чем же заключались особенности Лангедока, отличавшие его
от прочих провинций и являвшиеся предметом их зависти? Ланге.док
обладал тремя преимуществами, достаточными, чтобы сделать
его непохожим на всю остальную Францию:
Во-первых, это - составленное из влиятельных людей собрание,
которое пользовалось доверием граждан и уважением коро.левской
власти и в котором не имел права принимать участие
ни один чиновник центральной власти или, как говорилось в то
время, посланник короля. Это собрание каждый год свободно и
.серьезно обсуждало особые интересы провинции. Уже в силу своего
соседства с таким источником света королевская администра.ция
иначе пользовалась своими привилегиями и даже, сохраняя
.здесь все те же интересы и тех же чиновников, вовсе не походила
на то, чем была в других провинциях.
Во-вторых, в Лангедоке производилось множество общественных
работ за счет короля и при помощи его чиновников. Существовали
здесь и другие работы, часть средств для которых выделя.лась
центральным правительством, которое и руководило в значительной
степени их проведением. Но большинство подобных работ
проводилось за счет самой провинции. Как только король утверждал
план и смету расходов работ, они велись служащими, специально
избираемыми сословным собранием, под наблюдением
комиссаров, выделяемых из членов собрания.
Наконец, в-третьих, провинция обладала правом самостоятельно
собирать часть королевских налогов и налогов, которые ей до.зволялось
устанавливать для удовлетворения собственных нужд.
Причем способ сбора налога также определялся самой провинцией.
Посмотрим теперь, какие выгоды Лангедок смог извлечь из
есвоих привилегий. Вопрос этот заслуживает особого внимания.
Что больше всего поражает в обычных провинциях, так это
шочти полное отсутствие здесь местных повинностей. Общие на:170
логи зачастую подавляют своим бременем, но сама провинция
ничего не тратит на себя. В Лангедоке же, напротив, стоимость
ежегодных общественных работ огромна: в 1780 г. она превышала
-2 млн. ливров.
Центральное правительство иногда приходит в ярость при виде
таких затрат. Оно опасается, что истощенная непосильными расходами
провинция будет не в состоянии выплатить падающие на
ее долю налоги. Оно упрекает провинциальное собрание в неумеренности.
Я прочел записку, содержащую ответ на эту критику.
Приводимые мною дословные выдержки обрисуют ярче, чем я смог
бы это сделать, дух, коим проникнуто провинциальное самоуправление.
В этой записке говорится, что, действительно, провинция предприняла
и проводит огромные работы. Но собрание нс только
не признает в этом своей вины, но, напротив, заявляет, что если
король тому не воспротивится, оно и далее будет следовать тем же
путем. На территории провинции были очищены и выпрямлены
русла основных рек, приступили к продлению лангедокского канала,
вырытого при Людовике XIV и недостаточного для нужд
провинции; новое русло канала должно пересечь нижний Лангедок,
через реки Сетта и Агда к Роне. В провинции открыт для коммерции
порт на Сетте, и на его содержание расходуются значительные
средства. Все эти затраты, отмечает собрание, важны
не столько для провинции, сколько для государства в целом; тем
не менее провинция взяла все расходы на себя, потому что именно
ей канал приносит наибольшую выгоду. Кроме того, она собирается
осушить болота Эг-Морт и сделать их пригодными для земледелия.
Но в особенности она намеревается заняться дорогами: в провинции
уже проложены или приведены в хорошее состояние пути,
ведущие в другие части королевства, исправлены даже дороги,
соединяющие между собою города и отдельные местечки Лангедока.
Все эти дороги находятся в превосходном состоянии даже
зимой и составляют полную противоположность тряским, ухабистым
и плохо содержащимся дорогам большинства соседних провинций,
например, Дофине, Керси или Бордо. Собрание приводит
мнение коммерсантов и путешественников. И здесь оно не ошибается,
ибо Артур Юнг, исколесивший страну десять лет спустя,
отмечает в своих заметках: "Лангедок, провинция с сословными
штатами; прекрасные дороги, обустроены без барщины".
Если королю угодно будет позволить, продолжает собрание в
своей записке, сословное собрание на этом не остановится: оно
возьмется отремонтировать проселочные дороги, представляющие
не меньший интерес для населения. "Ибо если провиант не может
быть доставлен из амбаров владельца на ближайший рынок, то
какая польза от того, что его можно доставить на более дальнее
расстояние?" - "Относительно общественных работ собрание всегда
придерживалось того мнения,- отмечается далее,- что нужно
учитывать не столько их размах, сколько их полезность". Реки,
каналы, дороги сообщают ценность продуктам земли и промышленности
и позволяют торговле проникать во все уголки провинции.
Они дают возможность перевозить грузы куда следует в любое
время и с небольшими издержками, а также способствуют
обогащению страны вопреки всем затратам. Более того: подобные
работы, предпринятые одновременно в различных частях страны,
повсюду поддерживают уровень заработной платы и приходят на
помощь беднякам. "Королю нет надобности устраивать в Лангедоке
благотворительные мастерские, как он делает это на всей
остальной территории Франции,-заканчивает собрание с некоторой
долей гордости.- Мы не просим для себя такой милости -
у нас благотворительные мастерские заменены общественными работами,
что мы ежегодно проводим, давая всем желающим возможность
производительного труда".
Чем больше я изучаю общие установления, изданные собраниями
Лангедока в предоставленной им части общественного
управления с позволения короля, но, как правило, без его инициативы,
тем больше я восхищаюсь мудростью, справедливостью
и кротостью, тем значительнее кажутся мне действия местного самоуправления
по сравнению с тем, что мне довелось видеть в прочих
провинциях, управлявшихся одним королем.
Провинция делится на общины (городские или сельские), на
административные округа, называемые диоцезами, наконец, на три.
больших департамента или сенешальства. Каждая из этих составных
частей имеет собственное представительство и небольшое отдельное
управление, действующее под руководством либо штатов,
либо короля. Если в интересах какой-либо из этих маленьких
политических коллегий затеваются общественные работы, то они
предпринимаются нс иначе, как по ее требованию. Если работы
общины могут принести пользу диоцезу, то округ вносит свою
...Закладка в соц.сетях
