Жанр: История
Двести лет вместе (1795 - 1995).
...к, как если бы оно было еврейским"31.
Судьба средней линии.
В воинственном неприятии постепенных мер, в тактическом неприятии
эволюционного равноправия, левым и радикальным партиям содействовала
направляющая могучая российская пресса. С конца 1905 пресса стала полностью
свободна от предварительной цензуры, но это была теперь не только свободная
пресса. Эта была пресса, прямо и открыто считавшая себя действующим лицом на
политической арене — выставляющая, как мы прочли, требования вроде
устранения полиции с улиц. По словам Витте — обезумевшая.
В случае Думы от репортеров зависела вся подача думской жизни, думских
прений — на всю глубину России. Стенографические отчеты печатались с
опозданием и весьма незначительным тиражом, других средств извещения, кроме
ежедневных газет, не было — и именно газетная подача материала увлекала
умы. Газетные отчеты систематически перекрашивали или даже извращали думские
прения, растягивали в объеме левых депутатов, расточали им похвалы, а речи
правых депутатов — сжимали, скрадывали.
По свидетельству А. Тырковой, во 2-й Думе "думские журналисты
образовали свое бюро печати", от которого "зависело распределение мест" для
корреспондентов по карточкам. Члены бюро "отказали в карточке"
корреспонденту из газеты "Колокол" (чтение сельских священников). Кадетка
Тыркова вступилась, что "нельзя же лишать этих читателей возможности
узнавать о Думе по отчетам той газеты, которой они доверяют больше, чем
оппозиционной прессе"; но "суетливы[е] мои коллеги", среди которых
преобладали евреи... горячились, кричали, доказывали, что "Колокол" никто не
читает, что он решительно никому не нужен"32. Русские националистические
круги сводили такое поведение прессы просто и в целом к евреям: хватало им
доказательств, что почти все думские корреспонденты — евреи. И печатали
"разоблачительные" списки имен этих еврейских корреспондентов. Уж
выразительнее того был комичный эпизод думских прений: со страстью отбиваясь
от противников, Пуришкевич среди речи вдруг протянул указующую руку к ложе
печати, в кольцевом барьере близ трибуны: "Да вы посмотрите на эту черту
еврейской оседлости!" — и весь зал невольно посмотрел на корреспондентов и
так же невольно захохотал, не удержалась и левая сторона. Эта "черта думской
оседлости" так и припечаталась потом афоризмом.
Среди евреев-издателей выделялся С. М. Проппер, вышеупомянутый хозяин
"Биржевых Ведомостей", с неизменными симпатиями к "революционной
демократии". — Более сочувственные воспоминания наш источник сообщает о Ю.
Б. Баке, основателе и главном пайщике кадетской "Речи": "человек очень
отзывчивый, просвещенный и принадлежал к числу радикальных либералов".
Страстная его речь на съезде еврейских комитетов помощи, в начале 1906,
остановила примирительную депутацию к царю. "Не было ни одной еврейской
просветительной и благотворительной организации, в которой Ю. Б. Бак не
принял бы участия", особенно отличался работой в ЕКО33. Сама же "Речь", и ее
редактор И. В. Гессен, отнюдь не была сосредоточена именно на еврейских
темах — но на общелиберальных (и Гессен это показал потом в эмиграции и
"Рулем", и "Архивом Русской Революции"). В "профессорских" "Русских
Ведомостях" печатались еврейские деятели различных направлений — и Вл.
Жаботинский, но и будущий творец военного коммунизма Лурье-Ларин. С.
Мельгунов отмечал, что благоприятные выступления "Русских Ведомостей" по
вопросам, касающимся евреев, происходили "не только во имя защиты
угнетаемых, а и в силу состава сотрудников"34. "Сотрудники еврейского
происхождения числились даже в штатах суворинского "Нового времени"",
Энциклопедия перечисляет пятерых35.
Долгое время в "Русских Ведомостях" был самой яркой фигурой Г. Б.
Иоллос, приглашенный туда Герценштейном, сотрудником газеты с 1880-х годов.
Оба они были и депутатами 1-й Думы. Дикая атмосфера политических убийств, из
которых, по сути, и состояла революция-"репетиция" 1905-06 годов, пала на
обе их судьбы. По сведениям израильской Еврейской энциклопедии, виновником
обоих убийств был Союз русского народа. По Российской Еврейской энциклопедии
— на Союзе ответственность за убийство Герценштейна (1906), а Иоллос был
убит (1907) "террористами-черносотенцами"36.
Деятельность еврейских издателей и публицистов не ограничивалась
столичными или высоко интеллектуальными газетами, распространялась и на
другой конец популярности, например на простонародную "Копейку", читаемую
каждым дворником, — в четвертьмиллионном тираже она "сыграла большую роль в
борьбе с антисемитскими клеветническими кампаниями". (Создатель и
руководитель ее М. Б. Городецкий.)37 Редактором весьма влиятельной "Киевской
мысли" (левее кадетов), был Иона Кугель (один из четырех братьев, все
журналисты), а в ней встречаем и прожженного Д. Заславского, и, самое
трогательное: Льва Троцкого. Крупнейшая газета Саратова издавалась
Авербахом-отцом (шурином Свердлова). Одно время в Одессе существовал
"Новороссийский телеграф", с сильно правыми убеждениями, — но против него в
1900 применялись успешно приемы экономического заглушения.
Были в российской прессе и отдельные "кочующие" звезды. Здесь выделялся
как вдохновенный журналист Л. Ю. Гольдштейн, писавший в самых разных газетах
на протяжении 35 лет, и в "Сыне Отечества", и он же создал и редактировал
"Россию", уже, кажется, верх патриотизма. (Ее закрыли за резкий фельетон
против династии — "Господа Обмане вы".) Юбилей Гольдштейна отмечен в
весенних газетах 1917 года38. — Или скромный Гарвей-Альтус, единожды
прославленный фельетоном "Прыжок влюбленной пантеры", зашлепавшим клеветой
министра внутренних дел Н. А. Маклакова. (Но что эти фельетоны в сравнении с
уже пережитыми Россией "юмористическими листками" 1905-07, с невиданной до
тех пор наглостью и неслыханным языком поносившими сплошь все власти и все
государственное устройство? Тут стоит отметить оборотня Зиновия Гржебина: в
1905 издавал сатирически неистовый "Жупел", в 1914-15 — благонамеренное
"Отечество", а в 1920 по соглашению с советским Госиздатом наладил
русскоязычное издательство в Берлине39.)
Но если пресса имела разные направления, в том числе между либерализмом
и социализмом, а среди публицистов по еврейским темам — между сионизмом и
автономизмом, то одна позиция в российской прессе устойчиво оставалась
нереспектабельной: отношение к властям с пониманием. Уже в 70-е годы
"необузданность русской прессы" отмечал не раз Достоевский. По отношению к
властям она проявилась даже на совещании 8 марта 1881 у только что
воцарившегося Александра III, и не раз потом: журналисты вели себя как
самовольные представители общества.
Наполеону приписывают выражение: "Три враждебные газеты опаснее 100
тысяч враждебного войска". Эта фраза стала во многом применимой к
русско-японской войне. Русская пресса была откровенно пораженческой в
протяжении всей той войны, каждой ее битвы. И, еще важней: она была
нескрываемо сочувственной к террору и революции.
Эта пресса, неоглядно развязная в 1905, толковалась в думское время, по
словам Витте, как пресса в основном "еврейская" или "полуеврейская"40:
точнее, с преобладанием левых или радикальных евреев на ключевых
корреспондентских и редакторских постах. В ноябре 1905 Д. И. Пихно, редактор
национальной русской газеты "Киевлянин", уже 25 лет на этом посту и
изучивший российскую печать, писал: "Еврейство... поставило на карту русской
революции огромную ставку... Серьезное русское общество поняло, что в такие
моменты печать сила, но этой силы у него не оказалось, а она оказалась в
руках его противников, которые по всей России говорили от его имени и
заставляли себя читать, потому что других изданий не было, а в один день их
не создашь... и [общество] терялось в массе лжи, в которой не могло
разобраться"41.
Л. Тихомиров национального в этом явлении не видел, но в 1910 сделал
такие заметки о характере российской прессы: "Хлесткость на нервы...
Односторонность... Не желают приличия, джентльменства... Не знают идеала,
понятия о нем не имеют". И воспитанная этой прессой публика "требует
бойкости, хулиганства, знаний не может ценить, невежества не замечает"42.
И, совсем с другого политического края, большевицкий публицист (М.
Лемке) выразился о качестве этой прессы так: "В нашу пореформенную эпоху
идеи стали дешевы, а информация, сенсация и наглое авторитетное невежество
заполнили прессу".
Специфичнее, в культуре, горько жаловался в 1909 и Андрей Белый, уж
никакой не правый и не "шовинист": "Главарями национальной культуры
оказываются чуждые этой культуре люди... Посмотрите списки сотрудников газет
и журналов России: кто музыкальные, литературные критики этих журналов? Вы
увидите почти сплошь имена евреев; среди критиков этих есть талантливые и
чуткие люди, есть немногие среди них, которые понимают задачи национальной
культуры, быть может, и глубже русских; но то — исключения. Общая масса
еврейских критиков совершенно чужда русскому искусству, пишет на жаргоне
эсперанто и терроризирует всякую попытку углубить и обогатить русский
язык"43.
В те самые годы предупреждал и дальнозоркий сионист Вл. Жаботинский,
жалуясь на "передовые газеты, содержимые на еврейские деньги и переполненные
сотрудниками-евреями": "Когда евреи массами кинулись творить русскую
политику, мы предсказали им, что ничего доброго отсюда не выйдет ни для
русской политики, ни для еврейства"44.
Российская печать сыграла решающую роль в предреволюционном
кадетско-интеллигентском штурме на правительство; ее настроение, властно им
захваченный, выразил депутат Думы А. И. Шингарев: "Пусть эта власть тонет!
Такой власти мы не можем бросить и обрывка веревки!". К месту здесь
упомянуть, что 1-я Дума вставала в память жертв белостокского погрома (не
соглашаясь, как мы видели, что то была вооруженная битва анархистов с
войсками), 2-я Дума — в честь убитого террористом Иоллоса; но когда
Пуришкевич предложил почтить вставанием и память убитых на постах
полицейских и солдат — его за то лишили слова и исключили из заседания:
разгоряченным парламентариям тогда немыслимым казалось посочувствовать и
тем, кто охраняет простой порядок в государстве, необходимый для них же
всех, и для общей спокойной жизни.
Верно заключил, но поздно, но в оглядку на прошлое из эмигрантской
"Еврейской трибуны" 1923 года, член Союза полноправия А. Кулишер: "В
русско-еврейской общественной среде перед революцией действительно были люди
и целые группы, деятельность которых характеризовалась... именно отсутствием
чувства ответственности за разброд в умах русского еврейства...
распространени[е] неопределенного и легкомысленного "революционизма"... Вся
суть их политики была в том, чтобы быть левее кого-то другого. Всегда
оставаясь в роли безответственных критиков, никогда не идя до конца, они
видели свое назначение в том, чтобы говорить: "Мало!"... Эти люди были
"демократами"... Но были и демократы в особенности, так и именовавшие себя
"Еврейскою демократическою группой", прибавлявшие это прилагательное ко всем
неподходящим существительным, сочинявшие невыносимый талмуд демократизма...
с целью доказать, что другие недостаточно демократичны... Они создавали
вокруг себя безответственное настроение беспочвенного максимализма,
отсутствие точного предела в требованиях. Это настроение проявилось с
пагубными последствиями в революции"45. Разрушительность, истекавшая от той
прессы, — действительно была из самых слабых, уязвимых мест государственной
России к 1914, к 1917 годам.
Но что же — та "рептильная печать" — то есть ползком перед властями,
печать русских националистов? "Русское знамя" Дубровина — говорят, из рук
выпадало, до того грубо и бездарно. (А кстати, было запрещено рассылать его
в армию, по возражению генералов.) Вероятно, не намного добротней была и
"Земщина" — не знаю, не читал обеих. Оскопились, одряхлели и с 1905
потеряли читателей и "Московские Ведомости".
Где же были сильные консервативные, радеющие о русских умы и перья?
Почему не создали газет достойного уровня, но противовесных этому
разрушительному вихрю?
А — к состязанию с гибкой мыслью и письменностью либеральной и
радикальной прессы, столь обязанной в своей энергии и непрерывном развитии
сотрудникам-евреям, русские национальные силы, медлительные
благорастворенные умы, совершенно не были готовы тогда (и уж тем более
сегодня). Вместо них высовывались озлобленные левой печатью, но совершенно
топорные перья. Добавим еще сюда: правые газеты еле-еле существовали
финансово. А в газетах, содержимых, как писал Жаботинский, "на еврейские
деньги", — прекрасная оплата, уже потому богатый набор перьев, и те газеты,
все сплошь, прежде всего: интересны. При всем этом левая печать и Дума
требовали закрытия "субсидируемой" печати" — то есть тайно и вяло
субсидируемой правительством.
Государственный секретарь С. Е. Крыжановский подтверждал, что
правительство поддерживало финансово более 30 газет в разных местностях
России, но — безо всякого успеха: от отсутствия у правых — образованных
людей, подготовленных к публицистической деятельности; отчасти — и от
правительственного неумения. Способнее других был И. Я. Гурлянд — еврей из
м.в.д., одинокое явление, — который под псевдонимом "Васильев" писал
брошюры, и тайная экспедиция рассылала их заметным в обществе лицам. Итак, у
правительства был только сухо-бюрократический перечислительный
"Правительственный вестник". А создать что-либо сильное, яркое,
убедительное, чтобы открыто бороться за общественное мнение, не говорим уже
Европы, но хотя бы внутри России, — царское правительство или не
догадывалось, или не умело взяться, или это было ему не по силам, и не по
смыслу.
На правительственной стороне долго выступало "Новое время" Суворина --
живая, яркая, с пульсом (впрочем, пульсом переменным — то за союз с
Германией, то с неистребимой ненавистью к немцам), и увы, нередко путающая
нужду национального возрождения с замахиванием на евреев. (И основатель ее
старик Суворин, умирая и деля имущество между тремя сыновьями, поставил им
условие, чтобы они не продавали паев евреям.) Витте относил "Новое время" к
газетам, которым в 1905 "было выгодно быть левыми... Затем они поправели, а
теперь черносотенствуют. Разительный пример такого направления представляет
[эта] весьма талантливая и влиятельная газета". Хотя и коммерческая, "это
все-таки одна из лучших газет"46. Она была очень обильна информацией и
изрядно распространена — может быть, самая энергичная газета в России и,
конечно, самая умная из правых.
А правые деятели? а правые члены Думы? Большей частью вели себя
несоразмерно истинному соотношению своих сил и слабостей, действовали
напроломно и тщетно, не видели других путей "защиты самобытности русского
государства", как взывать к государственным антиеврейским запретам. Депутат
Балашов выдвинул в 1911 --вопреки всему вектору времени, его ветрам --
программу: укрепить черту оседлости, устранить евреев от печати, суда и
русской школы. Депутат Замысловский протестовал против того, что при
кафедрах высшей школы, "по скрытой симпатии", оставляют или евреев, или
эсеров, социал-демократов — как будто против "скрытой симпатии" можно
убороться государственными средствами! — В 1913 съезд объединенного
дворянства требовал (как звучало и в 1908 в 3-й Думе): пусть не брать евреев
на военную службу, но и не допускать на гражданскую, земскую, в городское
самоуправление и в присяжные заседатели.
Весной 1911 Пуришкевич, рьяно участвуя в травле падающего Столыпина,
предлагал в Думе закраине: "Евреям строжайше воспрещается занятие в Империи
каких-либо должностей в области государственного управления по любому из
ведомств... в особенности на ее окраинах... Евреи, изобличенные в
посягательстве на занятие любой должности по государственному управлению,
привлекаются к судебной ответственности"47. Итак, правые винили Столыпина --
в уступках евреям.
А Столыпин, входя в правительство весной 1906, вынужден был принять
Манифест 17 октября 1905 как отныне сущее, хотя и взывающее к поправкам.
Слишком ли поспешно, необдуманно, легкомысленно он был подписан Государем --
это уже не имело значения, предстояло его выполнять, предстояло в трудностях
перестраивать государство — в соответствии с Манифестом, вопреки колебаниям
и самого Государя. А из него неотклонимо вытекало уравнение евреев во всех
правах.
Разумеется, антиеврейские ограничения сохранялись еще не в одной России
и не только в собственно России. В Польше, почитаемой тогда наряду с
Финляндией как угнетенная, они еще резче выражались от польских настроений.
А, пишет Жаботинский, "о таком гнете над евреями, какой существует в
Финляндии, даже Россия и Румыния не знают... Первый встречный финн, увидев
еврея за городом, имеет право арестовать преступника и представить в
участок. Большая часть промыслов евреям недоступна. Браки между евреями
обставлены стеснительными и унизительными формальностями... Постройка
синагог крайне затруднена... Политических прав евреи лишены абсолютно". А в
австрийской Галиции "в политическом смысле поляки откровенно смотрят на
евреев как на материал для эксплуатации в целях упрочнения своей власти над
краем... были случаи исключения учеников из гимназии "за сионизм"", всячески
стесняются еврейские школы, проявляется ненависть к жаргону (идишу), и даже
еврейская социалистическая партия "бойкотируется и преследуется польскими
социал-демократами"48. Да и в среднеевропейском австрийском государстве еще
калилась ненависть к евреям и сохранялось множество частных и переменчивых
ограничений, как например лечение в Карлсбаде: то — евреям вовсе нельзя, то
— можно только летом, а "зимние евреи" допускались лишь под особым
наблюдением49.
Но по системе ограничений в самой России можно весьма понять сводную
жалобу тогдашней Еврейской энциклопедии: "Положение евреев представляется
крайне неустойчивым, зависящим от толкования или, вернее, от усмотрения
любого исполнителя закона, вплоть до самого низшего... Неопределенность...
вызывается... крайней трудностью единообразного толкования и применения
ограничительных законов... Многочисленные статьи законов дополнены и
изменены множеством Высочайших повелений, состоявшихся по докладам отдельных
министров... причем не все даже включены в Свод Законов"; "даже наличность
специального разрешения подлежащей власти не может дать еврею полную
уверенность в незыблемости его прав"; "отказ в исполнении требования низшего
представителя власти, анонимный донос конкурента или открытое домогательство
более сильного конкурента о выселении еврея — достаточны, чтобы обречь его
на скитание"50. Столыпин же ясно понимал и несуразность такой обстановки, и
неотклонимое направление эпохи к уравнению евреев в правах, уже во многом в
России достигнутому.
Численность евреев, живших вне черты, неуклонно увеличивалась год от
году. После 1903, когда для жительства и экономической деятельности евреев
открылись дополнительно 101 поселение, происходили при Столыпине еще новые
добавления к ним многолюдных поселений — так он сам исполнял меру, не
принятую в 1906 царем и отброшенную в 1907 Думой. В дореволюционной
Еврейской энциклопедии указано, что к 1910-12 годам число этих добавочных
поселений было 29151, новая Энциклопедия называет 299 к 1911 году52.
Старая Энциклопедия напоминает нам, что с лета 1905, по инерции
революционных событий, "правления и советы [учебных заведений] не считались,
в течение трех лет, с процентными нормами"53. С августа 1909 процентная
норма для евреев в высших и средних учебных заведениях была повышена
сравнительно с прежде установленной (отныне: в столицах 5%, вне черты 10%, в
черте 15%)54 — но с тем, чтобы она теперь соблюдалась. Однако поскольку в
Петербургском университете студенты-евреи составляли в 1909 — 11%, а в
Новороссийском — 24%55, это воспринималось как новое ограничение. В прямом
смысле новое ограничение последовало в 1911: процентную норму перенесли и на
экстернов56 (мужчин, на женщин это не распространилось; по женским гимназиям
вне черты к 1911 реально было 13,5%). В заведения же художественные,
торговые, технические и ремесленные прием евреев не ограничивался. "Наряду с
средними и высшими школами, евреи устремлялись и в низшие", которые прежде
игнорировали. Так, если в 1883 "во всех городских и уездных училищах" евреи
составляли 2%, то уже в 1898 мальчики — 12%, девочки — 17%57. — Кроме
того, "еврейская молодежь заполнила частные высшие школы", например в
Киевском коммерческом институте в 1912 было 1875 студентов-евреев, в
Психоневрологическом — "тысячи". С 1914 любое частное учебное заведение
получило право преподавать на любом языке58. Да ведь вся эпоха — неизбежно
шла ко всеобщему обязательному обучению.
Основная задача Столыпина была — крестьянская земельная реформа,
создание крепкого крестьянского землевладения. Его сподвижник в этой работе
министр земледелия А. В. Кривошеин, тоже сторонник отмены черты оседлости,
одновременно настаивал ограничить "права анонимных акционерных обществ" в
скупке земли, ибо через то образовывались компании "крупного еврейского
землевладения"; кроме того, "проникновение в деревню часто спекулятивного
еврейского капитала затруднило бы успех землеустроительной реформы"
(одновременно, боялся он, и рождая антисемитизм в сельских местностях
Великороссии, где его никогда прежде не знали)59. Столыпин и Кривошеин не
могли допустить, чтобы крестьяне оставались в безземельном нищенстве. — В
1906 и еврейским сельскохозяйственным колониям было запрещено приобретать
казенные земельные участки, резервируемые отныне для крестьян60.
Известный экономист М. Бернацкий приводил такие предвоенные данные:
евреев занято в сельском хозяйстве — 2,4%, в свободных профессиях — 4,7%,
на частной службе — 11,5%, в торговле 31% (и евреи составляют 35% всего
торгового класса России), в промышленности — 36%. Живет же в сельской
местности черты оседлости 18% евреев.61 Сопоставляя эту последнюю цифру с
2,4% — видим, что к этим годам земледельческий труд среди сельских евреев
не вырос, тогда как по мнению Бернацкого, "русский интерес заключается в
том, чтобы еврейский труд и еврейские средства находили себе наиболее
производительное применение повсюду", всякие ограничения евреев это
"колоссальн[ая] растрат[а] производительных сил страны". Он указывал, что,
например, в 1912 Общество фабрикантов и заводчиков московского промышленного
района ходатайствовало перед председателем Совета министров не стеснять
евреев в их роли посредствующего звена с русскими центрами фабричного
производства62.
Б. А. Каменка, председатель правления и директор-распорядитель
Азово-Донского банка, перешел на кредитование каменноугольной и
металлургической отраслей, патронировал 11 крупных компаний в Донецком и
Уральском районах63. — В промышленности участие евреев в акционерных
компаниях не стеснялось, а "ограничения прав акционерных компаний владеть
землей вызвали бурю протеста всех финансовых промышленных кругов". И это
кривошеинское ограничение было отменено64.
В. Шульгин прибег к образу: "Детской представлялась "русская мощь" в
сравнении с отточенным напором еврейства. Русская сила напоминала разлив
мирной реки: безкрайно дремлет сонная ширь; воды много. Боже мой сколько, но
вся-то она стоячая. И эта же река, десятком верст ниже, суженная суровыми
плотинами, превращена в стремительный поток; холодным кипятком врывается он
в кружащиеся турбины"65. А с экономически либеральной стороны слышим
похожее: "Россия, столь бедная... представителями высшего квалифицированного
труда... как будто стремится увеличить свое невежество и умственную
отсталость от Запада". Недопущение евреев до рычагов производства --
"сводится к намеренному неиспользованию... производительной силы"66.
Столыпин хорошо понимал, что это — растрата. Но слишком неравно развивались
хозяйственные отрасли страны. И он уподоблял еврейские ограничения --
покровительственной таможенной пошлине: они могут быть только временными,
пока русские окрепнут в общественной жизни и экономике, вообще же они
создают для русских развращающую оранжерейную атмосферу. Наконец (и после
скольких десятилетий?) правительство начало приводить в исполнение тот
подъем крестьянства, который означал бы истинное, по глубокому смыслу
равноправное соотношение и сословий и народностей; тот подъем, который и
устранил бы русскую боязнь перед евреем, и обязательно бы покончил с
ограничениями евреев вообще.
Столыпин предполагал использовать еврейские капиталы для подъема
русского хозяйства: допустить их многочисленные акционерные общества,
предприятия, концессии, эксплуатацию природных хозяйств России. При этом он
понимал, что динамичные, мощные частные банки, в силу их небольшого числа и
близких связей, часто предпочитали не соперничать, а сговариваться, — но
рассчитывал уравновесить это "национализацией кредита": развитием функций
Государственного Банка, созданием фонда помощи энергичным крестьянам, не
могущим достать кредита иначе.
И еще был иной государственный расчет Столыпина: что равноправие евреев
оторвет по сути нереволюционную часть еврейства от революционных партий.
(Среди других аргументов был и тот, что при повседневном обходе
ограничительных правил на местах берется много взяток и тем развращается
государственный аппарат.)
Те российские евреи, кто смотрели на суть дела без ожесточения, — те
видели, что, несмотря на продолжаемые ограничения, несмотря на все более
громкие (но и беспомощные) выпады против евреев в правой общественности, --
предвоенные годы были для евреев все благоприятнее и необратимо вели к
равноправию.
Всего через несколько лет, уже вышвырнутые в эмиграцию от великой
революции, два выдающихся еврея размышляли о предреволюционной России.
Когда-то с трудом выбившийся и
...Закладка в соц.сетях
