Жанр: История
Порт-артур
...едставительный вид,
если бы не беспрерывно трясущиеся после контузии голова и руки. Тут же
находился командовавший матросами лейтенант Любимов, коренастый шатен,
младший врач крепостной артиллерии Зорин и Варина сестра - Катя. Звонарев
застал их всех за столом. Хозяйничала Катя.
Отказавшись от обеда, Звонарев вместе с Катей отправился на розыски своих
чемоданов. Он не сразу узнал свою бывшую комнату. Заново оклеенная новыми
обоями, чистенькая, аккуратно прибранная, она превратилась в очаровательную
девичью светелку. Катя осматривала белье.
- Я сейчас заштопаю, - взялась она за иголку.
Звонарев начал смущенно ее благодарить и отказываться.
- Пустяки! Я думаю, Варя давно отучила вас от условностей, называемых
приличиями. Она и раньше не очень-то соблюдала их, а теперь и вовсе ни с чем
не считается. Давно вы ее видели?
Прапорщик рассказал об утренней встрече.
- До вас ей никто не нравился, а вы сразу покорили ее суровое сердце.
Сейчас, кроме вас и хирургии, она ничем не интересуется. Не знаю, отвечаете
ли вы ей взаимностью, если нет - то придется пожалеть мою взбалмошную, но
все же очень милую сестрицу.
- Мы с Варей большие друзья...
Катя внимательно посмотрела на него и чуть заметно улыбнулась.
Выйдя на крыльцо, Звонарев увидел перед казармой странное зрелище.
Человек двадцать раненых и перевязанных солдат стояли под винтовками. Один
держал костыль под правой рукой, а на левом плече у него лежало ружье, у
другого винтовка была на правом плече, так как левая рука была на перевязи,
у третьего была забинтована вся голова, и он ее наклонял набок, чтобы не
задеть за винтовку. У крайнего были перевязаны обе руки, и все же винтовка
каким-то образом держалась на плече. Перед наказанными расхаживал Чиж и,
площадно ругаясь, тыкал солдат кулаками то в живот, то в лицо.
- Я вас приведу в христианский вид! Не поможет винтовка - испробуете
розг, а там - на фронт, коль ноги носят! Фельдфебель, кто у тебя еще
значится провинившимся? - обернулся он к подбежавшему к нему рысцой
Назаренко.
Вытащив из-за обшлага бумагу, фельдфебель зачитал несколько фамилий.
- Всем по десять часов, а эту сволочь завтра через одного перепороть, -
распорядился Чиж, отходя от солдат.
Поодаль группа матросов угрюмо следила за происходившим. К Звонареву
подошел Любимов и, взяв его под руку, отвел в сторону.
- Чиж, по-моему, сумасшедший маньяк, садист, ненавидящий солдат. Добром
это не кончится. В один прекрасный день не эти калеки, так мои матросы его
прикончат.
- Не думаю, чтобы это многих опечалило.
- Это верно, но ведь пойдет суд, расстрелы, что может вызвать новый бунт,
в котором и мы с вами можем пострадать.
Прапорщик пообещал обо всем этом довести до сведения артиллерийского
начальства. В это время к нему подошла старая фельдфебельша, мать Шуры, и
низко поклонилась.
- До вашей милости, Сергей Владимирович, - проговорила она.
- Здравствуйте, Саввична, как живете?
- Бог грехи терпит, носит еще земля. Хотела я спросить вас о дочке своей:
что она - жива, цела? Умом кляну ее, а сердце все же тоскует. Одно ведь дите
у меня на свете...
- Жива и здорова, вчера была на Залитерной.
- И не одумается, не бросит его, окаянного!.. Сбил с пути глупую девку,
опозорил, а потом бросит. Кому она такая будет нужна? Другой раз думаю, уж
лучше бы убило ее... - вздохнула Саввична. - Коль увидите, передайте ей мое
родительское благословение.
Простившись с Саввичной, Звонарев зашагал по береговой дороге в
Артиллерийский городок. В Управлении он застал Тахателова. Узнав о
возможности получить в порту электропровод, Тахателов пришел в восхищение.
- Хитер, как муха, наш прапорщик! Кого хочешь на кривой объедет! Недаром
Варю вокруг пальца обвел, - смеялся полковник.
- Эка невидаль, глупой девчонке вскружить голову! - бросил Белый. -
Провод достать куда труднее! Загляните, пожалуйста, ко мне, жена вас хотела
видеть, - переменил он тон.
Мария Фоминична встретила Звонарева вопросом, где Варя и почему она давно
не была дома. Прапорщик поспешил успокоить ее, рассказав и о Варе и о Кате.
- За Катю я никогда не беспокоюсь, она глупостей не наделает, а вот что
взбредет в голову Варваре - этого никто предвидеть не может. Вас-то она
кормит?
Звонарев поблагодарил.
- Пока есть чем, будем вас питать, как можем. Муж считает вас одним из
самых нужных офицеров в артиллерии. Увидите Варю, передайте, чтобы она
завтра обязательно пришла домой; поди вся грязная! Да и мальчонку с собой
пусть приводит.
Звонарев вышел. Вечерело. Стрельба по городу прекратилась, и прапорщик
быстро дошел до штаба Кондратенко.
Там он застал подполковника Рашевского, Науменко и Бутусова. Они
благодушествовали за чаем. Прапорщику тотчас предложили чай с лимоном,
который уже был большой редкостью в Артуре. Звонарев доложил Рашевскому о
достигнутых успехах.
- Великий вы мастер говорить с начальством. На что Григорович крепок, как
кремень, и того сумели уговорить, - заметил Рашевский.
Звонарев рассказал о магическом действии записки Сахарова. Все трое
присутствующих громко расхохотались.
- Ворон ворону глаз не выклюет, рука руку моет, - в один голос
проговорили Науменко и Бутусов.
- Умение со всеми ладить - драгоценнейшее свойство человеческого
характера, - заметил Науменко.
- Сам Роман Исидорович является образцом такого человека. Даже с нашими
артурскими генералами, враждующими друг с другом, он один со всеми сохраняет
дружеские отношения.
- Самое главное - он завоевал горячие симпатии Веры Алексеевны, не
раболепствуя перед ней и сохраняя чувство собственного достоинства, -
произнес Бутусов. - Я когда-то служил вместе со Стесселем в Ростовском
гренадерском полку. Я был прапором, а он поручиком. Он и тогда не блистал
умом, хотя и был прекрасным строевиком, танцором, весельчаком и выпить был
не дурак. Там же в полку служил и отец Веры Алексеевны, капитан Иевлев. К
пятидесяти годам он едва добрался до капитана, зато обзавелся шестью
дочерьми. Одной из них и была Вера Алексеевна.
- Чем же ее прельстил Стессель? - поинтересовался Науменко.
- Не век же ей было сидеть у отца на шее. Девка она была умная,
энергичная. Быстро раскусила своего будущего супруга и решила сделать ему
карьеру. Заставила держать экзамен в Академию генерального штаба, но он три
раза ездил и три раза провалился. Тогда по совету Куропаткина, друга детства
Стесселя, он перевелся на Дальний Восток. Служить здесь было спокойнее и
легче было выдвинуться. Так с помощью жены Стессель сделал карьеру, получил
крест и чин генерала.
- А помните, как в тысяча девятьсот третьем году здесь побывал Куропаткин
проездом из Японии? Принимали его с треском и помпой! - проговорил
Рашевский. - Тогда на маневрах Фок брал Артур, а Стессель защищал. Фока
признали побежденным, а Стессель за особое отличие по службе получил
генерал-лейтенанта. И тут, конечно, не обошлось без Веры Алексеевны.
- Хорошо жить за спиной такой жены, - улыбнулся
Науменко.
- Сам Стессель временами держится другого мнения. Не раз пытался удрать
от нее, но она крепко держала его на привязи, - улыбнулся Бутусов.
- Как ни странно, а несомненно судьба Артура в какой-то степени зависит
от капризов пусть не глупой, но все же женщины, совершенно не разбирающейся
в военном деле, - задумчиво бросил Рашевский.
- Пока ее продовольственные запасы не иссякнут, она не будет настаивать
на немедленной капитуляции. Сейчас она загребает большие деньги, продавая
свою живность по умопомрачительным ценам, - отозвался Бутусов.
- Мы должны быть готовыми ко всяким случайностям. Никто не знает, о чем
думает и о чем не думает госпожа Стессель, - иронически заметил Рашевский.
- Одна надежда на Романа Исидоровича. Он сумеет в нужную минуту повлиять
на Стесселя и его жену, - отозвался Науменко.
Денщик пригласил всех на другую половину дома к Кондратенко.
Отдохнувший генерал приветливо поздоровался с ними и выслушал доклад
Рашевского. Одобрив намеченные мероприятия по сооружению минных галерей и
сделав несколько замечаний, Кондратенко перешел на артурские темы.
- Сегодня видел Анатолия Михайловича. Он клятвенно уверял меня, что в
течение октября Куропаткин обязательно перейдет в наступление и к ноябрю,
самое позднее к началу декабря, Артур будет освобожден. Эскадра
Рожественского уже вышла из Либавы и, следовательно, в январе - феврале
будет здесь. Тогда превосходство на море будет на нашей стороне, и к лету
будущего года война закончится, - сообщил генерал.
- Значит, надо ждать очередного японского штурма, - резюмировал Науменко.
- Это почему? - удивился Кондратенко.
- Во-первых, если правда, что Куропаткин действительно будет наступать,
то вполне естественно, что японцы приложат все силы, чтобы возможно скорее
освободить свою осадную армию, взяв Артур, и, во-вторых, подобные известия
исходят из штаба района каждый раз, когда получаются сведения об увеличении
осадной армии.
- Пожалуй, вы правы, Евгений Николаевич, - отозвался Рашевский. - В
куропаткннскую победу я не верю. После Тюренчена, Вафангоу и Ляояна трудно
рассчитывать на быстрый успех. К весне, быть может, и удастся Маньчжурской
армии перейти в наступление, но едва ли Артур доживет до того времени.
- Вы, Сергей Александрович, чрезмерный пессимист! Наступление Куропаткина
тотчас же заставит японце" оттянуть часть своих сил от Артура, что сделает
невозможными новые штурмы, а без них мы сможем протянуть до весны. В этом-то
и заключается взаимодействие полевой армии и крепости, - пояснил
Кондратенко.
- Дотянем до весны, если только Вера Алексеевна не сдрейфит и не
капитулирует, - шутливо заметил Науменко.
- В Артуре преувеличивают влияние мадам Стессель на мужа. Дальше
распределения наград она не идет, - запротестовал генерал.
- Сильно ошибаетесь, Роман Исидорович, недавно я узнал от самого Рейса,
что Вера Алексеевна заступалась за вас перед мужем, когда вы в июле
самовольно уехали на передовые позиции на Зеленых горах, - ответил Науменко.
- Все это сплетни, которые я не хочу даже слушать! - рассердился
Кондратенко и встал.
Офицеры поспешили откланяться. Звонарев направился к Пушкинской школе.
Уже совсем стемнело, лучи японских прожекторов скользили по вершинам гор. На
улицах началось обычное ночное движение по направлению к фортам и обратно.
Выспавшаяся за день Варя с распущенными волосами расхаживала по небольшой
гостиной. В углу, в качалке, с рукоделием в руках сидела Мария Петровна, на
диване примостилась Леля, за роялем наигрывала чтото Оля.
- Вы мне прожужжали уши, твердя о женском равноправии, - кипятилась Варя,
- почему же я должна ждать, пока мне сделают предложение, а не могу сама
предложить жениться на мне?
- Это будет нескромно с твоей стороны, - возразила Мария Петровна. - Как
ты будешь чувствовать себя, если получишь отказ? Скажут, что ты вешалась на
шею и была отвергнута?
- И что же из того? Раз мужчинам не стыдно получать отказы, то, значит, и
мне этого нечего стыдиться, - не уступала Варя.
- Одним словом, ты собираешься объясниться в любви Сереже Звонареву? -
заметила Оля.
- Я ему на шею не вешаюсь, как ты Борейко.
- Что за вульгарный тон у тебя, Варя! Я просто люблю этого большого
младенца и не скрываю этого от него. Быть может, со временем мы и поженимся,
а может, и разойдемся, - задумчиво ответила маленькая учительница.
Стук в наружную дверь прервал разговор. Варя поспешила скрыться в другую
комнату. Вошел Борейко со свертком.
- Привет честной компании! Разжился ослятиной и занес вам, - положил он
сверток на стол.
- И совершенно напрасно. Вам самому надо питаться, - возразила Мария
Петровна.
- Мы на позициях изредка постреляем, а вы тут в тылу работаете не
покладая рук, вам поэтому и есть надо больше, - уверял поручик. - Не был у
вас сегодня Звонарев?
- Варя, где твой Сережа? - крикнула Леля в соседнюю комнату.
- Мой он не больше, чем твой, - появилась Варя, заплетая на ходу косу, -
обещал вечером зайти из штаба. А вы почему, господин Медведь, удрали с
батареи?
- Там остался Жуковский, а меня отпустил в город.
- Какие новости, Борис Дмитриевич? - справилась Мария Петровна.
- Простите, я еще не успел их придумать, - с невозмутимым видом отозвался
поручик.
- Вот и Сережа, легок на помине, - вскочила с места Леля и пошла
открывать дверь Звонареву.
Борейко поместился около Оли у рояля. Она открыла ноты с романсами и
стала наигрывать одной рукой.
- Спойте что-нибудь дуэтом, - попросила Мария Петровна. - После целого
дня тяжелой работы в госпитале приятно послушать пение.
Когда прапорщик со всеми поздоровался и уселся на диване между Варей и
Лелей, Оля взяла несколько аккордов и запела:
Не искушай меня без нужды...
- Не искушай... - подхватил поручик, и голоса их красиво сплелись.
Звонарев внимательно слушал. Свет лампы, стоящей на рояле, падал на
разгоревшееся, радостное лицо Оли. Уголком глаза Оля косилась на своего
партнера и улыбалась ему. Борейко не сводил с девушки восхищенных глаз. Было
видно, что они поют друг для друга и ничего не замечают вокруг себя.
За первым романсом последовал второй. Все, за исключением Вари, громко
аплодировали певцам.
- Ну, хватит! - наконец решила Оля и, захлопнув крышку, встала из-за
рояля. - Пусть теперь сыграет или споет кто-нибудь другой, например Варя.
Сев за рояль, Варя заиграла, напевая вполголоса:
Иль мне правду сказали,
Что будто моя лебединая песня пропета...
- Чушь-то какая невероятная! - остановилась она. -
И есть же дураки и дуры, которым это нравится! То ли дело Кармен. - И
девушка бойко заиграла хабанеру. Пальцы ее сразу приобрели быстроту и
четкость, лицо разгорелось, глаза заблестели.
Меня не любишь, но люблю я,
Так берегись любви моей!
- Слушай, Сережа, и наматывай себе на ус, - не преминул заметить поручик.
- Я и так уж забрался на второй форт, спасая свою жизнь...
Варя свирепо поглядела на прапорщика и вдруг заиграла "Варшавянку".
Мария Петровна тревожно посмотрела на окно и поплотнее захлопнула ставни.
- Нам пора и до дому, Сережа, - поднялся Борейко.
- Сейчас подадим чай, а до тех пор вас не отпустим, - встала с места Оля
и вышла из комнаты. За ней последовала Варя.
Выпив по стакану чая, офицеры стали одеваться.
В это время раздался стук в дверь, и звонкий детский голос прокричал:
- Тетя Варя у вас?
- Вася прислан за мной из госпиталя, - догадалась Варя, открывая дверь.
- Дохтур главный Протопопов просит вас приютить. Сейчас принесли двух
тяжелых, а хирургической сестрицы нет, - одним духом выпалил запыхавшийся
мальчик.
- Ладно уж, приду, - вздохнула девушка. - Ты ел? Садись пить чай.
Мария Петровна взяла мальчика под свое покровительство, наделила огромным
куском хлеба, намазанным вареньем, и налила чаю. Через пять минут Варя,
Борейко и Звонарев уже шагали по темным улицам, ежеминутно спотыкаясь по
дороге. В конце концов офицеры подхватили девушку под руки и довели ее до
госпиталя. Вася торопливо шагал за ними.
- Итак, до скорого свидания, - пожала руки своим спутникам девушка. - За
вашу сегодняшнюю любезность прощаю вам, Медведище, многие передо мной
прегрешения!
Прапорщик проснулся. Рядом на складной кровати храпел неопрятный и
трусоватый Рязанов. От него шел густой запах давно не мытого человеческого
тела и водочного перегара. У окна посапывали Дебогорий-Мокрневич и младший
офицер стрелковой роты, глуповатый и пошловатый Карамышев. На столе чадила
сильно прикрученная керосиновая лампа. Было темно и холодно. Снаружи изредка
доносились глухие звуки не то артиллерийской стрельбы, не то взрывов ручных
бомб.
Прапорщик, спавший одетым, встал и поднял фитиль лампы. Его слегка
лихорадило. За девять месяцев войны он привык к опасностям и почти не думал
о них. Ему вспомнилось, как вначале, еще на Электрическом Утесе, при каждом
появлении на море японской эскадры страх закрадывался в его душу, сковывая
движения и путая мысли. Постепенно он научился владеть собою. Сегодня
впервые им овладел безотчетный, неопределенный страх. Звонарев попытался
стряхнуть с себя это гнетущее чувство и не смог.
"Предчувствие? - подумал он, и тотчас же его трезвый ум запротестовал. -
Устал, сдают нервы", - решил он, но, достав из-под подушки листок бумаги,
неожиданно для себя написал письмо Варе.
"Милая Варенька, плохо себя чувствую. Что-то давит душу. Думаю - убьют
меня скоро. Если это случится - не горюйте. Вы в Артуре самый близкий мне
человек, поэтому я к вам и обращаюсь в минуту душевной слабости. Не плачьте,
если это вообще разрешается амазонкам и валькириям. Ваш С. Пожалуй, можно
ограничиться и одной первой буквой. Как вы думаете, госпожа Брунегильда?"
Заклеив письмо в конверт и написав адрес, прапорщик сунул его в папку,
где хранились его расчеты и чертежи, и задумался. На столе лежали
неоконченные проекты минных галерей. Надо было работать.
Со времени пребывания на форту внешний мир Звонарева страшно сузился,
ограничиваясь подземными работами и событиями вокруг. Форт стал ему казаться
уединенным от всего мира островом, окруженным вражеской стихией - японцами.
Все интересы, разговоры, мысли, действия исчерпывались тем, что делают или
собираются делать японцы и как этому противодействовать. Артур,
Электрический Утес, даже Залитерная стали чемто далеким и неощутимым. О
Борейко, Варе, учительницах прапорщик вспоминал как о людях, находившихся за
тысячу верст от форта номер два. Их заботы, треволнения перестали его
интересовать, поскольку они не были связаны с происходившим здесь, на
окруженном с трех сторон и сильно пострадавшем передовом укреплении
осажденной крепости.
Прапорщик старательно вычерчивал карандашом наличные минные галереи и
намечаемое в дальнейшем их развитие. От этого занятия его оторвал хриплый
голос Дебогория-Мокриевича, спрашивавшего, который час.
- Пять часов двадцать минут утра, - ответил Звонарев, взглянув на часы. -
Сейчас японцы будут сменяться, надо пойти послушать, что у них делается.
- Не мешает, - отозвался саперный поручик и, повернувшись на другой бок,
опять захрапел.
Звонарев отложил чертежи, потянулся, сложил свои бумаги и вышел из
каземата. Сразу же его охватила ночная сырость, и он поспешил войти в
казарму. Едва он отворил дверь, как ему в нос ударил тяжелый, спертый
воздух. Сказывалось полное отсутствие вентиляции. Больше сотни людей спало
на двухъярусных нарах. Дневальные сидели на табуретках или расхаживали по
проходу. Завидя Звонарева, дежурный по роте подскочил с рапортом.
- Где спят мои артиллеристы? - спросил Звонарев у дежурного.
- Все уже вышедши на работу и с ними два плотника.
Миновав казарму, прапорщик направился в потерну.
Вместо прежних ступеней теперь в нее вел пологий спуск.
Здесь ему повстречалось несколько солдат. По их запачканным землей
шинелям Звонарев догадался, что они из минной галереи.
- Смена уже произошла? - спросил он.
- Так точно. В левой галерее заступили артиллеристы.
- Ночью все было спокойно?
- Японец тоже где-то землю долбит, а где - не разберешь, - отвечали
солдаты.
Миновав контрэскарпную галерею, прапорщик оказался в капонире. Здесь два
плотника сбивали крепежные рамы, у задней стены возвышалась куча вынутой
земли и камней. Наклонившись, Звонарев заглянул в прорытый туннель. Из
глубины доносились стук лопат и ломов, приглушенные человеческие голоса.
Работа шла полным ходом.
- Блохин! - окликнул прапорщик.
- Он в левой галерее, - доложил один из плотников.
Прапорщик пошел к следующей галерее. В орудийных капонирах, прямо на
полу, на соломе спали стрелки. Около стояли часовые, наблюдая за
происходившим во рву. Около левой галереи был разложен небольшой костер, дым
от которого уходил в бойницу. Тут же сидел Юркин и подогревал в котелке чай.
Поздоровавшись с ним, прапорщик спросил, где Блохин.
- Роется в галерее вместе с Лебедкиным. Прошли уже с пол-аршина после
смены. Грунт тут мягкий, копать легко.
- Сколько человек сейчас внутри?
- Трое: Блохин с помощником и один относчик.
Через минуту из галереи показался стрелок. Мешок по дороге прорвался, и
солдат рукой зажимал дыру, отчаянно при этом ругаясь. Увидев Звонарева, он
сконфуженно замолчал и понес землю к бойнице.
Приказав солдатам подождать своего возвращения, Звонарев, согнувшись,
нырнул в галерею.
Вокруг была непроглядная тьма. Приходилось продвигаться ползком, так как
высота галереи была всего метр с четвертью, и все же прапорщик то и дело
стукался головой о крепление. Пушистая сибирская папаха несколько
предохраняла голову от ударов. Шашка и шпоры были сняты, в кармане лежал
электрический фонарь.
Вдали слабо мерцал огонечек масленого фонаря, то появляясь на мгновение,
то исчезая. Земля попадала за шиворот, липла к ногам. Преодолев половину
расстояния, Звонарев окликнул Блохина.
- Ау, кто там прет? - отозвался Блохин. - Никак, Сергей Владимирович?
Звонарев присел на корточки и стал разглядывать крепление. Рамы отстояли
одна от другой на пол-аршина и больше. Дальше их и вовсе не было, хотя грунт
был и не из твердых.
- Сколько всего прошли? - справился прапорщик.
- Четыре с половиной сажени. За сегодня, может, и до шести саженей
доберемся, - ответил Блохин.
- Почему не крепите?
- Нет готовых рам, а ждать неохота. Как наготовят, сразу все и поставим
на место. Японец где-то сильно бьет. Я в толк не возьму - сверху или сбоку.
Вот послухайте, вашбродь. - И солдат затих.
Прапорщик уловил слабый, едва различимый стук в земле. Раздавался он
спереди, но выше или ниже галереи - разобрать было невозможно.
Звонарев добрался до конца галереи. Блохин и Лебедкин полулежали у стены.
Тут же валялись лопаты, кирки и несколько дерюжных мешков.
Лебедкин взял в руки комочек земли и растер его между пальцами.
- Совсем тощая глина, почти песок, так и сыплется, - проговорил он.
- Поэтому надо обязательно крепить потолок, иначе может произойти обвал,
- заметил прапорщик. - Отправляйся-ка, Лебедкин, и капонир и поторопи
плотников, а я побуду здесь, послушаю, что делается у японцев.
Оставшись вдвоем, Звонарев и Блохин стали вслушиваться в окружающую
тишину. Из-за недостаточного притока воздуха дышать было трудно, лампа
горела тускло и отравляла воздух своим чадом. Вдруг справа послышался
довольно сильный удар, и с потолка посыпалась земля.
- Бьет из пушек либо кидает бомбочки, - пояснил Блохин.
- Сколько, по-твоему, до поверхности земли? - спросил Звонарев.
- Кто его знает, надо думать, не меньше полутора саженей. Мы шли с
уклоном четверть на аршин длины.
- Значит, углубились почти на сажень против пола капонира и находимся в
двух, двух с половиной саженях под землей, - подсчитал Звонарев.
Несколько новых ударов вызвали значительное осыпание. Большой ком земли
попал в лампочку. Она затухла. Все погрузилось в непроницаемый мрак.
Ругаясь, Блохин полез в карман за спичками. Прапорщику стало жутко.
- Пошли-ка от греха туда, где есть крепления, - проговорил он и,
повернувшись, ощупью полез на четвереньках. В это же мгновение над головой
сильно грохнуло, сверху обрушилась земля. Звонарев закричал, пытаясь
освободиться, но под страшной тяжестью распластался на дне галереи.
Сколько времени прошло с момента обвала - он не представлял себе. Вокруг
по-прежнему было темно, сверху давила тяжесть, но около рта образовалось
пустое пространство, в которое откуда-то проникал воздух. С трудом ему
удалось пошевелить правой рукой. Постепенно высвободив ее и подняв кверху,
он ощутил над собой пустоту. Затем удалось освободить и левую руку. Чуть
приподнявшись, Звонарев громко позвал Блохина и удивился слабости своего
голоса.
Неожиданно он увидел над головой небольшое светлое пятно и понял, что в
галерею попал снаряд, обрушив ее. Светлое же пятно над головой - дно воронки
от снаряда. Прапорщик обеими руками начал разгребать рыхлую, чуть влажную
землю.
- Блохин, Блохин!.. - несколько раз окликнул он. Ответа не последовало.
Через несколько минут Звонарев уже встал во весь рост, причем голова его
оказалась как раз на уровне воронки. Рядом виднелись поваленные колья
проволочного заграждения, темной ниткой чернела проволока на сером фоне
позднего осеннего рассвета. Где-то высоко с резким шипением пролетел снаряд
и гулко разорвался.
"А вдруг японцы заметят ворочху и захотят занять ее? - мелькнула мысль. -
Тогда они сразу же увидят отверстие и не преминут бросить в него бомбочку,
или наши угодят сюда ручной гранатой". И Звонарев поспешно опустился вниз.
- Блохин! - изо всей силы закричал он. - Отзовись!
Он прислушался, и ему показалось, что из-под земли донесся слабый стон.
Прапорщик начал быстро разгребать руками землю прямо перед собой. Вскоре его
рука наткнулась на что-то твердое,
"Сапог! - мелькнула догадка. По положению ноги прапорщик примерно
определил, где должна была находиться голова солдата, и принялся еще быстрее
рыть. Через минуту он уже увидел солдатскую фуражку. Ею было прикрыто лицо
Блохина. Мертвенно-бледное, с закатившимися вверх зрачками глаз, оно
выглядело совершенно безжизненным.
- Блохин! - наклонившись к лицу, крикнул он. Но тот оставался
неподвижным. Напрасно Звонарев тормошил его, дул в лицо.
...Поділитися у соцмережах
