Жанр: История
Старый порядок и революция.
...и, глубокие
мыслители. Но они никогда не смогли обеспечить безбожию
такого триумфа как во Франции, поскольку все, кому было чего
опасаться в революциях, поспешили прийти на помощь установившимся
верованиям. Даже люди, которым доводилось часто вращаться
в тогдашнем французском обществе и которые не считали
ложными доктрины наших философов, отвергали их как опасные,
Как это часто случается у свободных народов, крупные политические
партии Англии были заинтересованы связать свое дело с делом
Церкви. Сам Болинброк сделался союзником священников.
Воодушевленное этими примерами и не ощущающее себя одиноким
духовенство решительно вступило в борьбу за свои права. Церковь
Англии победоносно выдержала удар, несмотря на всю порочность
своего устройства и многочисленные злоупотребления.
Вышедшие из церковных рядов писатели, ораторы с жаром встали
на защиту христианства. Враждебные христианству теории подверглись
обсуждению, были осуждены и, наконец, отвергнуты самим
обществом безо всякого вмешательства со стороны правительства.
Но к чему искать примеры за пределами Франции? Какому
французу сегодня придет в голову писать сочинения, подобные книгам
Дидро и Гельвеция? Кто захочет их читать? Да и кто знает
хотя бы заглавия трудов сих писателей? Даже того неполного опыта,
что мы обрели за 60 лет общественной жизни, нам хватило, чтобы
испытывать отвращение к этой опасной литературе. Взгляните,
как уважение к религии постепенно набирает силу в различных
классах по мере того, как каждый из них обретает свой опыт в суровой
школе Революции. Старое дворянство, бывшее до 89-го года
самым неверующим сословием, после 93-го года превращается в
самое набожное. Оно первым получило удар Революции и первым
обратилось к вере. Когда же и буржуазия, в свою очередь, почув124
^~"^^^^""
ствовала себя уязвленной в самом своем триумфе, она также приблизилась
к вере. Мало-помалу с появлением страха перед революциями
уважение к религии распространилось повсюду, где люди
терпели убытки от народных беспорядков, и неверие исчезло или,
.по крайней мере, отступило.
Совсем иначе обстояло дело при Старом порядке. Мы настолько
утратили опыт участия в великих делах и так плохо понимали
роль религии в управлении государством, что неверие прокралось
даже в сердца тех, чьим самым настоятельным и непосредственным
интересом было поддержание порядка в государстве и повиновения
в народе. Эти люди не только восприняли безбожие, но и
распространили его в низших слоях общества; в своей праздной
жизни они превратили богохульство в своего рода развлечение.
Поскольку верующие хранили молчание, а голос возвышали
лишь хулители веры, то случилось то, что с тех пор мы часто наблюдали
в нашей стране и притом не только в области религии.
Сохраняющие еще прежнюю веру люди опасались оказаться в одиночестве,
оставаясь верными своими прежним убеждениям. И потому,
боясь больше отчужденности, нежели заблуждения, они присоединились
к толпе, не разделяя, однако ее образа мыслей. Таким
образом, чувство отдельной части нации предстало общим
мнением и в силу этого казалось непоколебимым даже тем, благодаря
молчаливому согласию которых создалось это ложное впечатление.
Итак, в конце прошлого столетия все религиозные верования
были дискредитированы, что, без сомнения, и оказало самое большое
влияние на нашу Революцию и определило ее характер. Ничто
иное не способствовало в такой мере приданию ее образу того ужасающего
вида, какой нам хорошо известен.
Когда я пытаюсь выявить различные последствия, порожденные
в ту пору безбожием во Франции, я прихожу к выводу, что к удивительным
крайностям оно привело скорее смутой, внесенной в умы
людей, нежели порчею их сердец или тем более развращенностью
их нравов.
Покинув души людей, религия не оставила их, как это часто
случается, пустыми и ослабленными. Они тотчас же оказались наполненными
чувствами и идеями, занявшими на некоторое время
место веры, не позволившими людям сразу опуститься.
Если свершившие Революцию французы и отличались в делах
религии большим неверием, они по крайней мере были наделены
одним замечательным чувством, которого нам не достает: они верили
в себя. Они не сомневались в могуществе человека и в возможности
усовершенствования человеческой природы; слава человека
воодушевляла их, они верили в его добродетельность. В свою
силу они вкладывали гордую уверенность, которая хотя и приводит
часто к ошибкам, но без нее народ может быть только рабом. Люди
не сомневались, что призваны изменить общество и возродить
род человеческий. Эти чувства и страсти стали для них своего рода
новой религией, некоторые последствия которой характерны и для
обычных религий, в силу чего она смогла вырвать людей из сетей
эгоизма, придала им героизма и стремления к самопожертвованию^
а зачастую сделала их нечувствительными к мелочам, коими мы так
дорожим.
Я много изучал историю и осмеливаюсь утверждать, что ни в
одной из революций такая масса людей не проникалась столь искренним
патриотизмом, бескорыстием и подлинным величием души.
В ходе революции народ выказал свой основной порок, но он продемонстрировал
и основное преимущество, присущее молодости, неопытности
и великодушию.
Однако же безбожие обернулось для общества великим злом.
В ходе большинства из свершившихся до сих пор революций люди,
выступавшие против установленных законов,, всегда уважали
веру. И напротив, в большинстве революций религиозных отвергавшие
веру не предпринимали одновременно никаких попыток изменить
природу и порядок власти, уничтожить до основания государственный
строй. Таким образом, во всех великих общественных потрясениях
всегда существовала некий прочный и стабильный момент.
Во время же французской Революции религиозные законы были
уничтожены одновременно с низвержением законов гражданских,
поэтому человеческий разум утратил свою прочную основу, не зная
более, ни на чем остановиться, ни чего держаться. Вследствие этого
появился новый род революционеров, чья отвага доходила до
безумия; революционеров, которых ничто не поражало и у которых
ничто нс вызывало угрызений совести. Безо всяких колебаний они
исполняли намеченные задачи. Не нужно полагать, что эти новые
существа были единичным и эфемерным порождением известного
исторического момента, обреченные вместе с ним кануть в лету.
Они образовали с тех пор: целую расу, распространившуюся во всех
цивилизованных уголках земли и повсюду сохранившую тот же образ,
характер и пристрастия. Мы застали ее в момент появления насвет,
и она до сих пор еще перед нашим взором.
ГЛАВА III
О ТОМ, КАКИМ ОБРАЗОМ ФРАНЦУЗЫ ЖЕЛАЛИ
СОВЕРШИТЬ РЕФОРМЫ ДО ПОЛУЧЕНИЯ СВОБОД
Примечателен тот факт, что из всех идей и чувств, подготавливавших
Революцию, идея и дух политической свободы появились
последними и первыми исчезли.
Нападки на ветхое здание правительственной власти начались
уже давно. Здание это уже пошатнулось, но о свободе тогда еще и
не помышляли. В своих размышлениях Вольтер едва касался се: за
время трехлетнего пребывания в Англии он узнал свободу, но не
проникся ею. Его восхищал свободно проповедуемый в Англии скептизм,
но английские политические законы мало его волновали: он
замечал не столько добродетели, сколько пороки. В своих письмах
об Англии, поистине представляющих собою одно из лучших его
произведений, Вольтер менее всего говорит о парламенте. На самом
деле в Англии его более всего прельщает литературная свобода,
до свободы политической ему мало дела, как будто бы первая
могла долго просуществовать без второй.
В середине века появился ряд писателей, специально изучавших
вопросы государственного управления. Сходство многих позиций
и принципов позволяет дать им общее название экономистов
или физиократов. Экономисты менее известны истории, чем
философы, и менее последних они способствовали наступлению Революции.
Между тем, я полагаю, что именно по сочинениям экономистов
можно изучать ее истинный характер. Философам так и не
удалось выйти за пределы общих и абстрактных идей в области
государственного управления; экономисты же, не отдаляясь от теории,
тем не менее ближе подошли к фактам. Первые говорили о
том, что можно было только вообразить; вторые иногда указывали
на то, что нужно было сделать. Предметом их особых нападок
были все государственные институты, которые должны были безвозвратно
погибнуть в Революции, и ни один из них не нашел у них
пощады. Напротив, все те институты, которые можно считать собственно
произведением Революции, заранее были ими предсказаны
и горячо превозносимы. Пожалуй, не было ни одного такого установления,
которое бы в зародыше не содержалось в сочинениях
экономистов. У них мы находим самую сущность Революции.
Более того, в книгах экономистов мы можем обнаружить так
хорошо известный нам революционный и демократический дух.
Экономисты не только испытывали ненависть к отдельным привилегиям-их
возмущало само существование различий. Равенство
вызывает у них восторг, даже если впоследствии оно повлечет за
собой рабство. Они полагали, что если нечто мешает исполнению
12Т
их планов, то оно подлежит слому. Теория договора внушает им
мало уважения, они оставляют без внимания и частные права.
Собственно говоря, для них существуют уже не частные права, но
только общественная польза. Впрочем, все это были в основном лю,ди
мягкие и спокойного нрава, благопристойные и честные чинов.ники,
искушенные администраторы, увлеченные своеобразным духом
исполняемого ими дела.
К прошлому экономисты испытывают безграничное отвращение.
"На протяжении столетий ложные принципы правили народом; казалось,
здесь все было пущено на самотек", - говорит Летрон. И
вот, исходя из этой идеи, они берутся за дело. Они требуют уничтожения
любого института древнего происхождения и прочно укоренившегося
в нашей истории только из-за того, что он усложняет или
нарушает симметрию их планов. Один из таких мыслителей предлагает
разом уничтожить все прежние территориальные деления и
изменить названия всех провинций еще за 40 лет до того, как это
было осуществлено Учредительным собранием.
Еще до того, как идеал свободных политических институтов начал
зарождаться в их сознании, экономисты уже вынашивали мысль
о социальных и административных реформах, произведенных впоследствии
Революцией. Правда, они были очень благосклонно настроены
по отношению к свободному обмену к laisser faire или lais:ser
aller в торговле и промышленности. Что же касается собственно
политической свободы, то они о ней вовсе не думали, и даже ког,да
идея о ней случайно возникала в их сознании, они на первых
порах отталкивали ее. Большинство из них по началу крайне враж.дебно
относится к совещательным собраниям, местным и второстепенным
властям, да и вообще ко всякой власти, которая в различные
времена у всех свободных народов выступала в качестве противовеса
центральным властям. Кенэ утверждает, что "система противовесов
в правительстве есть пагубная идея". "Соображения, на
которых основана система противовесов, химеричны", - говорит
один из друзей Кенэ.
Единственной гарантией, изобретенной ими против злоупотреблений
власти, является народное образование, поскольку, как утверждает
Кенэ, "если народ просвещен, деспотизм невозможен".
"Пораженные злом, обусловленным злоупотреблениями властью,-
говорит его последователь, - люди изобрели тысячи совершенно
бесполезных способов и оставили без внимания единственно действенное
средство - всеобщее и постоянное обучение справедливости
и естественному порядку". И таковой вот литературной галиматьей
они думали подменить политические гарантии свободы.
Летрон, горько сожалеющий о запустении, в каком правительство
оставляет села, об отсутствии в них дорог, промышленности,
просвещения, даже и представить не может, что положение дере128
вень было бы куда лучшим, если бы их жителям было предоставлено
право самим вести свои дела.
Сам Тюрго, выделявшийся из общей когорты деятелей того времени
величием души и редкими чертами гения, не более прочих
имел склонность к политической свободе. По крайней мере, склонность
эта возникает достаточно поздно, уже под влиянием общественного
мнения. Как и для большинства экономистов, первейшей
политической гарантией для Тюрго выступает известное воспитание,
даваемое государством по известным правилам и в известном
духе. Он безгранично вериг в такого рода интеллектуальную терапию
или, как говорили его современники, в механизм воспитания,
сообразующийся с определенными принципами. "Я осмелюсь утверждать,
Государь, - говорит он в записке, предлагающей королю
такого рода план, - что через десять лет Ваш народ будет
неузнаваем, что своей просвещенностью, благовоспитанностью,
усердием к службе Вашему величеству и отчизне он бесконечно
превзойдет все прочие народы. Дети, которым сегодня исполнилось
10 лет, окажутся тогда подготовленными к служению государству,
преданными своей стране, покорными власти не из-за страха, а в
силу понимания, готовыми прийти на помощь своим согражданам,
привыкшими признавать и уважать правосудие".
Политическая свобода во Франции была разрушена уже настолько
давно, что люди почти полностью забыли, каким образом
она проводилась в жизнь и какие последствия имела. Более того:
оставшиеся еще ее уродливые обломки и институты, казалось бы,
призванные ее заменить, делали политическую свободу подозрительной
и создавали предубеждения против нее. Большинство существовавших
в ту пору политических собраний еще сохранил')
вместе с обветшалыми формами и средневековый дух. Они скорее
стесняли поступательное развитие общества, нежели способствовали
ему. Парламенты, вынужденные занять место политических корпораций,
не были способны противостоять злу, исходящему от правительства,
а зачастую препятствовали и добрым его начинаниям.
Осуществление революции при помощи этих ветхих орудий экономисты
считали невыполнимой задачей. Также мало привлекала
их и мысль доверить воплощение своих планов народу, призванному
стать хозяином положения, поскольку они не представляли, каким
образом можно заставить целый народ воспринять столь обширную
и последовательную реформу и тем более следовать ей.
По их мнению, новая власть не должна исходить из средневековых
политических институтов или даже обладать какими-либо качествами
последних. Даже в заблуждениях и ошибках прежней администрации
экономисты открывают некоторые добрые наклонности.
Они, например, усматривают в действиях прежнего правительства
склонность к равенству условий и единообразию установлений;
9-12 129
по их мнению, администрации подобно им самим питают глубокую
ненависть ко всем прежним политическим властям, порожденным
феодализмом или тяготеющим к аристократии. Напрасно стали бы
мы искать в Европе столь крепкий, обширный и сильный правительственный
механизм. Тот факт, что подобная правительственная
машина принадлежит Франции, экономисты считали особой
счастливой случайностью, которую они назвали бы предопределением
судьбы, если бы в ту riopv, как теперь, былобывмодепопсякому
поводу обращаться к Провидению. "Франция, - утверждает
Летрон, - находится в значительно лучшем положении по сравнению
с Англией, поскольку во Франции в одно мгновенье можно
произвести реформы, полностью изменяющие страну, тогда как у
англичан такого рода реформам всегда могут помешать партии".
Таким образом, для экономистов речь шла не об уничтожении
абсолютной власти, а о наставлении ее на путь истинный. "Государство
должно управлять согласно законам естественного порядка,
- говорит Мерсье де ля Ривьер, - а когда это произойдет,
нужно сделать его всемогущим". "Только бы государство хорошо
осознавало свой долг, - говорит другой автор, - и тогда ему можно
будет предоставить свободу". Подобные взгляды и настроения
можно встретить у всех экономистов от Кенэ до аббата Бодо.
В своих планах переустройства современного им общества экономисты
не только рассчитывают на королевскую администрацию,-
они частично заимствуют у нее идею будущего правительства,
которое они собираются установить. Образ будущего правительства
они рисуют, наблюдая за действиями настоящего.
По мнению экономистов, государство должно не только управлять
нацией, но и определенным образом формировать ее; оно должно
наставлять умы граждан в соответствие с известным, заранее
определенным образцом. Умы и сердца граждан должны быть наполнены
теми идеями и чувствами, какие государство сочтет необходимыми.
В сущности, нет ни предела правам государства, ни границ
его деятельности. Оно способно не только воздействовать на
людей, но и глубоко их переделывать, стоит ему только этого захотеть.
"Государство делает из людей все, что пожелает", - говорит
Бодо. Эта фраза резюмирует всю теорию экономистов.
Рисуемая воображением экономистов обширная социальная
власть не только является самой мощной властью из всех, что им
довелось наблюдать, - она отличается также своим происхождением
и характером. Ее происхождение не носит непосредственно божественного
характера, не связано оно и с традицией. Такого рода
власть безлична: теперь она носит уже название не "король", но
"государство"; она не является наследственной и династической;
она есть продукт всего народа, представляет только его и должна
подчинить право каждого всеобщей воле.
вень было бы куда лучшим, если бы их жителям было предоставлено
право самим вести свои дела.
Сам Тюрго, выделявшийся из общей когорты деятелей того времени
величием души и редкими чертами гения, не более прочих
имел склонность к политической свободе. По крайней мере, склонность
эта возникает достаточно поздно, уже под влиянием общественного
мнения. Как и для большинства экономистов, первейшей
политической гарантией для Тюрго выступает известное воспитание,
даваемое государством по известным правилам и в известном
духе. Он безгранично вериг в такого рода интеллектуальную терапию
или, как говорили его современники, в механизм воспитания,
сообразующийся с определенными принципами. "Я осмелюсь утверждать,
Государь, - говорит он в записке, предлагающей королю
такого рода план, - что через десять лет Ваш народ будет
неузнаваем, что своей просвещенностью, благовоспитанностью,
усердием к службе Вашему величеству и отчизне он бесконечно
превзойдет все прочие народы. Дети, которым сегодня исполнилось
10 лет, окажутся тогда подготовленными к служению государству,
преданными своей стране, покорными власти не из-за страха, а в
силу понимания, готовыми прийти на помощь своим согражданам,
привыкшими признавать и уважать правосудие".
Политическая свобода во Франции была разрушена уже настолько
давно, что люди почти полностью забыли, каким образом
она проводилась в жизнь и какие последствия имела. Более того:
оставшиеся еще ее уродливые обломки и институты, казалось бы,
призванные ее заменить, делали политическую свободу подозрительной
и создавали предубеждения против нее. Большинство существовавших
в ту пору политических собраний еще сохранил-)
вместе с обветшалыми формами и средневековый дух. Они скорее
стесняли поступательное развитие общества, нежели способствовали
ему. Парламенты, вынужденные занять место политических корпораций,
не были способны противостоять злу, исходящему от правительства,
а зачастую препятствовали и добрым его начинаниям.
Осуществление революции при помощи этих ветхих орудий экономисты
считали невыполнимой задачей. Также мало привлекала
их и мысль доверить воплощение своих планов народу, призванному
стать хозяином положения, поскольку они не представляли, каким
образом можно заставить целый народ воспринять столь обширную
и последовательную реформу и тем более следовать ей.
По их мнению, новая власть не должна исходить из средневековых
политических институтов или даже обладать какими-либо качествами
последних. Даже в заблуждениях и ошибках прежней администрации
экономисты открывают некоторые добрые наклонности.
Они, например, усматривают в действиях прежнего правительства
склонность к равенству условий и единообразию установлении:
9-12 129
по их мнению, администрации подобно им самим питают глубокую
ненависть ко всем прежним политическим властям, порожденным
феодализмом или тяготеющим к аристократии. Напрасно стали бы
мы искать в Европе столь крепкий, обширный и сильный правительственный
механизм. Тот факт, что подобная правительственная
машина принадлежит Франции, экономисты считали особой
счастливой случайностью, которую они назвали бы предопределением
судьбы, если бы в ту пору, как теперь, было бы в моде по всякому
поводу обращаться к Провидению. "Франция, - утверждает
Летрон, - находится в значительно лучшем положении по сравнению
с Англией, поскольку во Франции в одно мгновенье можно
произвести реформы, полностью изменяющие страну, тогда как у
англичан такого рода реформам всегда могут помешать партии".
Таким образом, для экономистов речь шла не об уничтожении
абсолютной власти, а о наставлении ее на путь истинный. "Государство
должно управлять согласно законам естественного порядка,
- говорит Мерсье дс ля Ривьер, - а когда это произойдет,
нужно сделать его всемогущим". "Только бы государство хорошо
осознавало свой долг, - говорит другой автор, - и тогда ему можно
будет предоставить свободу". Подобные взгляды и настроения
можно встретить у всех экономистов от Кенэ до аббата Бодо.
В своих планах переустройства современного им общества экономисты
не только рассчитывают на королевскую администрацию,-
они частично заимствуют у нее идею будущего правительства,
которое они собираются установить. Образ будущего правительства
они рисуют, наблюдая за действиями настоящего.
По мнению экономистов, государство должно не только управлять
нацией, но и определенным образом формировать ее; оно должно
наставлять умы граждан в соответствие с известным, заранее
определенным образцом. Умы и сердца граждан должны быть наполнены
теми идеями и чувствами, какие государство сочтет необходимыми.
В сущности, нет ни предела правам государства, ни границ
его деятельности. Оно способно нс только воздействовать на
людей, но и глубоко их переделывать, стоит ему только этого захотеть.
"Государство делает из людей все, что пожелает", - говорит
Бодо. Эта фраза резюмирует всю теорию экономистов.
Рисуемая воображением экономистов обширная социальная
власть не только является самой мощной властью из всех, что им
довелось наблюдать,- она отличается также своим происхождением
и характером. Ее происхождение не носит непосредственно божественного
характера, не связано оно и с традицией. Такого рода
власть безлична: теперь она носит уже название не "король", но
"государство"; она не является наследственной и династической;
она есть продукт всего народа, представляет только его и должна
подчинить право каждого всеобщей воле.
Экономистам уже была знакома та особая, неизвестная в Средние
века форма тирании, что называется демократическим деспотизмом.
Общество лишено иерархии, сословного деления, определенных
званий, народ состоит из почти схожих между собою и почти
равных индивидов, и эта бесформенная масса признается единственным
законным сувереном, которого заботливо ограждают от
всех возможностей, позволивших бы ему управлять собою или контролировать
свое правительство. Над народом - единственный его
представитель, уполномоченный делать все от имени народа, не
спрашивая у него совета. Контроль над этим уполномоченным принадлежит
неоформленному общему разуму, остановить его действия
способна только революция, но не законы, ибо подчинен народу
он только юридически, фактически же он - безраздельный владыка,
Не находя вокруг себя никаких форм, соответствующих этому
идеалу, экономисты ищут их в глубинах Азии. Без преувеличения
можно утверждать, что не было такого экономиста, который бы в
каком-нибудь из своих сочинений не расточал бы восторженные похвалы
Китаю. Спя особенность составляет неотъемлемую часть их
книг. А поскольку Китай еще плохо изучен, то о нем высказывается
главным образом всякий вздор. Бессмысленное и варварское китайское
правительство, которым распоряжается по своему усмотрению
горстка европейцев, представляется экономистам совершенной
моделью, которую должны копировать все народы мира. Оно является
для них тем же, чем позднее для всех французов станет Англия,
а затем и Америка. Нх трогает и почти восхищает страна, чей
властитель, наделенный абсолютной властью, но лишенный предрассудков,
один раз в год возделывает землю собственными руками,
дабы воздать хвалу пользе земледения; страна, где все должности
приобретаются на основе ученых конкурсов, где религию заменяет
философия, а все аристократы являются учеными.
Ошибочно полагать, что разрушительные теории, известные под
именем социализма, имеют недавнее происхождение: они возникли
одновременно с ранним экономизмом. Тогда как экономисты мечтали
об использовании всемогущества государства для изменения
формы общества, социалисты в своем воображении овладевали
властью, чтобы разрушить самые основы общества.
Прочтите "Кодекс природы" Морелли и рядом со всеми доктринами
экономистов о всемогуществе государства и безграничности
его прав вы найдете многие из политических теорий, наводящих в
последнее время страх на Францию и считающихся плодом современности:
общность имущества, право на труд, абсолютное равенство,
единообразие во всем, механическая правильность всех действий
индивидов, тирания регламентаций и полное поглощение личности
граждан общественным целым.
"Ничто в обществе не должно составлять предмета особой личной
собственности", - гласит статья 1 "Кодекса". "Собственность
Отвратительна, и тот, кто попытается ее восстановить, подлежит пожизненному
заключению как буйнопомешанный и враг человечества.
Каждый гражданин будет кормиться, содержаться и заниматься
профессией за счет общества", - гласит
...Закладка в соц.сетях
