Жанр: История
Двести лет вместе (1795 - 1995).
...Но из-за этого: "конкретная помощь еврейским страдальцам после
октябрьских дней [погромов 1905] была оказана исключительно евреями России и
других стран"30. Да и Бердяев говорил: "Чувствуете ли вы душу еврейского
народа?.. Нет, ваша борьба... за человека абстрактного"31.
Подтверждает и Слиозберг: "В глазах кругов, обладавших политическим
развитием", еврейский вопрос "не имел тогда значения политического вопроса,
в широком смысле слова. Общество было занято мыслью о проявлениях реакции
вообще"32. Исправляя этот недочет русского общества, в 1915 году составился
особый публицистический сборник "Щит", — заступчивый всесторонне и
исключительно за евреев, но без участия евреев в качестве авторов, — только
из русских и украинских, причем собраны были самые звонкие тогда имена, и
числом до сорока33. Весь сборник посвящен только теме: "евреи в России",
однозначен по решению и местами самозабвенен в изложении.
Среди его мнений — (Л. Андреев:) уже вот досягаемое разрешение
еврейского вопроса — чувство "радости, близкой к благоговению", избавление
"от боли, которая сопровожда[ла] меня всю жизнь", которая была вроде "горба
на спине", "дышу ядовитым воздухом". — (М. Горький:) Среди "крупных
мыслителей Европы считают еврея, как психический тип, культурно выше,
красивее русского". (И выражает удовлетворение ростом в России сект
субботников и "Нового Израиля".) — (П. Малянтович:) "Ужас еврейского
бесправия в России позорным пятном покрывает имя русского народа... Лучшими
русскими людьми [оно] ощущается как стыд, от которого некуда уйти в течение
всей жизни... Мы — варвары среди культурных народов человечества... лишены
дорогого права гордиться своим народом... Борьба за еврейское равноправие
для русского человека есть... подлинное национальное дело первейшей
важности... Еврейское бесправие обрекает русских людей на бессилие в работе
для достижения своего собственного счастья". Если не позаботиться об
освобождении евреев, "то и дел своих не устроим никогда". — (К. Арсеньев:)
Если снять все преграды с евреев, произойдет "приращени[е] умственных
богатств России". — (А. Калмыкова:) С одной стороны, наша "тесная духовная
связь с еврейством в области высших духовных ценностей", с другой же — "к
евреям открывается допустимость презрения, ненавистничества". — (Л.
Андреев:) Мы, русские — "сами евреи Европы, наша граница — та же черта
оседлости". — (Д. Мережковский:) "Чего от нас хотят евреи? Возмущения
нравственного"? Но "это возмущение так сильно и просто, что... можно только
кричать вместе с евреями. Мы и кричим". — В сборник "Щит" каким-то
недоразумением не попал Бердяев. Но он говорил о себе, что — порвал со
своей средой в ранней юности и предпочитал поддерживать отношения с евреями.
Антисемитизм все авторы "Щита" характеризовали как чувство гнусное, как
"болезн[ь] сознания, отличающ[ую]ся упорством, заразительностью" (акад. Д.
Овсянико-Куликовский). — Но тут же несколько авторов отмечали, что
"средства [и] приемы... [русских] антисемитов — заграничного происхождения"
(П. Милюков). "Новейшая антисемитическая идеология есть продукт германской
духовной индустрии... "Арийская" теория... подхвачена нашей
националистической печатью... Меньшиков [повторяет] мысли Гобино" (Ф.
Кокошкин). Доктрина о превосходстве арийства над семитизмом — "германского
изделия" (Вяч. Иванов).
Но — нам-то, с "горбом на спине" — что? Горький в "Прогрессивном
кружке", в конце 1916, "свое двухчасовое выступление посвятил всяческому
оплевыванию всего русского народа и непомерному восхвалению еврейства", --
рассказывает думец-прогрессист Мансырев, один из основателей "Кружка"34.
Об этом явлении пишет нынешний еврейский автор, объективно и
прозорливо: "произошло перевоспитание русского образованного общества,
принявшего, к сожалению, еврейскую проблему гораздо ближе к сердцу, чем
можно было ожидать... Сочувствие евреям превратилось почти в такую же
императивную формулу, как "Бог, Царь и Отечество"", евреи же "использ[овали]
в меру своего цинизма существовавшую в обществе тенденцию"35. А Розанов в те
годы называл это — еврейским "жадным стремлением захватить в свои руки
все"36.
В. Шульгин в 20-е годы суммировал так: "Еврейство за это время
[четверть века перед революцией] прибрало к своим рукам политическую жизнь
страны... завладевало политической Россией... Мозг нации (если не считать
правительства и правительственных кругов) оказался в еврейских руках и
привыкал мыслить по еврейской указке". "При всех "ограничениях" евреи...
овладели душой русского народа"37.
Но — овладели евреи? или не знали русские, что с ней делать?
В том же "Щите" Мережковский пытался объяснить, что юдофильство
вызывается юдофобством, возникает такое же слепое утверждение чужой
национальности, на все абсолютные "нет" — абсолютные "да"!38 — А проф. И.
Бодуэн де Куртенэ там же оговорился: "Многие, даже из стана "политических
друзей" евреев, питают к ним отвращение и с глазу на глаз в этом сознаются.
Тут, конечно, ничего не поделаешь. Чувства симпатии и антипатии... не от нас
зависят". Но нужно руководиться "не аффектами, [а] разумом"39. С большим
общественным резонансом, да и с большим смыслом, неясность тогдашнего
общественного состояния умов выразил в 1909 П. Б. Струве, всю свою жизнь
бесстрашно ломавший перегородки на своем пути от марксизма к правой
государственности, и другие запреты попутно. То была — теперь начисто
позабытая, а исторически важная полемика, прорвавшаяся в либеральной газете
"Слово" в марте 1909 — и сразу раскатисто отдавшаяся по всей русской
печати.
А началось — с раздутого, расславленного "чириковского эпизода":
гневного взрыва в узком литературном кружке, с обвинениями Чирикова, автора
благожелательнейшей пьесы "Евреи", — вдруг в антисемитизме. (За его
замечание, оброненное в литературном застольи, что большинство петербургских
рецензентов — евреи, а способны ли они вникнуть в русские бытовые темы?)
Тот случай — внезапно многое задел в русском обществе. (Журналист Любош
назвал тогда его: "та копеечная свеча, от которой Москва сгорела".)
Жаботинский так ощущал, что еще недостаточно высказался по чириковскому
эпизоду своею первой статьей — и 9 марта 1909 напечатал в "Слове" вторую --
"Асемитизм". Он выражал в ней тревогу и возмущение, что большинство
передовой прессы хочет замолчать случай с Чириковым и Арабажиным. Что даже
некая ведущая либеральная газета (намекая на "Русские Ведомости") уже 25
лет, якобы, ничего не писала "об отчаянной травл[е] еврейского племени... С
тех пор замалчивание считается высшим шиком прогрессивного юдофильства". А
весь вред — именно в замалчивании еврейского вопроса. (И очень можно с ним
согласиться.) Когда Чириков и Арабажин "уверяют, что ничего антисемитского
не было в их речах, то они оба совершенно правы". Из-за традиционного у нас
молчания "можно попасть в антисемиты за одно только слово "еврей" или за
самый невинный отзыв о еврейских особенностях... Только евреев превратили в
какое-то запретное табу, на которое даже самой безобидной критики нельзя
навести, и от этого обычая больше всего теряют именно евреи". (И опять же --
вполне согласишься.) "Создается впечатление, будто и самое имя "еврей" есть
непечатное слово". Тут — "отголосок некоего общего настроения, пробивающего
себе дорогу в среднем кругу передовой русской интеллигенции...
Документальных доказательств не добудешь — наличность такого настроения
можно установить пока только на ощупь", — но это-то его и тревожит: на
ощупь, документов нет, а евреи не услышат надвигающегося грома и будут
захвачены врасплох. Пока — "назревает какое-то облачко и невнятно доносится
далекий, еще слабый, но уже неприветливый гул". Это — не антисемитизм, это
еще только — "асемитизм", — но и он не может быть допущен, и нейтральность
не может быть оправдана: после кишиневского погрома и когда реакционные
газеты разносят "зажженную паклю ненависти", молчание русской передовой
печати недопустимо "по одному из самых трагических вопросов российской
жизни"40.
"Слово" в том же номере, в передовице, оговорило: "Обвинения автора,
направленные по адресу прогрессивной печати, на наш взгляд весьма мало
соответствуют действительному положению вещей. Мы понимаем те чувства,
которые продиктовали автору его горькие строки, но приписывать русской
интеллигенции чуть ли не преднамеренную тактику замалчивания еврейского
вопроса — несправедливо. В русской жизни так много невырешенных проблем,
что каждой из них приходится уделять сравнительно мало места... А ведь
благоприятное разрешение многих из этих проблем имеет большое жизненное
значение и для евреев, как для граждан нашей общей родины"41. А спросило бы
"Слово" тогда Жаботинского: отчего он не вступался за тех простаков, кто и
делал "самый невинный отзыв о еврейских особенностях"? Таких — одаряла ли
вниманием и защищала ли еврейская общественность? Или только наблюдала, как
русская интеллигенция очищает себя от этаких "антисемитов"? Нет, в
"запретном табу" виноваты были и евреи, никак не меньше.
И еще одной статьей сопроводила газета открытие дискуссии: "Соглашение,
а не слияние" В. Голубева. Да, в инциденте с Чириковым "заключается далеко
не частный случай", "национальный вопрос... в настоящее время... волнует и
нашу интеллигенцию". В недавние годы, особенно в год революции, наша
интеллигенция "сильно погрешала" космополитизмом. Но "не прошла бесследно и
та борьба внутри общества... и между национальностями, населяющими русское
государство". Как и другим национальностям, в эти годы "русским людям также
пришлось задуматься над своей национальной задачей... когда недержавные
национальности стали самоопределяться, явилась необходимость самоопределения
и для русского человека". Даже о русской истории "мы, русские интеллигенты,
едва ли не меньше осведомлены", чем о европейской. Всегда "общечеловеческие
идеалы... были для нас гораздо важнее, чем собственное строительство". Но
даже по мнению Владимира Соловьева, далекого от национализма, "прежде, чем
быть носителем общечеловеческих идеалов, необходимо поднять на известную
национальную высоту самих себя. И это чувство самоподъема, видимо, начинает
проникать даже в среду интеллигенции". До сих пор "мы замалчивали
особенности... русских людей". И в том, чтобы вспомнить о них — никакого
нет антисемитизма, и это вовсе не значит подавлять другие национальности --
но между национальностями должно быть "соглашение, а не слияние"42. Может
быть потому "Слово" оговаривалось так основательно, что через его набор уже
проходила, случайно столкнувшаяся со статьей Жаботинского, притекшая
независимо от него, а тоже от разбереда чириковским инцидентом, статья П. Б.
Струве — "Интеллигенция и национальное лицо", которая и появилась в "Слове"
на другой же день, 10 марта.
Струве писал: "этот случай", который будет "скоро забыт", "показал, что
нечто поднялось в умах, проснулось и не успокоится. Это проснувшееся
требует, чтобы с ним считались". — "Русская интеллигенция обесцвечивает
себя в "российскую"... безнужно и бесплодно прикрывает свое национальное
лицо", а "его нельзя прикрыть". — "Национальность есть нечто гораздо более
несомненное [чем раса, цвет кожи] и в то же время тонкое. Это духовные
притяжения и отталкивания, и для того, чтобы осознать их, не нужно прибегать
ни к антропометрическим приборам, ни к генеалогическим разысканиям. Они
живут и трепещут в душе". Можно и нужно бороться, чтоб эти
притяжения-отталкивания не вторгались в строй законов, "но "государственная"
справедливость не требует от нас "национального" безразличия. Притяжения и
отталкивания принадлежат нам, они наше собственное достояние", оно "есть
органическое чувство национальности... И я не вижу ни малейших оснований...
отказываться от этого достояния, в угоду кому-либо и чему-либо".
Да, повторяет Струве, необходимо размежевать: область правовую,
государственную — и область, где в нас живут эти чувства. "Специально в
еврейском вопросе это и очень легко, и очень трудно". — "Еврейский вопрос
формально есть вопрос правовой", и поэтому послужить ему легко, естественно:
дать евреям равноправие — да, конечно! Но послужить ему и "очень трудно
потому, что сила отталкивания от еврейства в самых различных слоях русского
населения фактически очень велика и нужна большая моральная и логическая
ясность для того, чтобы несмотря на это отталкивание бесповоротно решить
правовой вопрос". — Однако: "при всей силе отталкивания от еврейства
широких слоев русского населения, из всех "инородцев" евреи всех нам ближе,
всего теснее с нами связаны. Это культурно-исторический парадокс, но это
так. Русская интеллигенция всегда считала евреев своими, русскими и — не
случайно, не даром, не по "недоразумению". Сознательная инициатива
отталкивания от русской культуры, утверждения еврейской "национальной"
особности принадлежит не русской интеллигенции, а тому еврейскому движению,
которое известно под названием сионизма... Я не сочувствую нисколько
сионизму, но я понимаю, что проблема "еврейской" национальности существует"
и даже растет. (Показательно, что и "еврейская" и "национальность" он берет
в кавычки — настолько еще не верит: неужели евреи мыслят себя отдельными?)
— "Нет в России других "инородцев", которые играли бы в русской культуре
такую роль... И еще другая трудность: они играют ее, оставаясь евреями".
Вот, не оспоришь роль немцев в русской культуре и науке; но немцы, входя в
русскую культуру, без остатка в ней и растворяются. "Не то евреи".
И заканчивает: "Не пристало нам хитрить с [русским национальным
чувством] и прятать наше лицо... Я, и всякий другой русский, мы имеем право
на эти чувства... Чем ясней это будет понято... тем меньше в будущем
предстоит недоразумений"43. И правда бы. И очнуться бы всем нам на несколько
десятилетий раньше. (Евреи и очнулись много раньше русских.)
И — как будто ждали все газеты! закружился вихрь со следующего же дня
— и в либеральной "Нашей газете" ("своевременно ли это высказывать"?
классический вопрос), и в правом "Новом времени", и в установочно-кадетской
петербургской "Речи" не мог не ахнуть Милюков: Жаботинский "добился того,
что молчание кончилось и то страшное и грозное, что прогрессивная печать и
интеллигенция старались скрыть от евреев, наконец обрисовалось в своих
настоящих размерах". Но дальше Милюков, со своей неизменной рассудочной
холодностью, перешел к вердикту. Прежде всего — важное предупреждение: куда
это ведет? кому это выгодно? "Национальное лицо", да которое еще "не надо
прятать" — ведь это же сближает с крайне-правыми изуверами! (Так что
"национальное лицо" надо прятать.) Этак, "по наклонной плоскости
эстетического национализма", интеллигенция быстро выродится, впадет "в
настоящий племенной шовинизм", порожденный "в гнилой атмосфере современной
общественной реакции"44.
Но сорокалетний Струве, почти с юной подвижностью, обернулся в "Слове"
уже 12 марта ответить на "учительное слово" Милюкова. И прежде же всего на
этот выворот: "куда это ведет?". ("Кому послужит?", "на чью мельницу?" --
таким способом будут затыкать рты — на любую тему — еще столетие вперед.
Это — исказительный оборот, лишенный всякого сознания, что слово может быть
честным и весомым само в себе.) — "Наши взгляды не опроверга[ются] по
существу", а полемически сопоставляются с "проекцией", "куда ведут" они45.
("Слово" еще через несколько дней: "Старая манера дискредитировать и идею,
которую не разделяешь, и лицо, ее провозглашающее, скверным намеком, что
это-де встретит полное сочувствие в "Новом времени" и в "Русском знамени".
Такая манера, по-нашему, совершенно недостойна прогрессивной печати"46.) --
А по существу: "К национальным вопросам в настоящее время прикрепляются
сильные, подчас бурные чувства. Чувства эти, поскольку они являются
выражением сознания своей национальной личности, вполне законны и...
угашение [их] есть... великое уродство". Вот если их загонять внутрь --
тогда они и вырвутся в изуродованном виде. А "этот самый ужасный "асемитизм"
— гораздо более благоприятная почва для правового решения еврейского
вопроса, чем безысходный бой... "антисемитизма" с "филосемитизмом". Ни одна
нерусская национальность не нуждается... чтобы все русские ее непременно
любили. Еще менее в том, чтобы они притворялись любящими ее. И, право,
"асемитизм", сочетаемый с ясным и трезвым пониманием известных моральных и
политических принципов и... государственных необходимостей, гораздо более
нужен и полезен нашим еврейским согражданам, чем сантиментально-дряблый
"филосемитизм"", особенно симулированный. — И "евреям полезно увидеть
открытое "национальное лицо"" русского конституционализма и демократического
общества. И "для них совсем не полезно предаваться иллюзии, что такое лицо
есть только у антисемитического изуверства". Это — "не Медузова голова, а
честное и доброе лицо русской национальности, без которой не простоит и
"российское" государство"47. — И еще от редакции: "Соглашение... означает
— признание всех особенностей каждой [национальности] и уважение к этим
особенностям"48.
Газетные споры огненно продолжались. "За несколько дней состави[лась]
уже цел[ая] литератур[а]". Происходило "в прогрессивной русской печати...
нечто, совершенно невозможное еще так недавно: дебатируется вопрос о
великорусском национализме"!49 Но на эту полную высоту поднимало спор
"Слово", а другие газеты сосредоточились на "притяжения[х] и
отталкивания[х]"50. Интеллигенция с раздражением набросилась на своего
недавнего героя "Освобождения".
И не смолчал Жаботинский, да еще и дважды... "Медведь из берлоги", --
кинул он Петру Струве, кажется, такому спокойному и взвешенному, — а
Жаботинский был оскорблен, называл его статью, а заодно и статью Милюкова,
"блестящ[им] выход[ом] первачей", "лицемерием, неискренностью, малодушием и
искательством пропитана их ласковая декламация, и оттого она так непроходимо
бездарна"; и вылавливает из Милюкова, что "у старой русской интеллигенции,
святой и чистой", значит, "имелись антиеврейские "отталкивания"?..
Любопытно". И проклинал ""святой и чистый" климат этой прекрасной страны" и
"зоологический вид ursus judaeophagus intellectualis [интеллектуального
медведя юдеофага]". (Доставалось и примирительному Винаверу: "еврейск[ая]
прислуг[а] русского чертога".) Жаботинский гневно отказывался, чтобы евреи
ожидали, "когда будет решена общегосударственная задача" (то есть свержение
царя): "Благодарим за столь лестное мнение о нашей готовности к собачьему
самозабвению", о "расторопности верноподданного Израиля". И заключал даже,
что "никогда еще эксплуатация народа народом не заявляла о себе с таким
невинным цинизмом"51. Надо признать, эта крайняя запальчивость тона не
служила выигрышу его точки зрения. Да и самое близкое будущее показало, что
как раз именно свержение царя и откроет евреям прежде невозможные позиции,
откроет им даже более, чем добивались, и этим вырвет почву из-под сионизма в
России, так что Жаботинский оказался неправ и по существу.
Много позже другой свидетель того времени, бундовец, охлаждение
вспоминал: "В годы 1907-1914 в России если не откровенно антисемитское, то
"асемитское" поветрие порой охватывало и некоторых либералов среди русской
интеллигенции, а разочарование в максималистских тенденциях первой русской
революции давало иным повод возлагать ответственность за них на бросавшееся
в глаза участие евреев в революции". И в предвоенные годы "наблюдался рост
русского национализма... в некоторых кругах, где, казалось, еще недавно
еврейский вопрос воспринимался, как русский"52.
В 1912 и Жаботинский, уже спокойно, пересказал такое интересное
наблюдение видного еврейского журналиста: как только каким-то культурным
делом заинтересовались евреи — с этого мгновения оно стало для русской
публики как бы чужим, ее уже туда больше не тянет. Какое-то невидимое
отталкивание. Да, неизбежна будет линия национального размежевания,
организация русской жизни "без посторонних примесей, которые в таком
количестве для [русских] очевидно неприемлемы"53. Сопоставляя все
представленное выше, наиверно будет заключить, что среди русской
интеллигенции одновременно текли (как во многих исторических явлениях) два
процесса, и по отношению к еврейству отличались они темпераментом, а вовсе
не степенью доброжелательства. Но тот, что изъявил Струве, — был негромок,
неуверен в себе и заглушен. А тот, что громко объявился филосемитским
сборником "Щит", — оказался превосходен и в гласности, и в общественном
обиходе. Остается пожалеть, что Жаботинский не оценил точку зрения Струве,
не увидел ее достоинства.
Дискуссия же 1909 года в "Слове" — еврейской темой не ограничилась, а
выросла в обсуждение русского национального сознания, что, после 80-летней с
тех пор глухоты нашего общества, свежо и поучительно для нас и сегодня. --
П. Струве высказал: "Как не следует заниматься "обрусением" тех, кто не
желает "русеть", так же точно нам самим не следует себя "оброссиивать"",
тонуть и обезличиваться в российской многонациональности54. — В. Голубев
протестовал против "монополии на патриотизм и национализм только групп
реакционных". "Мы упустили из виду, что японские победы подействовали
угнетающим образом и на народное, на национальное чувство. Наше поражение
унизило не только бюрократию", как общество и жаждало, "а косвенно и нацию".
(О, далеко не "косвенно" — а прямо!) "Русская национальность...
стушевалась"55. — "He шутка и опозорение самого слова русский,
превращенного в "истинно-русский"". Прогрессивная общественность упустила
оба понятия, отдав их правым. "Патриотизм все-таки понимался нами не иначе,
как только в кавычках". Но "с реакционным патриотизмом нужно конкурировать
народным патриотизмом... В своем отрицательном отношении к черносотенному
патриотизму мы так и застыли, а если противопоставили ему что, так не
патриотизм, а общечеловеческие идеалы"56. Однако вот, весь наш космополитизм
до сих пор не дал нам сдружиться с польским обществом57.
А. Погодин вспоминал: после грозной отповеди Вл. Соловьева на "Россию и
Европу" Данилевского, после статей Градовского — вот "первые выступления
того сознания, которое просыпается, на подобие инстинкта самосохранения, у
народов в минуты угрожающей им опасности". (Еще так совпало, что именно в
дни этой дискуссии, в марте 1909, государственная Россия пережила свое
национальное унижение: вынуждена была с жалкой покорностью признать
австрийскую аннексию Боснии и Герцеговины, свою "дипломатическую Цусиму".)
"Роковым образом мы идем к этому вопросу, который еще так недавно был
совершенно чужд русской интеллигенции, а теперь выдвинут жизнью так резко,
что от него уже не отчураешься"58.
"Слово" заключало: "Случайный... инцидент послужил толчком к целой
газетной буре". Значит, "в русском обществе ощущается потребность
национального самопознания". Русское общество в прежние годы "устыдилось не
только той ложной антинациональной политики... но и истинного национализма,
без которого немыслимо государственное творчество". Творческий народ
"непременно имеет свое лицо"59. — "Минин был несомненным националистом".
Национализм строительный, государственный, свойственен живущим нациям, и
именно такой нам нужен сейчас60. "Как триста лет тому назад, история требует
нас к ответу, требует чтобы в грозные дни испытаний" ответить, "имеем ли мы,
как самобытный народ, право на самостоятельное существование"61. А ведь --
чувствовалось в воздухе это Подступающее! — хотя, казалось бы, довольно
мирный Девятьсот Девятый год.
Но и не упускали верное (М. Славинский): "Попытка обрусить, вернее,
обвеликорусить всю Россию... оказалась гибельной для живых национальных черт
не только всех недержавных имперских народностей, но и, прежде всего, для
народности великорусской... культурные силы великорусской народности для
этого оказались слишком слабы". Для великорусской национальности — только
полезно интенсивное развитие вглубь, нормальное кровообращение62. (Увы — и
сегодня не освоенный русскими урок.) — "Необходима борьба с национализмом
физиологическим, [когда] народность сильнейшая стремится навязать
народностям слабейшим государственный быт, им чуждый"63. Да ведь такую
империю нельзя было создать одною физической силой, — но и "нравственной
силой". А если она у нас есть, то равноправие народов (и евреев, и поляков)
ничем нам не угрожает64.
Еще с разгара XIX века, а в начале XX тем более — русская
интеллигенция ощущала себя уже на высокой ступени всеземности,
всечеловечности, космополитичности или интернационалистичности (что тогда и
не различалось). Она уже тогда во многом и почти сплошь отреклась от
русского национального. (С трибуны Государственной Думы упражнялись в шутке:
"патриот-Искариот").
А еврейская интеллигенция — не отреклась от национального. И даже
закрайние еврейские социалисты старались как-то совместить свою идеологию с
национальным чувством. Но в это же самое время не слышно было ни слова от
евреев — от Дубнова до Жаботинского и до Винавера — что русской
интеллигенции, всею душой за угнетенных братьев, — можно не отказываться от
своего национального чувства. А по справедливости, такое должно бы было
прозвучать. Вот этого переклона тогда никто не понимал: под равноправием
евреи понимали нечто большее.
И русская интеллигенция — одиноко шагнула в будущее.
Не получили евреи равноправия при царе, но — отчасти именно поэтому --
получили руку и верность русской интеллигенции. Сила их развития, напора,
таланта вселилась в русское общественное сознание. Понятия о наших целях, о
наших интересах, импульсы к нашим решениям — мы слили с их понятиями. Мы
приняли их взгляд на нашу историю и на выходы из нее.
И понять это — важней, чем подсчитывать, какой процент евреев
раскачивал Росс
...Закладка в соц.сетях
