Жанр: История
Двести лет вместе (1795 - 1995).
...ктября. "В первоначальной
своей стадии погром, несомненно, имел характер мщения за поруганное
национальное чувство. Подвергая встречаемых на улице евреев побоям, разбивая
магазины, топча в грязь выброшенные оттуда товары, громилы приговаривали:
"вот тебе свобода, вот тебе конституция и революция; вот тебе царские
портреты и корона"". — И еще на другое утро, 19-го, из думы на Софийскую
площадь пошла тысячная толпа, несла пустые рамки от разбитых царских
портретов, царский вензель и разбитое зерцало. Заходила в университет,
поправляла поврежденные портреты, отслужила молебен, а "митрополит Флавиан
увещал народ не бесчинствовать и разойтись по домам". "Но в то время как
лица, составлявшие центр патриотической демонстрации... поддерживали в ней
образцовый порядок, люди, примыкавшие к ней по дороге, позволяли себе
всевозможные насилия по отношению ко встречным евреям и носящим форму
учебных заведений". Затем к таким демонстрациям присоединились
"чернорабочие, бездомные обыватели толкучего рынка и береговые босяки",
"группы громил разбивали еврейские квартиры и лавки и выбрасывали оттуда на
улицу имущества и товары, которые частью тут же уничтожались, частью
расхищались"; "прислуга, дворники, мелкие лавочники" в том, чтобы
воспользоваться имуществом, "не видели, по-видимому, ничего
предосудительного"; "были, впрочем, среди громил и такие, которые до самого
последнего дня беспорядков оставались чуждыми корыстных побуждений", "они
выхватывали из рук своих: товарищей расхищаемые последними вещи и, не
обращая внимания на ценность, тут же уничтожали их". Погромщики проходили,
не трогая, лавки караимов и "те еврейские квартиры, где им показывали
императорские портреты". "Но в общем уже через несколько часов после
возникновения беспорядков еврейский погром получил характер разбоя, самого
беспощадного". 18-го погром продолжался до поздней ночи и прекратился сам
собой, с утра 19-го возобновился и кончился лишь к вечеру 20-го. (Поджогов
не было, кроме одного на Подоле.) 19-го "расхищались богатейшие еврейские
магазины даже в центре — на Крещатике. Массивные железные ставни и запоры
взламывались после упорной и продолжительной работы громил в течение
получаса"; "дорогие сукна, бархаты выбрасывались из магазинов и, как
ненужная ветошь, расстилались под дождем на грязных улицах. Тротуар перед
магазином ювелирных и серебряных изделий Маршака на Крещатике покрыт был
выброшенными из него драгоценными вещами", также — из магазинов
галантерейных, модных; валялись конторские книги, торговая переписка. В
Липках (аристократический квартал) "подверглись разгрому дома-особняки
евреев барона Гинцбурга, Гальперна, Александра и Льва Бродских, Ландау и
нескольких других. Вся роскошная обстановка этих домов была уничтожена,
мебель поломана и выброшена на улицу", также "подверглось разгрому
образцовое еврейское училище имени Бродского", "совершенно разрушены
мраморные лестницы и железные перила". Всего было "разграблено около
полутора тысячи еврейских квартир и торговых помещений". Исходя из того, что
"почти две трети всей торговли в городе находилось в руках евреев", Турау
исчисляет убытки, вместе с домами богачей, "в несколько миллионов рублей".
Собирались громить не только еврейские дома, но и квартиры известных
либеральных общественных деятелей. — 19-го епископ Платон "совершал
крестный ход по улицам Подола, где разгром был особенно силен, и увещевал
народ прекратить бесчинства. Умолял толпу пощадить жизнь и имущество евреев,
владыка несколько раз опускался перед нею на колени... Из толпы подскочил
какой-то громила и с угрозой крикнул: "И ты за жидов"".
Как все беспорядочно было на верхах власти — мы уже видели. "Со
стороны генерала Драке не было проявлено должной распорядительности для
надлежащей, правильной организации охраны". Войска были "несоответственно
разбросаны мелкими командами", "масса лишних патрулей" и "люди часто стоят
без дела". И вот — "в дни погрома поражало то несомненное для всех, близкое
к попустительству бездействие, которое было проявлено и войсками, и чинами
полиции... полиция почти отсутствовала, войска медленно двигались посредине
улицы, деятельно обстреливая дома, из которых раздавались выстрелы, а по
обеим сторонам улиц громились беспрепятственно еврейские магазины и
квартиры". Один прокурор просил проезжающий казачий разъезд о защите
громимых неподалеку магазинов, "казаки ответили, что туда не поедут, так как
это не их участок".
Но более того: ряд свидетелей получил "впечатление, будто чины полиции
и войска присланы не для рассеяния, а для охраны громил". В одном месте
солдаты ответили: "приказано смотреть, чтобы драки не было, и чтобы русских
не били". В другом солдаты отвечали: "Мы присягали Богу и Государю", а не
защищать "тех, которые изорвали царские портреты и надругались". Офицеры же
"считали себя бессильными прекратить беспорядки, находя, что употребить
оружие они могут лишь тогда, когда насильственные действия громил будут
направлены против войск". Вот из дома "выбежал избитый и окровавленный
еврей, преследуемый толпой. Стоявшая тут же рота не обратила на это никакого
внимания и спокойно направилась вверх по улице". Вот "грабители ножками от
столов в буквальном смысле убивали двух евреев; тут же, в 10 шагах, стоял
кавалерийский разъезд, спокойно смотревший на эту дикую расправу".
Немудрено, что простонародные голоса толковали и так: "Нам дана царская
милость: позволено бить жидов 6 дней"; и у солдат: "сами видите, мыслимо ли
это без дозволения начальства?" Чины же полиции "на обращенное к ним
требование прекращать беспорядки возражали, что они ничего не могут сделать,
так как вся власть перешла к военному начальству". Были и другие случаи:
толпа громил бежала целый квартал "под натиском пристава... с револьвером в
руке и с одним только городовым", а "околоточный надзиратель Остроменский"
"с 3 городовыми и несколькими солдатами, даже не прибегая к оружию...
защитил весь свой околоток от разгрома".
У погромщиков — не было огнестрельного оружия, у еврейских же юношей
оно было. Однако в отличие от Гомеля, еврейская самооборона не была хорошо
организована, хотя "из многих домов стали раздаваться выстрелы" членов
самообороны, организованной "как евреями, так и русскими для защиты первых";
"несомненно, были случаи, когда подобные выстрелы направлялись в войска и
являлись актом мести за стрельбу их во время демонстраций" предыдущих дней;
"были случаи, когда евреи стреляли и в патриотические процессии, являвшиеся
ответом на предшествовавшие революционные". Но эти выстрелы "повели к
печальным результатам. Нисколько не устрашая громил, они давали войскам
формальное право действовать по инструкциям", "каждый раз, как только из
какого-либо дома раздавались выстрелы, находившаяся тут же на улице воинская
часть, нередко не разбирая, направлены ли пули в нее, или в громил, давала
залп по окнам дома, после чего толпа" набрасывалась на тот дом и громила.
"Бывали случаи, когда некоторые дома подвергались обстрелу только потому,
что громилы указывали... будто из домов этих стреляли"; "бывало также, что
сами громилы, взобравшись на лестницу... дома, стреляли оттуда на улицу,
чтобы вызвать ответный залп воинской части" и затем громить тот дом.
А дальше — хуже. "Некоторые городовые и бывшие в наряде солдаты не
пренебрегали товарами, выброшенными громилами из магазинов, и, подбирая,
прятали их в карманы или под шинели". И хотя эти случаи были "лишь редкими,
единичными явлениями", отмечен один городовой, который сам разбивал дверь
еврейского магазина, и еще один ефрейтор. (Ложные слухи об армейском грабеже
разнеслись потому, что генерал Эверт в своем отделе города скомандовал
отбирать у громил и с места погромов уносить вещи и товары на воинские
склады, позже возвращенные под расписки еврейской общине. Так было спасено
имущества на десятки тысяч рублей.)
Но что удивляться, если негодяй Цихоцкий, потерпев крушение в карьере,
не только не принимал никаких мер к действиям полиции (узнав о начале
погрома вечером 18-го, он только поздно вечером 19-го известил своих
приставов телеграммами), не давал никаких указаний генералам из военной
охраны, но и сам, объезжая город, "спокойно и безучастно смотрел на
происходившее", только говорил грабителям: "расходитесь, господа" (а те
ободряли друг друга: "не бойся, это он в шутку"); а когда с балкона думы
кричали "бейте жидов, грабь, ломай!", и толпа подхватила полицмейстера
качать — Цихоцкий затем "на крики "ура" отвечал поклонами". Только получив
20 октября от генерала Карасса резкую угрозу (а управляющий
ген.-губернаторской канцелярией предупредил, что Цихоцкому не миновать
каторги), — велел полиции принять решительные меры против погромов. Сенатор
Турау и предал его суду.
Еще один обиженный генерал из охраны города, Бессонов, "стоял в толпе
громил и мирно беседовал с ними: "Громить можно, но грабить не следует".
Громилы кричали "ура"". И в другом случае оставался "хладнокровным зрителем
грабежа. Когда же один из громил крикнул "бей жидов", [Бессонов] в ответ
одобрительно засмеялся". Одному доктору он якобы объяснил, что "если бы он
хотел, погром окончился бы в полчаса, но евреи приняли слишком большое
участие в революционном движении и потому должны поплатиться". — После
погрома в затребованном военным начальством объяснении он отрицал
приписываемые ему одобрительные разговоры о погроме, а что, напротив тому,
призывал жителей остановить погром: "пожалейте нас, не доводите войска до
действия оружием... до пролития своей же, русской крови".
К генералу Карассу текли непрерывные депутации, требовали одни --
удаления из города войск, другие — приказания действовать оружием, третьи,
четвертые и пятые — об охране их имущества. Между тем все 19-е число
бездействовала полиция, и воинские начальники плохо или бестолково выполняли
распоряжения. С 20 октября Карасс отдал распоряжение "оцеплять и задерживать
всех громил". Были произведены многочисленные аресты, в одном месте войска
стреляли по громилам, убили пятерых, нескольких ранили. К концу 20-го погром
был полностью прекращен, а поздно вечером "слух о том, что евреи режут
русских, привел жителей в полное смятение", ждали мести.
Всего за дни погрома было, по приблизительному подсчету полиции (часть
пострадавших уносилась толпою) — убито 47 человек, в том числе евреев --
12, ранено — 205, евреи из них — третья часть.
Турау заканчивает свой отчет выводом, что "главной причиной еврейского
погрома в Киеве была издавна существующая рознь между малороссийским и
еврейским населением, обусловленная различием их миросозерцания. Ближайшим
же поводом явилось оскорбление национального чувства революционными
манифестациями, в которых видная роль принадлежала еврейской молодежи".
Виновников "глумления и надругательства над всем, что ему свято и дорого",
простой народ "видел в одних только евреях. Он не мог понять, после
дарованных милостей, само революционное движение и объяснял его стремлением
евреев добиться "своей жидовской свободы"". — "Неудачи войны, по поводу
которых еврейская молодежь открыто выражала всегда живейшую радость,
уклонения их от военной службы, участие в революционном движении, в ряде
насилий и убийств должностных лиц, оскорбления войск....вызывало,
несомненно, в простом народе раздражение против евреев", "вот почему в Киеве
были случаи, когда многие русские, открыто предоставляя у себя приют
беднякам евреям, укрывавшимся от насилии, резко отказывали в нем молодым
евреям".
Писала об этом и газета "Киевлянин"119. "Несчастные евреи! Чем виноваты
эти тысячи семейств... На свое горе и несчастье евреи не удержали своих
безумцев... Но ведь безумцы есть и между нами, русскими, и мы не могли их
удержать".
Безумствовала революционная молодежь — а расплачиваться досталось
пожилому и мирному еврейству. Так — мы копали бездну с двух сторон.
По одесскому же погрому мы имеем аналогичный и детальнейший отчет о
ревизии сенатора Кузминского120. В Одессе, и всегда революционно
настроенной, сотрясения проступили и нарастали уже с января; а взорвались 13
июня (независимо от пришедшего вечером 14-го на одесский рейд броненосца
"Потемкин"). Весь день 14-го Одесса бурлила, больше молодежь, на этот раз и
рабочие: "значительные толпы их стали насильственно прекращать работу на
заводах и фабриках". Толпа "человек в 300 пыталась проникнуть в развесочную
[чая]... произвела несколько выстрелов в околоточного надзирателя,
удерживавшего толпу от вторжения, но была рассеяна" залпом полицейского
наряда. "Вскоре, однако, она снова собралась", пошла на полицейский участок,
перестреливалась с ним, также и из дома Докса "из окон и [с] балкона... было
произведено в полицейских чинов несколько выстрелов". Другая толпа "из
лежавших на улице строительных материалов устроила баррикаду, из-за которой
стреляла по наряду полиции"; еще на одной улице подобной толпой "было
опрокинуто несколько вагонов конно-железной дороги". "Довольно большая толпа
евреев ворвалась во двор жестяной фабрики, засыпала [городовому] глаза
табаком... при появлении полицейского наряда разбежалась, открыв огонь из
револьверов, причем, из числа стрелявших, четыре еврея [перечисляются] были
тогда же задержаны"; еще на одном перекрестке "из собравшейся... толпы
евреев [двое] стреляли из револьверов и ранили конного стражника"; "вообще в
течение всего дня 14 июня на всех почти улицах города происходили постоянные
стычки евреев с нарядами полиции, во время которых евреи пускали в дело
огнестрельное оружие и камни" и ранили нескольких городовых. "Со стороны
евреев было также ранено до 10 человек", толпа уводила их и скрывала. И еще,
убегая от городового, мещанин Ципкин бросил бомбу, от которой погиб и он, и
городовой Павловский.
И тут-то подплыл к Одессе "Потемкин"! В собравшейся до 5000 человек
толпе "многие мужчины и женщины... произносили речи, призывавшие народ к
восстанию против правительства"; среди студентов, проникших на броненосец,
выделен Константин Фельдман (где он, на заседании комиссии, убеждал
поддержать городское движение бомбардировкой города, но "большинство команды
не согласилось").
А что же власти? Одесский градоначальник, то есть глава полиции,
Нейдгарт в день прихода "Потемкина" уже полностью растерялся, определил
(сходно с Киевом), что "гражданская власть бессильна водворить порядок и
потому он передает все дальнейшие распоряжения по прекращению беспорядков
военному начальству", то есть начальнику одесского гарнизона генералу
Каханову. (А была ли еще над Одессой губернаторская власть? Да, была,
генерал-губернатор Карангозов, как читатель уже догадался — тоже временный,
и ведущий себя неуверенно.) А генерал Каханов не мог придумать лучше, как
запереть войсками в порту все скопившиеся там тысячи "неблагонадежны[х]
элемент[ов] городского населения", дабы отделить их от чистого города.
15 июня два мятежа, одесский и потемкинский, слились: одесситы, "в том
числе много студентов, курсисток и рабочих", посещали броненосец и склоняли
"команду к совместным действиям". Запертая в порту толпа ринулась
"разграбл[ять] сложенны[е] в порту товар[ы]", начиная с ящиков вина, потом
учинила беспрепятственный грабеж и поджог пакгаузов, так что скоро одна из
гаваней была вся охвачена огнем (издержалось имущества — свыше 8 млн. руб.)
— и пожар угрожал карантинной гавани, где стояли иностранные корабли и
склады с иностранными товарами. Остановить же бесчинства в порту стрельбой
Каханов не решался, чтобы не вызвать стрельбу "Потемкина" по городу. Так
прокипело еще 15-е. 16-го "Потемкин" стрелял по Одессе тремя холостыми и
двумя боевыми 6-дюймовыми и вызывал к себе командующего войсками, дабы
потребовать от него вывода всех "войск из города и выпуск[а] из тюрьмы всех
политических". В тот же день, 16 июня, когда матросы хоронили своего
убитого, — "едва процессия вступила в город, как со всех сторон к ней стали
присоединяться разные лица, образовавшие вскоре тысячную толпу,
преимущественно молодых евреев", и над могилой произносивший речь "с криком
"долой самодержавие", призывал товарищей действовать смелее и не бояться
полиции".
Но в тот день, и надолго, было введено в городе военное положение.
18-го "Потемкин" вынужден был уйти от эскадры, пришедшей его захватить. И
хотя четырехдневная стоянка его на одесском рейде и "беспрепятственные
сношения его с берегом значительно подняли дух одесских революционеров" и
"надежды на возможную в будущем поддержку военной силы", все же лето
кончалось спокойно и, может быть, никаких бурных событий в Одессе бы не было
— однако 27 августа воспоследовал несравненный закон об автономии высших
учебных заведений. Тотчас "студенчество выделило из своего состава
"коалиционный совет"", а он "решительным и смелым образом действий вполне
подчинил своему влиянию не только студенчество, но и профессорский состав"
(профессора опасались "неприятных столкновений с студентами, в роде бойкота,
изгнания профессора из аудитории и т. п.".) Начались многолюдные сходки в
университете, "сбор денег на вооружение рабочих и пролетариата, на
вооруженное восстание, на покупку оружия для будущей милиции и самообороны",
"обсуждался... образ действий организаторов будущего восстания", и на
собраниях сочувственно присутствовала "профессорская коллегия", "иногда с
ректором университета Занчевским во главе", который обещал "предоставить
студентам все находящиеся в его распоряжении средства для активного участия
[их] в освободительном движении".
Затем 17 сентября первая же сходка в университете происходила "при
участии посторонней публики, нахлынувшей в таком громадном количестве, что
пришлось устроить две отдельные сходки", эсер Тэпер "и два студента-еврея
произносили речи, призывая слушателей вести борьбу за освобождение страны от
политического гнета и разлагающегося самодержавия". — 30 сентября военное
положение в Одессе было снято — и теперь на университетские митинги
повалили и "воспитанники всех учебных заведений, даже в возрасте 14 лет; на
этих митингах евреи "являлись главными ораторами, призывавшими слушателей к
открытому восстанию и вооруженной борьбе".
12 и 13 октября, раньше других средних учебных заведений "прекратили
занятия ученики коммерческих училищ императора Николая I и Файга, как
наиболее восприимчивые к революционной пропаганде", — а 14 октября, вслед
за коммерческим, постановили прекратить занятия и в остальных средних
учебных — и "коммерсанты" со студентами отправились повсюду насильственно
прекращать занятия в гимназиях. У гимназии Березиной по жалобе профессоров
университета — обнаженными шашками городовых были якобы ранены три студента
и три гимназистки. Но "расследованием точно установлено, что никто из детей
не пострадал и учащиеся не успели еще выйти из гимназии на улицу". — А
такие-то инциденты и нужны для лучшего накала революции! В тот же день
прекратились едва начатые на днях занятия в университете, бастующие студенты
ворвались в городскую думу с криками "смерть Нейдгарту" и прекратить
денежное содержание полиции.
После потемкинских дней Нейдгарт снова вступил во власть — но и до
середины октября не принимал мер против вызывающих революционных сходок --
да и много ли он мог, при автономии университета? 15 октября он получил из
министерства внутренних дел распоряжение не допускать на университетские
сходки посторонних лиц, — и с 16-го оцепил университет солдатами для этой
цели, одновременно велев изъять из оружейных магазинов револьверные патроны,
до тех пор свободно продававшиеся. "Закрытие посторонним лицам доступа в
университет вызвало сильное брожение среди учащейся и еврейской молодежи",
возникла громадная толпа, закрывающая по своему пути магазины (а
американский магазин оружия разграбила), стала валить трамваи, конки, на
улицах спиливать деревья для баррикад, рвать телеграфно-телефонные провода
для той же цели, разбирать садовые решетки. Нейдгарт попросил Каханова
занять город войсками. Тогда "из-за баррикад, за которыми разместились
группы демонстрантов, большею частью евреев, с женщинами и подростками в их
числе, стали обстреливать войска; стреляли по войскам также с крыш, балконов
и [из] окон"; войска отвечали огнем, демонстранты были рассеяны, а баррикады
разрушены. "Число убитых и раненых в этот день с точностью не может быть
установлено, так как появившийся... санитарный отряд... преимущественно из
студентов и евреев, в белых одеждах Красного креста, поспешно убрал с улицы
раненых и убитых и доставил их в клинику университета", т. е.
автономно-недоступную, в "еврейскую больницу, или на перевязочные пункты...
возле баррикад, почти во всех аптеках". (Отпуск лекарств во всех аптеках
прекратился еще раньше того.) По сведениям же градоначальника убито было 9
человек, ранено около 80, и несколько человек со стороны полиции. "Из
участников беспорядков в этот день было задержано полициею 214 человек, в
том числе 197 евреев, много женщин и 13 детей, в возрасте от 12 до 14 лет".
И все это произошло — еще за день до зажигательного действия
Манифеста.
Многократное выделение роли евреев в революционных действиях может
показаться пристрастностью сенаторского отчета. Но стоит учесть, что в
Одессе евреи вообще составляли треть населения и, как мы видели выше, весьма
ощутимую долю в студенчестве; во-вторых, общую еврейскую активность в
российском революционном движении и особенно в черте оседлости. Да отчет
сенатора Кузминского и неоднократно свидетельствует свою беспристрастность.
Вот и о 16 октября. "Задержанные, по доставлении в участок, подверглись
избиению со стороны городовых и солдат", однако на это "своевременно ни
градоначальником, ни полициею не было обращено внимания... и никакого
расследования не было произведено", лишь позже более двадцати из побывших в
том полицейском участке заявили, что "задержанных систематически избивали;
сначала их сталкивали по лестнице в нижний подвал... многие из них падали, а
затем стоявшие шеренгами городовые и солдаты наносили им побои шашками,
резинами, ногами и кулаками", в том числе и женщинам. (Правда, в тот же
вечер задержанных посетили гласные думы и мировые судьи, осмотрели и то
подвальное помещение и выслушали жалобы о побоях. А сенатор и в ноябре при
расследовании установил нескольких в тех побоях виновных и отдал под суд.)
"17 октября весь город был занят войсками, по улицам ходили военные
патрули и порядок весь день ничем не нарушался". А городская дума заседала,
обсуждая экстренные меры, и в частности: как бы взамен правительственной
полиции учредить городскую милицию. — В этот день местный комитет Бунда
постановил устроить торжественные похороны погибших накануне на баррикадах,
но Нейдгарт, понимая, что такие похороны, как и всегда, вызовут новый
революционный взрыв, "распорядился тайно вывезти из еврейской больницы" эти
пять трупов и "похоронить их раньше назначенного времени", что и было
сделано в ночь на 18-е. (Днем организаторы похорон потребовали вырыть гробы
и возвратить их больнице. Разыгрались события — трупы бальзамировали, и они
еще долго лежали.) А тут-то и разнесся высочайший всемилостивый царский
Манифест-- толкая Одессу к новым бурным событиям.
Приведем сведения сперва от участников отряда еврейской самообороны.
"Во время погрома недурно функционировал некий объединительный центр...
Университеты сыграли гигантскую роль в подготовке октябрьских событий... В
Коалиционный совет [одесского] университета перед погромом входили":
большевик, меньшевик, с-р, бундовец, по одному от сионистов-социалистов,
армян-дрошакистов, от грузинского землячества и от поляков. "Составлялись
студенческие отряды и до погрома", на "громадных митингах в университете"
сборы денег на оружие, "конечно, не только для обороны, но и на случай
вооруженного восстания". "Сам Коалиционный совет собирал деньги для
вооружения студенчества", "к началу погрома в университете было 200
револьверов" и "один профессор... достал еще 150". Во главе отряда
назначался "диктатор", и "не разбирался партийный цвет" диктатора,
"случилось, что отрядом, состоявшим в большинстве из бундовцев, командовал
с-с [сионист-социалист] или наоборот"; "в среду [19 окт.] много оружия было
роздано в одной сионистской синагоге"; "в отряды входили студенты, и
русские, и евреи, еврейские рабочие, еврейская молодежь всяких оттенков,
очень немного русских рабочих"121.
Несколькими годами позже Жаботинский писал, что в погромах Пятого года
"новая еврейская душа уже достигла своей зрелости"122. — А в розовости
Февральской революции всероссийская газета опишет эту картину так: "Когда в
Одессе во время нейдгартовского погрома девятьсот пятого года
юноши-самооборонцы расхаживали с ружьями, эти юноши были трогательны и
прекрасны, и сердце трепетало от сочувствия им, от сострадания..."123.
Наш современник пишет: "Мужество, проявленное гомельскими бойцами,
зажигает десятки тысяч человек. В Киеве в отряды самообороны вступает 1,5
тысячи человек. В Одессе несколько тысяч"124. — И численностью и
настроением одесских отрядников — и, встречно, ожесточением полиции — ход
событий здесь отличался от киевского.
Вернемся к отчету Кузминского. После объявления Манифеста, с утра
18-го, командующий Одесским военным округом генерал Каульбарс, чтобы "дать
населению возможность беспрепятственно использовать предоставляемую
Манифестом свободу во всех видах", — распорядился всем войскам не
показываться на улицах — "дабы не нарушать среди населения радостного
настроения". Однако "такое настроение недолго продолжалось". Со всех сторон
начали стекаться к центру города отдельные группы, преимущественно евреев и
учащейся молодежи", с красными флагами, с криками "долой самодержавие",
"долой полицию", и ораторы звали к революции. Из металлического изображения
на думе слов "Бо
...Закладка в соц.сетях
