Жанр: История
Рюриковичи 3. Владимир
...иких зверей, которые стаями бродили по лесам.
Сойдя с коня, князь Ярослав приблизился к саням, где стоял гроб, упал на колени
прямо в снег, воздел горе руки и со скорбью промолвил:
- О брат мой, Вышеслав, думал ли ты, едучи в полночные земли, вернуться на
отчизну в корсте, холодным трупом?!
Над снегами кружилась поземка, черная корста искрилась от инея, задубелые
хоругви звенели на ветру.
- Горе мне, горе, - причитал князь Ярослав, - аще встретил тебя не на коне
сидящего, а лежащего в гробу.
Хоругви склонялись до самой земли, ветер свистел сильней и сильней, снежное море
затягивало все окружающее.
- Прощай, брат! - слышались сквозь завывания ветра слова Ярослава. - И не сетуй
на меня, еду замещать тебя, как изгой, подобно тебе направляюсь во тьму
полунощную.
Дружинники сели на коней, по снегу заскрипели полозья, сани с корстой двинулись
дальше.
Долго, с непокрытой головой, с опущенными руками, стоял среди снегов князь
Ярослав, раздумывая о горькой участи брата своего Вышеслава.
В Новгород князь Ярослав прибыл без всяких почестей и славы. Так получилось,
наверно, потому, что его поезд промчался по льду Ильмень-озера вечером, а у
княжьего терема остановился поздно ночью, когда в Новгороде все спали.
Подняв на ноги сонную стражу, послы, ездившие в Киев, вместе с князем Ярославом
вошли в терем. Забегали дворяне, зажгли огни, в трапезной зазвенела посуда,
запахло жареным мясом.
В терем, запыхавшись, тотчас прибежали воеводы и бояре, а вместе с ними и
посадник Добрыня, выделявшийся своим нарядом, гривнами, цепями и важной осанкой.
После ужина мужи, воеводы и бояре удалились, но Добрыня остался - хотелось ему
поговорить с новым князем, да и кто-то должен был провести Ярослава в палаты.
Так они остались наедине на верху терема, в светлице, которая выходила окнами на
Волхов. У Добрыни с вечера болела печень, а теперь, выпив меду и поев, он
захмелел, отяжелел, его клонило ко сну. Ярослав же, ехавший из Киева больше
месяца и почти не сомкнувший глаз последние ночи, был совсем бодрый. Слегка
прихрамывая, он прошелся по палате, постоял у окна и обернулся к воеводе.
- Я, княже Ярослав, - начал Добрыня, - служил еще твоему деду, мир его праху,
князю Святославу, вуем был отцу твоему Владимиру, много лет сидел посадником в
Новгороде, был первым воеводой и боярином у князя Вышеслава.
Добрыня умолк, ожидая, что скажет Ярослав. Но Ярослав молча стоял у окна и
смотрел на темные очертания теремов, на заснеженный Волхов.
- И с христианством помог я князю Владимиру, - продолжал Добрыня, - немало обрел
врагов среди язычников, немало найдется их и поныне. Перуна к конскому хвосту
привязал и вверг в Волхов. Воеводы и бояре свое, а я человек княжий, токмо
князьям служил и повинен служить...
Князь Ярослав отвернулся наконец от окна и пристально посмотрел на воеводу
Добрыню. Тот даже вздрогнул - на него смотрело лицо юного Владимира: тот же лоб,
нос, рот, и что больше всего поразило его - князь новгородский Ярослав смотрел
на Добрыню глазами его сестры, Малуши.
- Много я слышал о тебе, воевода Добрыня! - сказал Ярослав. - Знаю, немало ты
сделал для земель полунощных.
- Верь мне, княже, - смущаясь и путаясь в словах, продолжал Добрыня, - ревностно
стану помогать и тебе, буду первым подругом, слугою.
Ярослав сел в кресло и опустил глаза.
- Слушай, Добрыня, - сухо промолвил он. - Мне еще в Киеве много о тебе говорили,
знаю, был ты верным слугою князей. Но слуги-воеводы мне не надобны, им след свои
дела вершить, мне и дворяне прислужат. А я со всеми мужами моими буду служить
людям полунощных земель...
Это были обидные для Добрыни слова, князь Ярослав отклонял его дружбу и службу -
его внук, этот юный хромой, стало быть, сговорился по дороге с послами-боярами,
а может, что еще хуже, - что-нибудь узнал о нем от отца своего Владимира?
- Так когда же велишь мне прийти? - только и нашелся что сказать Добрыня.
- Днесь, на рассвете, я велел собраться в Большой палате всем боярам, мужам,
воеводам... Приходи и ты.
- Но ведь скоро рассвет... Когда же ты будешь спать, княже?
- В сем городе, - резко бросил Ярослав, - я уже не хочу спать.
8
На князя Владимира падают и падают удары судьбы: смерть сына Изяслава в Полоцке,
измена Святополка в Ту-рове, утрата жены, которую он любил и которая любила его
больше всего на свете...
Владимир крепится, сносит эти удары, старается удержать скипетр василевса; радея
о покое и ладе в землях, он берет Туров под свою руку, в Полоцк посылает сына
Бряче-слава, а в Ростово-Суздальскую землю, где сидел раньше Ярослав, старшего
сына от царицы Анны Бориса, в Муром -ее второго сына Глеба, с ними, с согласия
епископа Анастаса, посылает епископов Феодора и Илариона.
Но коли всколыхнется хоть одна волна, трудно сдержать все море - до Полоцка
далеко, ходят слухи, будто неспокойно в тех землях, Туров совсем близко от
Киева, а в городе, как и по всей Туровской земле, полыхают пожары, идет татьба,
разбой, какие-то тайные отряды скрываются по лесам и чащам. •"
Хуже всего в Ростове и Муроме... Что приключилось с Ростово-Суздальской землей,
исправно платившей дань, когда там сидел Ярослав, посылавшей людей для войска,
покорявшейся Киеву? Князя Бориса земля отказывается принять. Не принимают и
епископа Феодора.
Ростову следует Муром - муромчане не пустили князя Глеба на свою землю, а над
епископом Иларионом еще и насмеялись, отрезали ему бороду, князь и епископ едва
спаслись от смерти, бежав в город Чернигов. А теперь шлют гонцов к Владимиру,
спрашивают, что делать.
Что делать? Легко сыновьям спрашивать, трудно ответить отцу-князю. Начинается
осень, дороги в поле непроходимы, куда ни глянешь - распутица...
Однако страшна не распутица в поле, князь Владимир спрашивает самого себя и не
знает, что делать. Шел он - и вдруг остановился, глядит, диву дается, что
содеял?...
Весной, когда вишни в приднепровских садах осыпало, точно снегом, цветами, в
месяце травене скончалась царица Анна. Она долго хворала, должно быть, еще с тех
пор, как приехала из Константинополя, только болезнь поначалу ничем себя не
выявляла: очень худосочна, думали все, уж больно нежна...
В последние годы Анна все худела, стала кашлять, и вот, пролежав целую зиму в
жару, весной, когда на Днепре тронулся лед, почувствовала себя совсем плохо.
К ней звали лучших врачей из Киева и других городов, но все они, поглядев на
высохшее тело царицы и услыхав ее страшный кашель, грустно покачивали головами.
"Сухота, - говорили они, - одна надежда на Бога". Священники же тоже ничем
помочь не могли, молились да велели уповать на Бога.
Бог не помог, царицы Анны не стало. Среди Десятинной церкви на невысоком помосте
стоял сделанный лучшими древоделами, окованный серебром гроб. Повсюду: в обоих
притворах, под сводами и в алтаре излучали яркий свет бесчисленные свечи,
лампады, паникадила, стояли пахучие весенние цветы. Над покойницей дьяконы
громко и неумолчно читали священные книги, на хорах время от времени звучали
заупокойные молитвы. Священники правили погребальную службу, на горнем месте
сидел епископ Анастас.
Десятинная церковь забита людьми до отказу, не протиснешься, - стоят внизу, в
притворах, в сенях, полно и наверху, побаивались даже, как бы не рухнули стены.
Стояли, конечно, не как попало, а с отбором, кто был поближе к живым князьям,
тому облегчался доступ к мертвой царице. У самого гроба князь Владимир с сыном
Борисом. По обе стороны, сразу же за ними, мужи лучшие и нарочитые, воеводы,
бояре, князья земель, которые находились в это время в Киеве, послы, гости.
Много было послов, гостей, всяких ромеев, которые при жизни не отходили от
царицы. В темных платнах, смуглые, с хищными глазами, они, точно вороны,
стерегли свою царицу и здесь, в церкви, одновременно наблюдая за русскими
людьми.
Стоя у гроба, князь Владимир долго смотрел на тело той, которая называлась его
женой, царицей Руси. Она лежала худая, высохшая, среди розовых, желтых и
сиреневых цветов виднелось лишь ее необычно бледное, обезображенное тенями
смерти лицо.
"Что делает смерть?! - подумал князь. - Неужеля это царица Анна?"
Потом он обвел взглядом церковь. Совсем близко от него недвижимо стоял Борис, а
кругом, в сверкающих золотом и серебром ризах, священнослужители, за ними мужи,
воеводы, бояре, совсем позади огнищане, тиуны, ябедьники, мечники, жены.
И почему- то князю Владимиру стало страшно, показалось, что он видит кошмарный
сон... Нет царицы Анны, но осталось то, что пришло с ней. Никогда Владимир не
будет таким, как когда-то, никогда не будет такою, как в минувшие времена, и
Русь...
Теперь возле князя Владимира не осталось никого из родных или близких, с кем он
мог бы поделиться радостями и печалями, посоветоваться, перекинуться, по крайней
мере, искренним словом.
Как и следовало ожидать, епископ Анастас оказался единственным человеком,
понимавшим горе, муки, отчаяние князя Владимира, и, надо сказать правду,
единственным, кто денно и нощно не отходил от него, неизменно внимательный,
искренний,близкий.
Они говорили о делах, о, как много было дел у князя Владимира, начинавшего
чувствовать старость, а с ней и болезни, - в эти годы каждый человек видит
далеко, хочет сделать многое, но может так мало, и от этого еще острее
переживает неудачи, отчетливей сознает свою немощь, болезненней воспринимает
обиды и не хочет, не может признать себя побежденным.
Епископ Анастас говорил с князем Владимиром про Русь, он видел много беспорядка
в городах и землях и потому советовал князю поменьше взваливать дел на себя и
побольше возлагать их на других.
Конечно, Анастас много говорил о священнослужителях, считал, что они должны
помогать Владимиру и князьям-сыновьям, дабы они управляли, а священники служили
им и судили людей.
Сетовал епископ и на то, что у многих священников нет ни дома, ни земли, что
живут они плохо, на одни подаяния.
- Ты, княже Владимир, хорошо поступил, - твердил епископ, - что отдал мне,
сиречь церкви Богородицы, десятую часть своих доходов, сам видишь, не себе беру,
все отдаю церкви... Почему же ты, княже, так не печешься о прочих епископах и
священниках, иже сидят в землях?... Положи церковный устав, дай повсюду церкви
десятину, а на духовенство возложи суд.
- Не могу брать десятины на церковь со всех земель, там суть свои князья... -
ответил князь. - И суд в землях должны чинить князья, для того их и послал.
Нет, несмотря на болезни, недомогания, князь Владимир все-таки не хочет уступить
церкви, думает управлять землями один...
Однако церковь делает свое дело, епископ Анастас не отходит от князя.
- Я хотел бы тебе поведать, княже, что в прошлую ночь священники нашей церкви
видели над могилой княгини Ольги знамение...
- Какое знамение, епископ?
- Выйдя из церкви, когда было уже совсем темно, священники увидели над могилой
княгини дивное сияние...
- Верно, кто-нибудь шел со светильником, - спокойно заметил князь.
- О нет, княже... Они сразу кинулись к могиле, но там никого не оказалось...
безлюдье, ночь.
- А сияние?
- Сияние поднялось и поплыло к небу...
Князь Владимир ничего не сказал - он спешил в Золотую палату на совет с боярами.
На том беседа с епископом о сиянии над могилой княгини Ольги и закончилась.
Но через несколько дней епископ снова завел речь о могиле Ольги, будто
священники видели опять сияние и слышали в небе голоса.
Надвигался вечер. На столе горела свеча. Князь Владимир смотрел на епископа
широко раскрытыми глазами, в них сквозила тревога, пожалуй, даже и страх.
- Скажи, епископ, что это?
Анастас выдержал его взгляд и ответил:
- В Византии и прочих землях суть множество святых... Аще умирает благочестивый и
над его могилой Господь являет знамение и творит чудеса, значит, Бог указывает
еще на одного святого. На горе Афон, где я учился и принимал постриг, мощи всех
монахов спустя три года после их смерти выкапывают, кладут в кимитирий и ждут.
Аще божественному провидению угодно прославить добродетельного, оно являет со
временем на них чудеса.
- Значит, княгиня Ольга... - начал было князь и не кончил.
Епископ продолжал:
- - Коль скоро есть святые в Риме, в Византии и прочих землях, то должны быть и
на Руси: они украшение церкви, гордость державы, наши заступники на небесах.
Князю Владимиру стало страшно - с юных лет он помнил свою бабку Ольгу, сердитую,
черствую, знал от отца своего о ней всю правду. Это Ольга разлучила отца с его
возлюбленной Малушей, отняла у матери ребенка, а у него, Владимира, мать, многие
люди до сих пор еще вспоминают о ней как о жестокой, бессердечной княгине.
Епископ Анастас словно угадывал мысли князя. Впрочем, он знал, что делает, он
целил в душу Владимира.
- На земле все люди как люди, но княгиня Ольга была первой на Руси христианкой.
Она стоит наравне с апостолами, она - святая, княже Владимир, для Руси, для
нашего дела это нужно.
И епископ добился своего - вскоре темной ночью гридни окружили Воздыхальницу,
раскопали могилу княгини Ольги, епископ со священниками раскрыли корсту, вынули
кости, отнесли их в Десятинную церковь, в уже приготовленную серебряную раку.
- Богу угодно прославить княгиню Ольгу - мощи ее нетленны, - сказал Анастас.
После службы над ракой с мощами Ольги князь Владимир, шагая рядом с епископом
Анастасом на Гору, долго молчал, а потом, остановившись, промолвил:
- Я бы хотел... одного бы я хотел на склоне лет, отче...
- Чего же? Скажи прямо, княже.
- Аще умру, дабы никто не видал, где похоронено мое тело.
- Зачем так говоришь, княже?
- Боюсь смерти, - пересохшими губами прошептал Владимир.
- А бессмертие?! Есть же бессмертие, княже Владимир, - ответил Анастас, но и в
его голосе звучал страх.
Владимир смотрел на небо, висевшее над серыми стенами Горы, и молчал.
Спустя недолгое время епископ Анастас завел разговор о сыне Владимира Изяславе,
умершем, будучи князем в Полоцке, и о сыне Изяслава Всеславе, который через год
последовал за отцом.
Идут вести от епископа Стефана из города Полоцка: над могилами Изяслава и
Всеслава творятся чудеса, Бог являет знамение.
- И они святые? - поглядев исподлобья на епископа, спросил Владимир.
- Кого Господь захочет, того и прославит, чем больше на Руси святых, княже, тем
лучше...
Летописец пишет:
"Лета 6615 [19] перенесены Изяслав и Всеслав в город Киев, в святую Богородицу..."
Не отставала от церкви и Гора: слава князя - ее слава, честь Владимиру - честь и
Горе.
В Золотой палате вспоминают давние походы, когда отбивали червенские города.
- Княже Владимир, - поднимаясь, говорят мужи нарочитые, прибывшие из города
Волыни, - служим мы тебе верно, до самой смерти, пусть же ведают о том дети наши
и внуки... Просим назвать город Волынь Владимиром.
Глубоко в кресле своих отцов сидит, опираясь на поручни, князь, угрюмо смотрит
на воевод, бояр, мужей. Теперь у него всегда хмурый вид, недоверие и хищный
блеск в глазах.
- Быть Волыни-городу Владимиром... - звучат крики в палате.
Почему же так грустно, так тоскливо и больно Владимиру-князю?
И не день, не месяц, идут годы, все, кажется, стало на место, старое сгинуло,
новое торжествует - отчего же печалиться Владимиру?
Пережитого вытравить из души невозможно. Если задуматься, вспомнить - сколько
там несправедливостей, обид, горя. И все-таки, как ни больно, а Владимир со
сладко щемящей печалью вспоминает все эти минувшие годы - вечера далекой юности
в отчем тереме, как ходил на Перуново требище, как слушал колядки или как в ночь
на Купала, одевшись в обычное платно, спускался к Почайне и прыгал через костры...
Новгород - а разве там не было радостей у князя Владимира, - он твердо сидел на
столе в землях полунощных, мечтал о далеком Киеве, отце, матери, садах над
Днепром!
И так во всем - прошлое отступило, его уже не было, но оно жило в душе старого
князя Владимира, будило воспоминания, мечты.
Поздним вечером князь Владимир стоит на крыльце терема. Только что кончилась
вечерня в Десятинной церкви, до рассвета там будет еще одна служба - завтра
Рождество, новый праздник на Горе, князь будет веселиться вместе со всеми
боярами и воеводами.
Но что это? У ворот Горы слышен топот множества ног, вот из-за стены выплывают
десятки факелов, в морозной ночной тишине звенят оживленные голоса.
Когда не было начала света, Не было земли и неба, Земли и неба, а только море, А
среди моря да два дубочка...
Князь Владимир вспомнил песню... Эта ночь, ночь рождения Христа, была когда-то
ночью Корочуна. В самую длинную на земле ночь люди хотели прийти на помощь
доброму богу, спасти, вызволить из небесных сводов доброе, теплое Солнце...
И тогда, чтобы не узнали и не покарали злые боги, женщины надевали одежды
мужчин, а мужи женские платна, закрывали лица скуратами и лаврами, собирались
большими толпами на Горе вокруг Перуна, бряцали мечами о щиты, стучали копьями,
свистели в дудки, в свирели, кричали, зажигали и пускали по снегу обвязанное
соломой и облитое смолою колесо.
А потом люди, победившие злых богов, шли к княжьему терему и запевали колядку.
...Там сели, упали два голубочка, Два голубочка на два дубочка, Стали совет
держать, Совет держать и ворковать, Как нам мир основать... -звучало все ближе и
ближе.
- Несите меды, ол и орехи! - велит князь Владимир. Вот песня звучит у самого
крыльца, пылающие головни освещают скураты и лавры. Взволнованный князь Владимир
стоит на крыльце, угощает, благодарит колядующих. На Горе звенит, гремит
песня:
Добрый вечер, славный княже, Щедрый вечер, добрый вечер, Добрым людям на
здоровье...
Из далекого прошлого всплывали добрые, приятные, радостные воспоминания.
Князю Владимиру пришлось потом выслушивать нарекания епископа Анастаса. Владыка
был возмущен и сердит.
- Не ведаю, где живу, - говорил он князю Владимиру, завтракая с ним в тереме
после заутрени. - Мы, княже, много содеяли, дабы русские люди стали христианами,
соблюдали не языческие, а православные законы...
- Да разве не стала ныне Русь христианской? - искренне удивился князь Владимир.
- Где же христианство, ежели в Киеве и повсюду множество людей молится не в
церкви, а у реки, в рощах, дубравах.
- Важно, - ответил Владимир, - не где, а кому молятся. Люди Руси днесь молятся
Христу.
- Но они прыгают через костры в ночь языческого Купала?!
- Ныне это ночь не Купала, а Иоанна Крестителя, -улыбнувшись, заметил Владимир.
- И в Сварога они верят...
- Не в Сварога, а в Илью, ведь мы же сами с тобой, епископ, договорились.
- А бог Волос?
- Бога Волоса больше нет, стадам покровительствует ныне святой Власий.
- А эти колядки на Рождество Христово? Два голубочка на двух дубочках
советуются, как им мир основать?!
Князь Владимир, повернувшись внезапно к епископу, спросил:
- Тогда скажи, отче, кто же основал мир?
- Как кто? Токмо Бог, единый в трех лицах: Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой.
Опершись руками на стол, князь Владимир задумался.
- Вчера вечером, - тихо промолвил он, - я слушал эти колядки. Хорошо пели, душа
радовалась... "Когда не было начала света..." А что же тут такого, епископ? И два
дубочка, да еще синее море, ах, до чего хорошо, епископ.
Глядя на серебристыми узорами расписанные морозом окна, князь Владимир шептал
слова колядки:
Спустимся на дно моря, Принесем оттуда мелкого песку, Мелкого песку, синего
камня, Из мелкого песка - черная землица, Студеная водица, зеленая травица, Из
синего камня - высокое небо.
Увидев, что епископ хватается за голову, он закончил: - Не пугайся, отче! Верю,
как велит сердце. Такова она, Русь, таковы все ее люди. Будем вкушати!...
Ключница Амма, совсем уже старенькая, согнувшаяся, подала кутью и узвар,
приготовила сыту - это была древняя, как мир, еда пращуров дома и всех живых,
ныне сущих. Епископ Анастас, не зная этого, наелся до отвала.
Князь Владимир пожалел Святополка, не покарал его за измену отечеству в надежде,
что тот образумится, искупит свой грех.
Но есть грехи, которых нельзя искупить, кто предал отечество - никогда уже не
будет его верным сыном, кто проклял отца - станет вовек окаянным...
Святополк жил за воротами Горы, в тереме, когда-то построенном княгиней Ольгой,
с женой Мариной и многочисленной дворней, прибывшей вслед за ним из Турова.
Не было с ним лишь епископа Рейнберна: заядлый католик, вернейший, казалось бы,
слуга римского папы, когда воеводы Горы стали пытать водой и железом, отступился
первым, первым рассказал всю правду о измене Святополка, отрекся от него и
поклялся, если удастся вырваться, никогда на Русь не соваться.
Но не пришлось - слишком преклонный возраст был у епископа калобрезского
Рейнберна, благовестника папы, слишком поздно, с крестом в руках, взялся епископ
за оружие, - так в киевском порубе он и умер, ночью высохшее тело чужестранца
киевляне положили на сани, вывезли далеко за город и закопали в глухом буераке.
Князь Владимир часто справлялся, что делает Свято-полк, но позволить ему жить
рядом, на Горе, не мог - трудно было бы сыну Юлии, еще трудней - ему самому; не
веря Святополку, князь не мог позволить ему и выехать из Киева; Владимир
надеялся, что спустя какое-то время Свято-полк придет к нему.
Этого не случилось. Как-то утром, когда князь Владимир, рано поднявшись,
спустился в сени и с несколькими воеводами и боярами направлялся в трапезную
завтракать, воевода Волчий Хвост, шагая рядом, прошептал:
- Недобрые вести, княже!
- Говори!
- Из Ольгиного герема убежал князь Святополк.
- Может, на ловы поехал, в поле?
- По твоему наказу я внимательно следил за князем, три дня искал его в лесу и в
поле и наконец узнал, что он с небольшой дружиной ночью тайно выехал в Белгород
и далее по Червенскому гостинцу.
- Но ведь это путь в Польшу?
- Так, княже!
- А жена его, Марина?
- И ее нету...
Воеводы и бояре уже дошли до конца переходов и ждали князя у двери трапезной.
Князь Владимир понял, что произошло, - Святополк изменил ему еще раз, теперь уже
окончательно, до смерти.
- Повелеваю, - зашептал Владимир, - взять большую дружину, гнаться за
Святополком, искать его повсюду...
- А коли поймаем? - Воевода Волчий Хвост стоял перед князем и глядел ему прямо в
глаза в ожидании сурового ответа.
- Тогда, в поруб... навеки!
- Добро, княже, - ответил воевода, поклонился и вышел через сени во двор
выполнять веление князя: сразу же собрать дружину и мчаться на запад, ловить
князя Святополка.
В тот же день воевода Волчий Хвост с дружиной выехал в Белгород, заночевав там,
поутру велел своему сотенному Круче ехать с дружиной в город Владимир, где у
воеводы был свой двор, передать огнищанину Паську грамоту, потом вернуться в
Белгород и ждать его наказа.
Сотенный Круча, правая рука воеводы, повел дружину на запад. На Червенском
гостинце долго курилось желтое облачко пыли, поднимаемое копытами коней, наконец
оно исчезло, словно растаяло в голубой дымке.
Тогда воевода Волчий Хвост, оставшись один далеко от стен Белгорода, повернул
коня направо, помчался по широкой долине Ирпеня и скоро углубился в густой,
вековой лес, тянувшийся до самого Днепра.
К вечеру он очутился в Вышгороде, древней крепости. Встарь она принимала
вражеские удары с севера, а ныне заросла лопухами да бурьяном и стояла, точно
черное пугало, над Днепром, не слыша человеческого голоса.
Но что это? Едва лишь воевода Волчий Хвост приблизился к Вышгороду, как на
стенах крепости появилось несколько воинов, приглядевшись, они окликнули
воеводу, отперли и снова заперли за ним ворота.
Волчий Хвост ужинал наедине со Святополком в палате, которая выходила к
Днепру, - здесь когда-то жили несколько дней Рогнеда и князь Владимир.
В палате никого не было - до того, как туда вошли Волчий Хвост и Святополк,
дворяне накрыли на стол и удалились, они, видимо, и не знали, для кого готовили
ужин.
- Говоришь, ищет меня Владимир? - спросил Святополк.
- Повсюду ищет, послал во все концы, велел, ежели поймаем, бросить в поруб
навеки.
- Что ж, - Святополк засмеялся, - я в вашей боярской власти...
- Не шути, княже, - сказал Волчий Хвост. - Не за тем сюда ехал.
Усевшись за стол, они выпили.
- Не хотели мы когда-то принимать робичича, - очень тихо, но явно сдерживаясь,
начал Волчий Хвост, - кровь проливали под знаменем твоего отца. Погиб Ярополк,
служили Владимиру, думали, примет христианство, будет полным владетелем всей
Руси, а подле него станем мы...
- А разве он не свершил сего? Выпей, Волчий Хвост!
- Выпил и выпью, но не пьян я, говорю то, что хочет Гора... Владимир делал все как
надо, крестился сам, крестил Русь, взял у императоров корону, василевсом был наш
князь.
- Слушай, Волчий Хвост, он и днесь василевс.
- Нет, - сразу же возразил воевода. - Он был сильным, могучим, истинным
василевсом, но обессилел, заколебался, ныне он уже не тот, что раньше.
- Говори правду, воевода!
- А что мне таиться? - зло бросил Волчий Хвост. - Размахнулся Владимир широко,
изо всей мочи, повалил старое дерево, только гул пошел... Едина Русь, василевс, а
возле него мы, церковь... Однако нас он не спросил, не посоветовался, а роздал
земли сыновьям, землям дал волю и право, только про нас, про Гору, забыл...
Прищурившись, Святополк пристально смотрел на опьяневшего воеводу - сам он был
трезв и о чем-то думал.
- И сыновья его уже закопошились. Ярослав, как нам ведомо, едет к свионам,
намеревается идти против Киева, Мстислав Тмутараканский - Владимир и этого не
знает - собирает рать, Ростов и Муром выгнали его сыновей, Туровская земля без
князя... Что поделаешь, дал волю землям, вот василевса и нет, нет единой земли...
- Но у Владимира, - возразил Святополк, - есть дружина, он может созвать земское
войско.
- Что дружина и земское войско? - сказал Волчий Хвост. -Мы его дружина и войско,
мы были его мечом и крестом... Однако днесь... бороться со всеми его сыновьями? Нет,
не хотим и не можем.
- Византия! - выкрикнул одно только слово Святополк. Волчий Хвост захохотал во
все горло.
- Византия... Ох-хо-хо! Ха-х
...Закладка в соц.сетях
