Жанр: История
Старый порядок и революция.
...ль почетной привилегией,
что ее следовало закрепить в самом действии, наносящим ей
ущерб. Для одних налог оставался жестоким и позорным, для
других-снисходительным и почетным *.
Хотя неравенство в деле податного обложения устанавливалось
на всем европейском континенте, однако лишь в очень немногих
странах оно было столь явным и постоянно ощущаемым, как во
Франции. На большей части Германии преобладали косвенные
налоги. Даже в уплате прямого налога привилегия дворянина
состояла часто только в меньшей доле общей тяготы кроме того,
существовали и налоги, касавшиеся лишь дворянства и предназначавшиеся
для замены бесплатной военной службы, которой от
дворян не требовали.
Таким образом, из всех способов различать людей и разграничивать
сословия неравномерность в податном обложении является
наиболее пагубной и в наибольшей степени способной осложнить
неравенство разобщенностью и сделать оба эти общественных
недуга в какой-то степени неизлечимыми. И в самом деле,
взгляните на последствия такой неравномерности: если буржуа и
дворянин не обязаны более платить один и тот же налог, то уровень
налога и его распределение ежегодно вновь и вновь решительным
и четким образом проводят границы между сословиями.
Из года в год каждый из привилегированных вновь испытывает
потребность не быть смешанным с массой и каждый раз предпринимает
новые усилия, чтобы остаться в стороне от нее.
Поскольку практически не существовало государственных дел,
которые бы не происходили из податей или не подводили бы к
ним, с того момента, когда оба класса оказались неодинаково обложены
налогом, у них нет более поводов к совместному обсуждению,
не остается причин испытывать общие чувства и интересы:
дх в известной степени лишили возможности и желания к совместному
действию.
Берк в сильно приукрашенном портрете старого государственного
устройства Франции ставит в заслугу нашему дворянству ту
.легкость, с которой буржуа могли приобрести дворянское достоинство
путем покупки какой-либо должности: в этом он видит ана-логию
с открытостью английской аристократии. В действительно74
ста, Людовик XI сильно увеличил число новопожалованных дворян,
видя в этом средство принижения дворянского сословия; его
лоследователи же расточали дворянские титулы ради приобретения
денег. Неккер сообщает, что в его время число должностей,
дающих дворянский титул, достигало четырех тысяч. Ничего подобного
не было нигде в Европе, а аналогия, которую хотел провести
между Францией и Англией Берк, более чем ложна.
Если в Англии средние классы не только не враждовали с
аристократией, но и оставались тесно с ней связаны, то причиной
тому была не столько открытость аристократии, сколько, как это
уже говорилось, ее неотчетливая форма и отсутствие видимых границ;
не столько легкость войти в ее состав, сколько неосознанная
возможность принадлежать дворянству; так что все, приближавшиеся
к аристократии, могли считать себя ее частью, участвовать
в управлении и приобретать известный блеск или извлекать какие-либо
выгоды из ее могущества.
Во Франции граница, отделявшая различные классы, хотя и легкопреодолимая,
все же была всегда точно определяемой и заметной
и для тех, кто стоял вне дворянства, всегда распознаваемой по отчетливым
и ненавистным признакам. Раз преодолев эту грань, вы
оказывались навсегда отделенными от среды, из которой вы только
что вышли тягостными и унизительными для нее привилегиями.
Система пожалований дворянских титулов не только не смягчала
ненависть простолюдина к дворянину, но, напротив, безмерно
обостряла ее; эта ненависть ожесточалась завистью, внушаемой
новопожалованным дворянином всем, кто раньше был его
ровней. Вот почему третье сословие в своих сетованиях выказывает
больше озлобления по отношению к новопожалованным, чем
по отношению к просто дворянам, и почему вместо того, чтобы
требовать расширения прохода, ведущего из простолюдинов, оно
без конца требовало его сужения.
Ни в одну из эпох нашей истории дворянство не приобреталось
так легко, как в 89-м году и никогда дворяне и буржуа не были
так далеки друг от друга. Не только дворяне не желали терпеть
в своих избирательных коллегия-х ничего, хоть в какой-то степени
относящегося к буржуазии, но и сами буржуа с такой же тщательностью
удаляли всякого, в ком можно было заподозрить дворянина.
В некоторых провинциях новоножалованные дворяне отвергались
как одной стороной из-за того, что их считали недостаточно
благородными, так и другой стороной в силу того, что они
выглядели слишком благородными. Как говорят, в таком положении
оказался знаменитый Лавуазье.
И если теперь, оставив в стороне дворянство, мы обратимся
к буржуазии, то увидим схожую картину: третье сословие столь
же отстранено от народа, как и дворянство от буржуазии.
75
При Старом порядке средние классы в подавляющем большинстве
проживали в городах. К такому положению привели главным
образом две причины: привилегии дворянства и талья. Сеньор,
пребывающий в своих поместьях, обычно выказывал известное
фамильярное добродушие по отношению к своим крестьянам; но
его дерзость по отношению к соседям-помещикам была почти безгранична.
Она не уменьшалась даже с ослаблением политического
влияния дворянства, именно в силу этого факта и возрастала, поскольку,
с одной стороны, будучи отлученным от управления,
сеньор не испытывал более никакого интереса щадить тех, кто
помогал ему ранее в исполнении его обязанностей. А с другой
стороны, как часто отмечалось, в неумеренном пользовании своими
правами дворянин искал утешения за утрату своего бывшего
могущества. Даже отсутствие господина в своих владениях не облегчало,
но, напротив, усиливало затруднения соседей. Абоцентизм
помещика не приводил ни к чему, ибо привилегии, которыми
он пользовался через своего поверенного, становились все более
невыносимыми.
Однако мне трудно сказать, не была ли талья и связанные
с нею налоги более веской причиной происходивших изменений.
Мне представляется, что я мог бы с достаточной краткостью
объяснить, почему талья и ее производные были гораздо тяжелее
для сел, нежели для городов. Но читателю это, видимо, покажется
излишним. Поэтому я ограничусь лишь указанием того, что
объединенные в городах буржуа пользовались множеством способов
смягчить талью, а подчас и вовсе избежать ее, чего не смог
бы сделать каждый из них в одиночку, проживая в собственном
поместье. В особенности же им удавалось таким образом избегать
обязанности собирать талью, чего они боялись гораздо больше,
чем ее выплаты, и не без причин. Дело в том, что при Старом
порядке и даже, я полагаю, вообще при любом порядке, не существовало
более тяжелого положения, чем положение приходского
сборщика подателей. У меня еще будет случай показать.
это. Однако в деревне никто, за исключением дворян, нс мог избежать
сей повинности: состоятельный простолюдин предпочитал
сдать в аренду все свое добро и перебраться в ближайший город,
нежели исполнять эту обязанность. В полном согласии со всеми
секретными документами, к которым мне доводилось обращаться,
Тюрго говорит, что "сбор тальи превращает почти всех сельских
собственников-простолюдинов в городских буржуа". Заметим мимоходом,
что это было одной из причин того, что во Франции более,
чем в какой-либо иной европейской стране, образовалось
множество городов, в особенности мелких.
Оградившись городскими стенами, богатый простолюдин вскоре
утрачивал сельский дух и вкус к деревенской жизни и становился
совершенно чуждым к делам и трудам оставшихся еще там своих
собратьев. Его жизнь имела теперь, так сказать, одну цель: он мечтал
сделаться должностным лицом в приютившем его городе.
Было бы большой ошибкой полагать, что свойственная почти
всем современным французам и в особенности принадлежащим
к средним слоям страсть к занятию должности родилась в эпоху
Революции-она возникла несколькими веками раньше и с тех
пор беспрестанно усиливалась благодаря множеству заботливо
предоставляемых ей источников.
Должности при Старом порядке совсем не походили на наши,
но я полагаю, что их было гораздо больше, количество же мелких
должностей было практически бесконечно. Подсчитано, что
только с 1693 по 1709 гг. их было создано 40 тыс., и почти все
они были доступны для самой мелкой буржуазии. В одном провинциальном
городе весьма скромных размеров в 1750 г. я насчитал
109 человек, занимавшихся отправлением правосудия, и
126 человек, обязанных исполнять приговоры первых; все ониместные
жители. Страсть буржуа к занятию должности была по
истине ни с чем несравнимой. Как только кто-нибудь из них оказывался
владельцем небольшого состояния, он тут же приобретал
на него должность вместо того, чтобы употребить его в дело. Это
презренное честолюбие в большей степени, чем цеховой строй и
даже талья повредило успехам земледелия и торговли во Франции.
Когда должностей не хватало, в дело пускалось воображение
искателей, и вскоре оно изобретало новые места. Некий господин
Ламбервиль печатает записку с целью доказать, что учреждение
должности инспекторов для известной отрасли промышленности
совершенно соответствует общественному интересу. Он заключает
свое сочинение, предлагая самого себя для занятия указанной
должности. Кому из нас не знаком такой г-н Ламбервиль?
Человек, располагавший кое-какими знаниями и некоторыми средствами,
считал, что умереть, не побывав государственным чиновников,
просто неприлично. Как говорил один из современников
той эпохи, "каждый в соответствии со своим состоянием желает
быть чем-нибудь по королевскому повелению".
Самое существенное, различие в этом отношении между эпохой,
о которой я здесь веду речь, и нашим временем состоит в том,
что тогда правительство продавало должности, а сейчас оно их
раздаст. Чтобы получить должность не платя более денег теперешние
искатели за место отдают самих себя в распоряжение правительства.
Буржуа и крестьянина разделяло не только место проживания
и еще в большей степени образ жизни, но и различные интересы.
Жалобы на привилегии дворянства в области податного обложения
были совершенно обоснованными. Но что сказать о привиле77
гиях буржуазии? Существовали тысячи должностей, дававших полное
или частичное освобождение ог государственных повинностей:
одни из них освобождали от ополчения, другие-от барщины,
третьи - от тальи. Существует ли такой приход, - говорится в
одном из сочинений того времени,-в котором помимо дворян и
священнослужителей не было бы еще множества жителей, которым
благодаря различным должностям или поручениям удалось
получить то или иное податное изъятие. Одной из причин, приводящих
время от времени к упразднению известного числа предназначенных
для буржуазии мест, было снижение поступлений в
казну, обусловленное чрезмерным количеством должностей, освобожденных
от тальи. Я не сомневаюсь, что среди буржуазии количество
податных изъятий было столь же велико, а может быть,.
еще большим, чем среди дворянства.
Злополучные привилегии питали ненавистью тех, кто их был
лишен, и самой эгоистичной гордостью тех, кто их имел. В течение
всего XVIII столетия ничто так нс бросается в глаза, как
враждебность городской буржуазии по отношению к крестьянам
из пригородов и зависть села по отношению к городу. "Каждый
город, сосредоточенный на своем частном интересе, склонен принести
в угоду этому интересу села и деревни округи,-говорит
Тюрго.-Вам приходилось,-продолжает он в другом месте, обращаясь
к своим субделегатам,-подавлять узурпаторские, захватнические
стремления, отличающие поведение городов по отношению
к окрестным селам".
Но даже и народ, живущий вместе с буржуазией под укрытием
городских стен, становится ей чуждым, почти враждебным.
Большинство местных повинностей устанавливается таким образом,
чтобы основная их тяжесть легла на плечи низших классов.
У меня было множество случаев убедиться в справедливости слов
того же Тюрго, высказанных им в одной из своих работ, по поводу
того, что горожане нашли способ регламентировать ввозные
пошлины таким образом, чтобы уклониться от их уплаты.
Но что особенно бросается в глаза во всех действиях городской
буржуазии, так это ее боязнь смешаться с народом и ее
страстное желание любыми средствами избежать контроля с его
стороны.
"Если королю угодно,-говорится в послании буржуа одного
города генеральному контролеру,-чтобы должность мэра вновь
стала выборной, следовало бы принудить избирателей выбирать
мэра только из числа главнейших нотаблей или даже из членов
городского магистрата".
Мы уже видели, каким образом политика наших королей способствовала
ограничению прав городских низов. К этой мысли
подводит все законодательство от Людовика XI до Людовика XV78
Нередко городская буржуазия потворствует таким намерениям, а
иногда и сама внушает их.
Во время муниципальной реформы 1764 г. один интендант интересуется
мнением властей одного маленького города относительно
права избрания должностных лиц. И чиновники отвечают, что
по правде говоря, "народ никогда не злоупотреблял этим правом и
несомненно неплохо было бы сохранить ему в утешение право
самому выбирать тех, кто должен им управлять; но было бы еще
лучше в целях поддержания должного порядка и общественного
спокойствия положиться в этом деле на нотаблей". Со своей стороны
субделегат сообщает, что он собрал у себя для тайного совещания
"шесть лучших граждан города". Эти шесть лучших
граждан пришли к единодушному мнению, что выборы было бы
лучше доверить даже не собранию нотаблей, как предлагали муниципальные
чиновники, но известному числу депутатов, избранных
от разных сословий, входящих в собрание нотаблей. Субделегат,
более благосклонно относящийся к свободам народа, чем
городские буржуа, сообщает их мнение и добавляет, что ремесленнникам,
не имеющим возможности контролировать расходы,
"было бы достаточно тяжело выплачивать сборы, налагаемые
теми из сограждан, которые по причине их податных привилегий,
возможно, наименее заинтересованы в этом деле".
Завершим, однако, представленную вашему взору картину:
рассмотрим буржуазию самое по себе, отдельно от народа, подобно
тому, как мы рассматривали дворянство отдельно от буржуазии.
Даже и в этой маленькой нации, взятой отдельно от прочих
частей, мы замечаем бесконечные подразделения. Французский
народ напоминает так называемые простейшие частицы,
в которых современная химия различает все новые подразделения
по мере их исследования. Среди нотаблей небольшого городка я
насчитал не менее 36 различных образований. И образования эти,
будучи и так крайне малочисленны, без конца дробятся. С каждым
днем они стараются освободиться от чужеродных примесей
и свести себя к простым элементам. Среди этих образований
встречаются и такие, которые сей прекрасный труд свел к тремчетырем
элементам. Но от этого их характер приобретает больше
живости, а настроение-большую склонность к склокам. Все ассоциации
разобщены какими-либо мелкими привилегиями, наименее
честные из которых все еще. признаются почетными отличиями.
Между ними идет вечная борьба за первенство. Интендант и
суды оглушены шумом их споров. "Наконец решено, что святая
вода будет посылаться президиальному суду прежде, чем городскому
совету. Парламент колебался, но король отозвал дело в
свой совет и решил все самолично. И вовремя: дело взбудоражило
весь город". Стоит одной из корпораций получить в Генераль7"
пой Ассамблее малейшее преимущество перед другой, как последняя
перестает являться на заседания и скорее отказывается от
ведения общих дел, чем соглашается на то, что она называет унижением
собственного достоинства. Корпорация парикмахеров города
Флеш решает, что "таким образом она выражает справедливое
огорчение, причиняемое ей превосходством, отдаваемым булочникам".
Часть городских нотаблей упорно отказывается выполнять
свои служебные обязанности, поскольку, как говорит интендант,
"в Ассамблею введено несколько ремесленников, чье
присутствие унижает именитых граждан". "Если место городской
головы (эшевена) будет отдано нотариусу,-говорит интендант
другой провинции,-это придется не но вкусу прочим нотаблям,
поскольку нотариусы здесь-все бывшие писари". Шесть лучших
горожан, о которых я упоминал выше и которые с легкостью лишили
народ его политических прав, пребывает в странном недоумении,
когда речь заходит о том, чтобы определить, кто именно
из нотаблей будет участвовать в выборах и каков порядок установления
первенства среди них. В таком деле они выражают лишь
скромные сомнения: по их словам, они опасаются "причинить ко.му-либо
из сограждан слишком большое огорчение".
В бесконечных прениях, порожденных самолюбием мелких кол.легий,
укрепляется и обостряется свойственное французам от природы
тщеславие и забывается истинная гордость гражданина.
Большая часть корпораций, о которых я только что говорил, существовала
уже в XVI веке; но члены их, урегулировав между
собою свои частные дела, постоянно объединялись с прочими жителями
для решения насущных вопросов всего города. В XVI же
веке они почти полностью сосредоточены на самих себе, поскольку
проявления муниципальной жизни стали редкими и исполня.лись
уполномоченными. Каждое из этих мелких сообществ живет
только для себя, занимается лишь собою и делами, касающимися
его одного.
Наши предки не знали введенного нами в употребление слова
"индивидуализм", потому что в их время действительно не было
индивида, который бы не принадлежал какой-то группе и мог бы
считать себя абсолютно изолированным. Но при этом каждая из
группировок, из которых состояло французское общество, думала
.лишь о самой себе. Это был, если можно так выразиться, своего
рода коллективный индивидуализм, подготавливавший души к
известному нам подлинному индивидуализму.
Но особенно поражает, что державшиеся обособленно люди
стали настолько схожими между собой, что достаточно было только
поменять их местами, как они становились вовсе неразличимыми.
Более того: если бы представилась возможность проникнуть в
их мысли, мы бы узнали, что разделявшие столь схожих людей
?0
небольшие преграды им самим казались противными общественному
интересу, равно как и здравому смыслу, и что в теории они
уже обожали единство. Каждый из них держался частных интересов
только потому, что и иные замыкались в своем кругу. Но все
были готовы слиться в единую массу, лишь бы никто не стоял отдельно
от других и не выделялся бы из общего уровня.
КАКИМ ОБРАЗОМ УНИЧТОЖЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ
СВОБОДЫ И РАЗОБЩЕННОСТЬ КЛАССОВ ОБУСЛОВИЛИ
ПОЧТИ ВСЕ НЕДУГИ, РАЗРУШИВШИЕ СТАРЫЙ ПОРЯДОК
Я только что описал наиболее разрушительный из всех недугов,
поразивших учреждения Старого порядка и обрекших его на
гибель. Мне хотелось бы еще раз вернуться к источнику столь
странного и пагубного зла, а также показать, сколько еще недугов
оно породило.
Если бы англичане подобно нам уже в Средние века полностью
утратили политическую свободу, без которой все местные
вольности не могут долго существовать, то весьма вероятно, что
различные группы, из которых состояла английская аристократия,
отделились бы друг от друга, а все вместе оторвались бы от народа,
как это имело место во Франции и более пли менее на всем
остальном континенте. Но свобода принуждала англичан держаться
вместе, чтобы в случае необходимости всегда прийти к
взаимному соглашению.
Любопытно, что английское дворянство под влиянием собственного
же честолюбия могло, когда это казалось необходимым,
запросто смешиваться с низшими слоями, делая вид, что считает
их равными себе. Уже цитированный мною Артур Юнг, чья книга
является одним из самых поучительных сочинений о старой Франции,
рассказывает, как, находясь однажды в деревне у герцога
де Лианкура, он выразил желание пораспросить кое-кого из наиболее
толковых и зажиточных окрестных владельцев. Герцог поручил
своему управляющему привести их к Юнгу. По этому поводу
англичанин делает следующее замечание: "Английский помещик
пригласил бы трех или четырех фермеров, которые отобедали
бы со всей семьей среди дам высшего общества. Я сталкивался
с этим на наших островах сотни раз. Но напрасно мы будем
искать что-либо подобное во Франции от Кале де Байоны!"
6-12 81
Несомненно английское дворянство по природе своей куда более
высокомерно, чем французское, и менее расположено к братанию
с кем бы то ни было из низших слоев. Но к тому вынуждали
потребности его положения. Ради того, чтобы повелевать.
дворянство было готово на все. На протяжении веков мы не
найдем у англичан иных податных неравенств кроме тех, что были
последовательно введены в пользу нуждающихся классов. Вот
к чему способны привести различия в политических принципах
столь близких народов. В XVIII беке именно бедняк в Англии
пользуется послаблением в налогообложении, во Франции жетолстосум
*. Здесь дворянство до конца пыталось удержать за собой
свободу от податей, чтобы утешиться за потерю правления.
В XIV веке максима "N'impose qui ne veut" ("кто не участвует
в установлении налога, тот нс платит его") казалась одинаково
крепко укорененной как во Франции, так и в Англии. К этому
правилу довольно часто прибегали: нарушение его всегда расценивалось
как признак тирании, соблюдение--как правомерные
действия. Как я уже упоминал выше, в этот период имеется масса
аналогий между английскими и французскими политическими институтами,
но затем судьбы обоих народов разделяются и с течением
времени становятся все менее схожими. Судьбы наций схожи
с двумя линиями, выходящими из двух соседних пунктов под
несколько разными углами и в дальнейшем по мере удаления друг
от друга расходящимися до бесконечности.
Осмелюсь утверждать, что в тот момент, как нация, утомленная
беспорядками, сопутствующими пленению короля Иоанна и
безумию Карла VI, дозволяет королям без ее ведома устанавливать
общий налог; в тот момент, как дворянство трусливо допускает
налогообложение третьего сословия, лишь бы самому избавиться
от податей,-в тот момент было посеяно семя почти всех
пороков и злоупотреблений, подтачивавших Старый порядок всю
его оставшуюся жизнь и в конце концов приведших к его смерти.
И я поражаюсь замечательной прозорливости де Коммина, утверждавшего,
что "Карл VII, которому удалось добиться права
облагать своих подданных тальей по своему усмотрению и без
соглашения с сословиями, взял большой грех на свою душу и душу
своих преемников и нанес своему королевству рану, которая
еще долго будет кровоточить".
Посмотрите, как увеличилась рана с течением времени. Давайте
шаг за шагом проследим за всеми последствиями содеянного.
В своих мудрых "Изысканиях о финансах Франции" Фарбонне
резонно замечает, что в Средние века короли жили главным образом
за счет доходов от своих доменов, а "поскольку чрезвычайные
нужды удовлетворялись чрезвычайными сборами,-добавля82
ет он,-бремя их одинаково ложилось на дворянство, духовенство
и народ".
И действительно, в XIV веке большинство общих налогов, принятых
всеми тремя сословиями, носило именно такой характер.
Почти все установленные в те времена выплаты были косвенными,
т. е. выплачивались одинаково всеми потребителями. Иногда
налог носил прямой характер-тогда он взимался не с собственности,
но с доходов. Например, дворяне, священнослужители и
буржуа должны были отдавать королю десятую часть своих доходов.
Все сказанное здесь мною о налогах, принятых с согласия
Генеральных Штатов, равно относится и к налогам, устанавливаемым
в ту же эпоху на своих территориях сословными собраниями
различных провинций.
По правде говоря, в те времена прямой налог, известный под
названием тальи, не особенно обременял дворян. От тальи их избавляла
обязательная военная служба. Как общий налог талья
была тогда в ограниченном употреблении и применялась скорее
к сеньорам, чем к служащим короля.
Когда король впервые предпринял попытку взимать налоги
собственной властью, он понял, что в первую очередь следовало
выбрать налог, не затрагивавший напрямую дворянство, поскольку
оно в ту пору являлось для королевской власти опасным соперником.
Таким образом, король избрал -налог, не распространявшийся
на дворянство-он выбрал талью.
Так ко всем существовавшим уже частичным неравенствам добавилось
и более общее, усугубившее и поддержавшее все остальные.
С тех пор по мере того, как вместе с прерогативами центральной
власти растут потребности государственной казны, талья расширяется
и принимает самые разнообразные формы *. Вскоре она
удесятеряется, и всякий новый налог превращается в талью.
С каждым годом неравномерность в налогах разделяет классы и
разобщает людей все больше и больше. С того момента, когда
налогом стали облагаться не столько те, кто был в состоянии его
выплачивать, сколько те, кто был не способен от него защититься,
мы неизбежно должны были прийти к чудовищному факту
обложения податью бедняка и избавлению от него богача.
Уверяют, что Мазарини, имея нужду в деньгах, решил обложить
налогом главнейшие дома Парижа, но, встретив некоторое
сопротивление среди заинтересованных лиц, ограничился добавлением
к общему размеру тальи 5 млн., которых ему не хватало.
Он хотел обложить податью богатых граждан, а вышло так, что
налог взимался с самых несчастных. Но казна от этого ничего не
потеряла.
Выручка от столь плохо распределяемых налогов была ограничена,
потребности же государей границ уже не имели. Между
тем короли не собирались ни созывать Генеральные Штаты для
получения субсидий, ни облагать налогом дворян, чтобы тем самым
не спровоцировать их на созыв Штатов.
Сии факты и обусловили чудовищную и вредоносную плодовитость
финансового духа, своеобразно характеризующую управление
государственной казной в последние три кека монархии.
Нужно вникнуть во все детали административной и финансовой
истории Старого порядка, чтобы понять, к применению каких
насильственных и бесчестных методов может привести потребность
в деньгах даже мягкое
...Закладка в соц.сетях
