Жанр: История
Рюриковичи 3. Владимир
...а-ха! У Византии Владимир взял все, что мог, - корону
и жену... А что может она еще дать? Греческий огонь? Войско? Нет, императоры
ромеев ничего не дадут, они и сами бы не прочь урвать что-нибудь у Руси... Да и
сам Владимир их боится, небось не берет митрополита... Мы, княже Святополк, не
ссоримся с Византией, однако и не полагаемся на нее, нам нужна сила.
Святополк смотрел теперь в окно, где виднелись Днепр и Десна.
- А Днепр катит, катит, - промолвил он.
- Так, Днепр катит, а жизнь течет, течет, - подхватил Волчий Хвост. - Скажи,
княже, - спросил он вдруг, - а есть ли у тебя надежная опора?
- Опора князя - Гора, вы, - лукаво ответил Святополк.
- Мы не хотим иметь князем робичича, каков он, таковы и дети... Быть тебе
василевсом - сыну Ярополка и царевны. Но Гора хочет услышать и твое слово...
- Польский князь Болеслав даст мне в помощь лучшее свое войско, а буде надобь,
королю поможет германский император Генрих, таково мое слово.
- Ты договорился с ними твердо, княже?
- Болеслав мой тесть, ради славы Руси и моей все сделает.
- И ты, княже, нас не забудешь - без Горы ничего не сделаешь?
- Где вы, там и я - так Горе и скажи.
- Мы знаем, верим тебе, княже... Помни и о том, что днесь мы, православные
христиане, латинской церкви не хотим, молимся русскими словами.
- Папа римский благословит нас, церковь же и епископов будете иметь своих.
Анастас согласится, воевода?
- Подумаем, княже... Гляди, как вдруг потемнел Днепр. За окном были видны Днепр и
Десна, вдали мерцало несколько огней на горах киевских.
Воевода Волчий Хвост вернулся в Киев дней через десять и направился прямо в
терем Владимира. Он не узнал князя, за это время он как-то странно изменился;
отдавая земной поклон, воевода увидел острые скулы, совсем поседевшие усы и
длинный чуб и горящие, словно в лихорадке, глаза...
- Что привез, воевода?
- Его нет, княже. Искал Святополка во всех городах западней Киева, дошел до
самых украин нашей земли, однако никто нигде не видел ни его, ни дружины.
Желтым светом горели свечи. Владимир тревожным взглядом окидывал стены, иконы,
темные лики святых. За стеной терема было слышно завывание ветра.
3
А еще через несколько дней, ночью с левого берега Днепра примчался с дружиной
переяславский тысицкий Кучма и тотчас разбудил воеводу.
Рано утром Волчий Хвост с тысяцким явился к князю Владимиру.
- Страшные вести, княже! Вдоль Пела и Сулы появились печенеги. С ними идут еще
не виданные в нашем поле орды, земля дрожит под копытами коней...
Случись это раньше, как бывало не раз, князь Владимир, не колеблясь и не медля
ни минуты, велел бы седлать коней, под знаменем повел бы рать на печенегов и
разбил, разметал, рассеял бы их по широкому полю.
Ныне это был уже не тот князь Владимир: сомнения, колебания, отчаяние терзали
его, он боролся, но неумолимый страх, точно змея, вполз к нему в душу.
Владимир боялся прежде всего Горы - его окружали не те бояре и воеводы, на
которых он полагался раньше. Они вымогают у него то, что он не может дать, они
хотят властвовать над всей землей, чего Владимир не желает допустить.
Сыновья! Он любил их, надеялся, что они его поддержат. Покуда все они жили в
Киеве, на Горе - это была воистину единая сильная семья, он - глава рода,
старейшина княжьей семьи, они - покорные, послушные сыновья. И когда Владимир,
раздав сыновьям города и земли, посылал их на княжение, то надеялся, что семья
охватит и укрепит всю Русь.
Получилось не так. Сначала неясно, но чем далее, тем отчетливее князь Владимир
чувствовал, что, став князьями земель, сыновья отходят от него все дальше и
дальше, замечал, что они враждуют и между собой.
Была у князя Владимира дочь Предслава, походившая на свою мать, Рогнеду. Годы
текли за годами, Предслава созрела, возмужала, превратилась в красавицу, - такой
была Рогнеда в городе Полоцке, когда перед ней преклоняли ко-ленИ князья и
смелые викинги севера.
Знал Владимир еще одно: невзирая на боль, обиду, стараясь их позабыть, красавица
Предслава любила отца, жалела его, за всю свою жизнь не сказала злой речи - она
была такой же, как мать. Ее большая любовь умела все прощать...
Но за долгие годы Владимир не сказал ей ласкового слова, не позаботился о ее
судьбе, только раз, вернувшись из похода, привез ей зеленое монисто из
Тмутаракани.
Нет, не только сыновей не стало у Владимира, но и дочери. Встречая Предславу, он
опускал глаза и не глядя проходил мимо. Горе? Да, большое, но неизбежное,
непоправимое горе Владимира-князя.
И, уже чувствуя слабость, болезни, раздумывая о том неумолимом страшном часе,
после которого кончается все на свете, князь Владимир помышлял о том, кто после
него унаследует киевский стол, кто сможет закончить начатое им дело.
Так обдумывая и вспоминая все, что пришлось ему пережить, будучи сыном робы, он
решил, что сесть на княжеский стол должен тот, кто достоин короны василевеа в
глазах императоров Византии и Германии, не Ярослав и Мстислав -старшие сыновья,
а Борис - сын василиссы Анны. Вот почему Владимир после смерти Анны больше не
отпускал Бориса из Киева и держал при себе.
Услыхав о печенегах, князь позвал Бориса к себе.
- Сын мой, Борис, - начал Владимир, - ты моя надежда и радость, опора и
преемник! Днесь, когда я немощен и хотел бы видеть тебя возле себя, токмо на тя
полагаюсь. Но что делать - на Киев идут орды печенегов, уже, как докладывает
стража поля, они стоят на Пеле, Суде, по всему Сейму.
Вести рать мне, но кто останется в городе Киеве?! Боярству своему ныне не верю,
где-то кует против меня заговор Свя-тополк... Пойду на рать - чую смуту в городе
Киеве, боюсь за стол отца моего, чую измену и кровь... Потому решаю так... Я
останусь в городе Киеве, а тебя посылаю на печенегов. Воевода Волчий Хвост уже
готовит дружину, вместе с тобой идет переяславский тысяцкий Кучма, поезжай, ищи
и бей печенегов, я буду тебя ждать...
Бледный, без кровинки в лице стоял князь Борис перед князем Владимиром.
- Не тревожься, отче, - сказал он, - я стану во главе дружины, поведу ее на
печенегов, с победой вернусь и тем приумножу славу твою и киевского стола.
- Спасибо, сын! - ласково, от всего сердца промолвил князь Владимир. - Подойди,
хочу благословить тебя перед далекой дорогой...
Князь Борис склонил голову, отец благословил его и прижался щекой к его
белокурой голове.
Воевода Волчий Хвост быстро собрал дружину для князя Бориса, это были,
собственно, все воины, охранявшие Гору и город Киев. Вместе с Борисом ехал
тысяцкий Кучма, он отлично знал все дороги в поле за Днепром.
Снаряжая Кучму, который на Горе был гостем в его доме, Волчий Хвост наставлял:
- Ты поезжай, тысяцкий, с князем Борисом за Удай, Су-лу, Псел, подальше от
Киева.
- Поведу его до самого Донца, пусть гуляет князь.
- Заведи его подалее от Киева... Сейчас он тут не нужен.
Тысяцкий Кучма, невысокий, совсем лысый человек, засмеялся, показав три длинных
зуба на верхней челюсти и один, похожий на крюк, на нижней.
- Хотел бы я видеть, что делал бы Борис, кабы в самом деле увидел печенега.
Хворый, в чем только душа держится, хоть сейчас на икону!
- Вот такой ныне Владимир - одни глаза остались, а душа... нет, душа его уже
мертва...
Над Новгородом висели тяжелые, свинцовые тучи.
Невыносимо медленно, точно сквозь густое сито, светало. С неба моросил мелкий
дождь, переходивший порой в мокрые хлопья снега, вокруг - и на концах
новгородских, и над Ильменем - клубился туман.
Время от времени среди этой мокропогодицы доносился топот коней, стук колес по
деревянным мосткам, приглушенно звучали людские голоса.
Тихо было только на дворище Добрыни-любечанина. Впрочем, какое дворище? Накануне
тут высился терем, теснились клети, всякие службы, рядами стояли возы и сани,
ржали кони, ревел скот, а когда Добрынины петухи начинали поутру петь, их слышно
было за Ильмень-озером... А слуг, сколько было на дворище слуг у Добрыни! Большой
двор - много дела.
И вот ничего нет. Добрыня сидит на пне, поднимает то и дело голову, оглядывает
дворище, и стон вырывается из его груди.
Вид Добрыни страшен: с непокрытой головой, весь всклокоченный, в бороде и усах
солома, щепки, глаза вытаращены, на лбу ссадины, на правой щеке запекшаяся
кровь.
И не диво: было у Добрыни дворище - и вот ничего нет, от терема остались одни
головни да пепел, что присыпает теперь дождем, возы и сани изломаны, коней и
скота в конюшнях и хлевах нет, перепуганные куры и петухи разлетелись, удрал со
двора даже пес Баян... Нету ничего, ничего у Добрыни...
Он снова поднимает голову и долго, бессмысленно, тупо смотрит на мертвую Руту,
которая лежит перед ним с необычайно бледным лицом, закрытыми глазами, вытянув
вдоль тела руки...
- Рута, - говорит он. - Ведь ничего, ничего нет...
Да, теперь у него ничего нет, и его самого тоже нет. Вчера только - воевода,
посадник великого князя киевского в Новгороде, все ему кланялись, уважали, а
сегодня сидит Добрыня среди пожарища и разорения. Вон в тумане по мосткам
тарахтят колеса, слышны голоса, мимо распахнутых настежь ворот идут мужи
новгородские, но никто не только не кланяется, даже и не глядит на Добрыню... Что
же случилось, кто он ныне?
Добрыня поднимает голову и смотрит куда-то вперед, но ничего не видит, перед
глазами мелькают картины далекого прошлого, его душа, сердце, мозг разрываются
от напряжения, несказанной боли.
Вот, Добрыня, был ты когда-то внуком славного рода старейшины Анта, сыном
бедного любечанина Микулы, но не пожелал ты бороться ни за славу деда, ни за
лучшую долю бедняка отца, а пошел ты в город Киев строить собственную жизнь, а
коли помогут боги, обрести свою, собственную славу.
Впрочем, о славе в то время он, пожалуй, не помышлял. Где уж гоняться за славой
простому гридню, который, по велению князя, шел в широкое поле на смерть... Пей,
гри-день, веселись, сегодня жив, здоров, а завтра, кто знает, может, ворон
закаркает над тобой... Нет, не до славы было гридню Добрыне!
Оказалось, однако, что слава ходила совсем рядом, полюбился он княжичу
Святославу, и тот сделал его сотенным. Когда же княжич полюбил Малушу, то стал
ему Добрыня подлинным помощником и другом. Малуше, хоть она и родила от
Святослава сына, Владимира, не посчастливилось: сына отобрали, сама она где-то
затерялась в этом большом мире, а вот Добрыне повезло: друг-наперсник Святослава
стал воеводой, вуем юного Владимира, а там и посадником киевского князя в
Великом Новгороде.
Куда же ему податься теперь, куда?! Оставаться в Новгороде нельзя - вчера
новгородцы сожгли его дворище, а сегодня, чего доброго, погубят и душу.
Добиваться к Ярославу нечего и думать, и ранее князь был единодушен с
новгородцами, а сейчас тем паче поддержит только их; идти в Киев к князю
Владимиру - нет, и князь Владимир, и бояре, и воеводы его - вся Гора не примет
нищего, битого новгородского воеводу... И домой, в Любеч, все пути отрезаны, давно
отрекся он от деда своего, старейшины Анта, отца Микулы -нет, и в Любече его
никто не примет.
А уходить все равно надо. Прячась от людей, Добрыня отыскал на скале заступ,
выкопал в конце двора на склоне к Ильменю неглубокую яму, принес и опустил туда
мертвую Руту, прикрыл ее тело какой-то ветошью, зарыл и долго сидел у холмика
свежего зернистого песка.
Вечером Добрыня вышел со двора, теперь уж больше ему не принадлежавшего.
Прощаясь с тем местом, где он прожил столько лет, Добрыня долго ходил по
пожарищу в надежде что-нибудь найти и взять с собой. Но что было взять - люди и
огонь уничтожили все, что у него было.
Стоя среди пепелища, Добрыня вдруг увидел ржавый гвоздь-крутень, каким прибивают
двери и окна. Он поднял этот гвоздь и сунул в карман.
Когда Добрыня покинул свое дворище, уже стемнело. Впрочем, он этого и хотел, в
сумерках никто его не узнает. Глубоко надвинув на лоб шапку, подняв воротник, с
палкой в руках, он прокрался по своей улице над Волховом, вышел за город и
зашагал по дороге, которая вилась на юг.
Вдруг, услыхав позади шум, Добрыня остановился и с испугом обернулся. Взяв в
правую руку гвоздь-крутень, он смотрел на дорогу, по которой катилось что-то
черное. Однако пустить в ход гвоздь-крутень не пришлось - Добрыню догонял Баян.
Несказанно обрадовавшись, Добрыня присел на дороге, когда Баян лизнул его в
щеку, даже успокоился.
- Пес ты, и пес теперь я! - тяжко вздохнув, промолвил Добрыня. - Жизнь, вот что
делает жизнь. Пойдем вместе, Баян!
Обычно в это время в город Киев привозили по уставу дань от Мстислава из далекой
Тмутаракани, от Святослава из Выручая, от Всеволода, что сидел в червенских
городах, от Судислава из Пскова, а из Новгорода от Ярослава.
Однако ныне с княжьей данью было худо - гривны прислали в Киев лишь Святослав,
Всеволод и Судислав; Мстислав почему-то медлил, гонцы его в Киев еще не явились,
Муром и Ростов, не принявшие Бориса и Глеба, отмалчивались, город Туров тоже без
князя.
Хуже всего было с Новгородом. Княжьи тиуны и емцы, ездившие принимать дань,
вернулись на порожних лодиях с дурными вестями и хотели говорить только с
князем.
Тиунов привели в Людскую палату. Вскоре вошел и князь. Вид у него был
болезненный, целую неделю он пролежал, жалуясь на боли в сердце, и только
потому, что тиуны настаивали рассказать о своем путешествии князю, он встал и,
опираясь на посох, явился в палату...
- Что скажете? - спросил он тиунов, которые встретили его низкими поклонами.
Они молчали.
- Чего молчите? - раздражаясь, повысил голос князь.
- Не смеем и говорить, - ответил тиун княжьего двора Горен. - Невеселые вести мы
привезли, княже...
- Что? Уж не свионы?
- Нет, княже, хуже, князь Ярослав велел нам тебе передать, что отныне Новгород
платить дани не будет...
- Это сказал Ярослав, мой сын?
- Так, княже, Ярослав, твой сын...
Это был, видимо, самый тяжелый удар, обрушившийся ва князя Владимира. За
краткими и скупыми словами тиунов о дани он слышал более значительное, более
страшное.
Далекий Новгород! Там прошла вся юность князя Владимира, там он жил душа в душу
с боярами, воеводами, могучим новгородским вечем...
Родной Новгород! Ты поил и кормил сына Святослава Владимира и при его посредстве
утверждал единство с городом Киевом, а значит, и всей Русью...
Новгород, Новгород, ты поднялся, ударил в колокола, когда пришла весть об измене
князя Ярополка, стал под знамя Владимира, дабы идти на Киев, оборонять Русь, а
за тобой двинулись все полунощные земли.
Что же с тобой, Новгород, сталось, коли ты в сей тяжкий, может, самый тяжкий для
Руси час отрекся от города Киева, отказываешься давать ему дань, не хочешь
говорить с твоим питомцем Владимиром-князем?
Нет, не Новгород, всколыхнулась Русь, ее люди, князь Владимир объединил Русь, но
и вынянчил, вырастил силы, разрывающие ее в клочья...
После долгого молчания он промолвил:
- Требите пути, мостите мосты... Иду на Ярослава, сына своего...
Но что случилось с князем? Произнеся эти слова, он побледнел как полотно,
вздрогнул, схватился руками за грудь, из уст вырвался крик, хрипение, бояре,
стоявшие рядом, едва успели подхватить князя...
- Умер князь! - пронеслось по палате. - О, горе, горе русским людям! Умер князь!
Князь Владимир не умер. Несколько ночей и дней боролось его тело со смертью, он
лежал неподвижно, от страшной сердечной боли у него каменели, холодели руки и
ноги, временами князь терял сознание, однако жизнь на сей раз победила; в теле
князя нашлись еще силы, могучее сердце выдержало страшный удар. Через неделю он
сел, еще через неделю он встал и сделал несколько шагов, а там уж прошел по
терему...
И было еще одно, что заставляло его бороться за жизнь, победить болезнь, - князь
Владимир хотел жить во что бы то ни стало, он понимал, что в этот решающий час
не смеет уйти из жизни, князь хотел докончить им начатое... Жить, бороться,
побеждать и жить!
Оставив Гору, Владимир поселился в своем тереме Берестовом...
Что влекло его в этот терем, стоявший далеко за городом, на высокой круче над
Днепром, среди лесов, чащ, пущи?
Трудно разгадать порывы человеческой души. Еще трудней сказать, почему князь
Владимир в этот напряженный и решительный час бежит от мира и поселяется в
Берестовом. Может быть, он не хотел видеть суетной, изменчивой, коварной Горы;
может, не мог и боялся жить в тереме, где изведал столько горя, неправды, обид,
где в сенях на каменном полу запеклась навеки кровь Ярополка; может, здесь, под
охраной дружины, он хотел укрыться от Святополка; может, наконец, его, больного
и слабого, манили тишина и покой Берестового?...
Удивляет еще одно. В тихие светлицы Берестовского терема Владимир велит
перенести убранные много лет назад из Золотой палаты боевые доспехи древних
князей, и меч и щит отца своего Святослава, поцеловав, вешает на стену
опочивальни.
Владимир не сдается, он еще борется. От Берестового к городу и обратно мчатся
бесконечные гонцы, днем и ночью едут бояре и воеводы - князь следит, как
собирается воинство для рати с Ярославом, ему ведомо, где рыскает в поле князь
Борис, и, поскольку прошло много времени, а печенегов не было, князь велит
Борису возвращаться в Киев и нетерпеливо его ждет.
Видимо, князь слишком много трудился - в начале месяца червеня, спускаясь с
терема, он упал и два дня лежал без сознания, потом поднялся, но что-то
случилось с левой рукой - перестала слушаться, стала вялой, точно мертвой, да
еще каждый вечер бешено билось сердце, сводило ноги...
Стояла душная, грозовая ночь пятнадцатого червеня лета 1015-го, канун Перунова
дня. Весь день палил зной, стояла мертвая тишина, безветрие, нечем было дышать.
Вечером над Киевыми горами появилось белесоватое облако, оно повисло в небе и
сияло, отливалось, сверкало, точно золотая корона. Когда же солнце зашло за
Щекавицу, облако потемнело и быстро расползлось над горами, долиной, Днепром.
И все- таки было душно, тишина стала нестерпимой, казалось, достаточно высечь
огнивом искру, как все вспыхнет... И люди в самом деле боялись зажигать огни -в
такую сушь пожар испепелит деревянный город. Вскоре Гора, предградье, Подол
совсем потонули во мраке.
Однако если люди на земле остерегались огня, то искра эта, видимо, родилась в
небе среди высоких туч - и над Киевом уже поздно ночью разразилась гроза, молнии
раз за разом ударяли в землю, поднялся страшный грохот и треск, но с туч не
сорвалась ни одна капля, стояла такая же духота и сушь.
На ложе в Берестовом тереме лежал и слушал эту грозу князь Владимир. В его
просторной светлице тускло мерцали две свечи, в полутьме виднелись стол, стулья
возле него да широкое ложе.
Когда же за окном сверкала молния и ослепительный, зеленоватый свет наполнял
светлицу, на стене вырисовались щит и меч Святослава, в углу - суровый лик
Христа, из темноты показалось лицо князя Владимира, его тревожный, лихорадочный
взгляд, капельки пота на лбу, пересохшие губы и стиснутые в кулаки пальцы рук,
лежавших на одеяле.
Князь очень страдал - в груди его раз за разом, точно буря в небе, начинало
биться и нестерпимо болеть сердце, а когда его удары затихали, князю казалось,
что наступает последняя минута.
Но более всего болела душа князя. Чувствуя, что на него снова надвигается и,
может, сметет с земли на сей раз последняя волна, он упорно думал, старался
вспомнить, что же еще можно и нужно обязательно сделать...
- Воевода Волчий Хвост тут? - спросил он у дворян, которые тихо то входили, то
выходили из палаты.
- Тут, княже...
- Пусть войдет!
Воевода Волчий Хвост был, видимо, где-то близко, потому что тотчас остановился,
склонив голову, у княжьего ложа.
- Я тут, княже... Ты меня звал...
- Так, звал... Чего стоишь, сядь, воевода, и пусть все выйдут...
- Тут никого нет...
- Добро... слушай, воевода...
Волчий Хвост еще ниже склонился к князю.
- Воевода, - сказал Владимир. - Ты всю жизнь был мне верным слугою, и днесь
полагаюсь на тя...
- Мой княже! - только и сказал Волчий Хвост.
- Помнишь, - начал вспоминать князь Владимир, - как ходили мы на радимичей и
стояли над Пищаной. Тогда я послал тебя вперед, и побежали они, а я сказал:
радимичи от волчьего хвоста бегут...
- Ты послал меня вперед, но впереди шла слава Володи-мира-князя. Победил ты...
- Да разве только радимичи. - Князь Владимир немного успокоился, стал дышать
ровнее. - Помнишь, как ходили мы на вятичей, черных булгар?
- Велика твоя слава, княже Владимир, в тяжкую годину ты собрал и устроял Русь...
- Велика и твоя слава, - сказал в ответ на это Владимир, -зане в многотрудную
годину полагаюсь на тя...
- Говори, княже, все сделаю по твоему слову.
- Видишь меня, немощного, воевода, и уж не ведаю я, даст ли мне Бог еще пожить
или покличет к себе. Потому тревожусь за Русь: покуда живу, твердо стоит
киевский стол, не станет меня - чую вражду между землями и сыновьями... Скажу тебе
правду, воевода, не на всех сыновей полагаюсь, есть среди них лишь один, который
защитит честь и славу киевского стола, спасет Русь...
- О ком говоришь, княже?
- О сыне Борисе... Он будет первым после меня... Слышишь, воевода?
- Слышу, княже, и скажу: справедливо ты рассудил: Борис князь над князьями. Но
ты давно уже велел послать к нему гонцов, и я выполнил твой наказ, князь Борис
не сегодня-завтра будет в Киеве...
- Беспокоюсь я. Дни идут, а Бориса нет, повелеваю тебе, воевода: возьми дружину,
поезжай в поле, отыщи Бориса и верни его в Киев...
- Завтра выеду, княже...
- А о Святополке ничего не слыхать?
- Нет! Он, видимо, далеко, в Польше, да руки у него коротки...
- А Новгород молчит?
- Молчит... Этим летом лодии Ярослава Волока уже не пройдут.
- Ну, ступай! Поезжай в город, отдохни. Может, сейчас и я засну, воевода...
- Сделаю, как велишь. - Воевода поклонился. - Прощай, княже!
- Прощай, воевода! И поезжай, ищи князя Бориса...
Спал он или не спал? Князь проснулся, открыл глаза и увидел в раскрытых дверях
темные очертания человека.
- Кто там? - спросил Владимир.
- Епископ Анастас, княже...
- Зачем же ты пришел? Разве можно тебе, старику, ходить в такую непогодь?
- Я услышал, что тебе тяжко, вот и пришел...
- Ты прав, отче, в эту ночь мне почему-то так тяжко, как никогда... Иди, епископ,
посиди возле меня...
Епископ приблизился к ложу и опустился в низкое кресло.
- А почему тебе тяжко, княже? - ласково начал он.
- Не знаю, что и ответить.
- Скажи, как велит душа, и тебе легче станет...
Князь Владимир, глядя на огонек свечи, подумал и начал:
- Мне кажется, будто я долго, крепко спал и вдруг проснулся... Много, ох как много
минуло лет, однако днесь вижу старый, былой мир, отца своего Святослава, идолов
на горах, древние города и веси - все такое родное, близкое, но как далеко,
далеко все ныне... И вижу еще, отче, вот тут, за окном - новые города и веси, лик
Христа, новых людей. Кто это все содеял?
- Ты, княже Владимир, - василевс Руси.
- Боже, Боже! - вырвалось у Владимира. - Неужто же я все это содеял, уничтожил
старый закон и покон, насадил древо новой жизни?
- Ты, княже! - уверенно подтвердил Анастас.
- Так почему же мне страшно, очень страшно, отче?
Владимир умолк. Сверкнула молния, озаряя все за окном и в светлице, загремел
гром. Анастас увидел искаженное страхом лицо князя, широко раскрытые глаза,
седые усы, почерневший рот... Перекрестившись сам, он истово перекрестил и князя...
В наступившей полутьме епископ повел речь:
- Я внимательно все выслушал и хочу успокоить тебя, княже... К чему тревожить
сердце и душу? Ты сказал правду: был старый мир, закон и покон отцов твоих,
всему тому надлежало умереть, и оно умерло навек, княже... Ты сказал правду и о
том, что на смену старого мира пришел мир иной, новый, только напрасно ты
ужасаешься сему новому миру. Он должен был возникнуть, он существует. Верь мне,
грядущие люди помянут добрым словом тех, кто это сделал, а Бог уже благословил
их... Но в сем бренном житии нужно, чтобы кто-нибудь вел людей, и перст провидения
назначил тебя, княже, ты и токмо ты содеял то, что было угодно Господу, ныне ты
снискал любовь всех земель...
- Нет, епископ, жажду лишь правды, любви же не имал и не имаю.
- О какой любви ты глаголешь, княже?
Владимир задумался, видимо, колеблясь, открыть ли свои мысли епископу.
- Нет мира в землях, земли меня не слушают, послал туда сыновей, но нет у них
любви ко мне.
- Успокойся, княже, содеянное тобой даст плод позднее, наступит в землях мир,
сыновья твои еще подопрут тебя, денно и нощно о тебе молится церковь...
Епископ умолк.
- Ты недоговариваешь чего-то, Анастас?
- Я скажу об этом не теперь...
- А почему?
- Церковь и князь суть едины, каждому из них свое... Верь мне, аще учинишь
церковный закон, дашь церкви десятину со всех земель, позволишь чинить ей суд, -
мы с тобой все преодолеем, княже.
- Ты говорил уже мне об этом, епископ, не могу так сделать...
- Княже! Ты не мог сделать раньше, однако всему свой час... Кто же сделает это,
кроме тебя?
Владимир бросил испуганный взгляд на епископа... Почему Анастас так сказал, на что
он намекает - неужели скоро конец,смерть?
- Ты должен и будешь еще долго-долго жить, - словно угадывая его мысли, добавил
епископ, - о том молится и всегда будет молиться церковь. И мы с тобой, княже,
еще долго будем собирать десятину и чинить суд...
- Устав церковный с тобой? - сухо спросил Владимир.
- Бог велел мне взять его с собою...
- Дай сюда!
Епископ положил перед князем написанный на пергаменте церковный устав, и
Владимир, сев на ложе, долго читал написанные рукой Анастаса строки.
- ...дах десятину по всей земли Русской, от всякого княжья суда десятая векша, а
из торгу десятая неделя...
Княжья рука вздрогнула.
- Погоди, епископ... Ты пишешь: "и от домов на всякое лето десятину от всякого
стада, и от всякого живота..." Такая десятина?
Епископ ответил сурово и холодно:
- Десятина должна быть только такой, ибо церковь молится и за князя и за смерда...
- Страшно. Десятина со всей Руси на церковь... Ох, как страшно, - вырвалось у
князя.
- Так ну
...Закладка в соц.сетях
