Жанр: История
Рюриковичи 3. Владимир
...тас, не токмо епископ, но зришь дале, нежели бояре.
- Что я! - Анастас улыбнулся. - Наставник твой, пастырь овец...
Так, договорившись, они послали в Смоленск Мануила, в Волынь - Стефана; не
только в Киеве церковь подпирала Гору, епископы и священники становились теперь
рядом с князьями и в землях.
Сыновья выезжали в земли, Владимиру хотелось, чтобы они поскорее отправлялись и
брались там за дело, впрочем,, они с радостью покидали Киев; пусть любой город,
любая земля, лишь бы не Гора, не Киев, не отец и не мачеха Анна.
В скором времени в Киев прибыли послы польского князя Болеслава. Князь Владимир
встретил их как друзей. Три дня на Горе шел пир, князь Владимир вместе с князем
ту-ровским Святополком принимали гостей, перевары с медом, олом стояли на концах
нового города и на Подоле, веселился весь Киев.
Потом Владимир отправил своих послов, а вместе с ними и Святополка в Гнезно,
Болеслав, узнав, как принимали его послов в Киеве, захотел принять русов в
Гнезно еще лучше.
Конечно, князю Святополку представилась возможность встретиться с княжной
Мариной, необычайной красоты девушкой. Невысокая, но стройная, русая, с дивными
голубыми глазами, певучим голосом, холеная, нежная, Марина приглянулась
Святополку. Прошло немного дней, и он признался ей в любви; княжна Марина
ответила тем же, нежной, хрупкой девушке пришелся по сердцу грубоватый и
простоватый, но сильный, могучий туровский князь.
Свадьбу справили в Гнезно. Никого не беспокоило, что князь Святополк не католик.
Из Гнезно, не заезжая в Киев, князь Святополк направился прямо в Туров. Вместе с
ним ехала его жена Марина с большой свитой, дружиной, с множеством священников и
духовником.
Духовник был рад, что Святополк не заезжает в Киев - там его хорошо знали. Это
он приезжал когда-то к князю Ярополку в качестве благовестника римского папы, а
позднее к князю Владимиру как посланец князя Мешко.
Епископ калобрезский Рейнберн - это был он - ехал сейчас на правах духовного
наставника княгини Марины, не отходил от нее ни на шаг, заботился о ней и
всячески старался сблизиться со Святополком, проводя долгие вечера в гостиницах
на Червенской дороге с молодыми, рассказывая князю всякую всячину либо чтонибудь
у него выспрашивая.
Маринин духовник, епископ Рейнберн, выполнял наказ римского папы - сейчас перед
ним открывалась широкая дорога на Русь.
6
Известие о том, что в Новгород едет сын Владимира Вы-шеслав, ошеломило и весьма
взволновало посадника Доб-рыню.
С тех пор как Владимир уехал из Новгорода и после окончания сечи с Ярополком
стал киевским князем, а потом и великим князем Руси, Добрыне и в голову не
приходило, что в Новгороде может быть и будет когда-нибудь свой, новгородский
князь.
Зачем Новгороду князь, если в Киеве сидит Владимир, а в землях за Волховом - его
посадник Добрыня? Он ревностно служит киевскому князю, держит в покорности
северные земли, как пес, стережет украины Руси, собирает и посылает в Киев
большую дань: две тысячи гривен за лето да еще и шкуры, мед, воск, горючий
камень, рыбий зуб. Что же задумал князь Владимир, зачем посылает в Новгород
сына?
"Может, - думал Добрыня, - это дело рук киевского боярства, ведь оно никогда не
любило и не полюбит его, брата рабыни Малуши: а может, козни новгородских бояр,
которым вольготнее сидеть и властвовать под знаменем своего князя, нежели под
десницей посадника?"
Однако Добрыня отогнал эти мысли, - что киевскому боярству Новгород, им,
конечно, спокойней держать послушного посадника, чем одного князя; с
новгородскими боярами и воеводами Добрыня был суров, неумолим, но и они сами
такие же суровые и неумолимые к другим. Однако то, что дает Добрыня, им не
получить от князя. Нет, когда-то они просили у Святослава сына князем, под
знаменем Владимира добыли честь, славу, богатство, но они не станут рубить сук,
на котором сидят, не попросят у Владимира сына...
От Руты не укрылось, что Добрыня худеет, стал плохо спать.
- Что с тобой, муж мой? - спросила она как-то ночью, увидав, что Добрыня после
долгого ворочанья с боку на бок сел на кровати и выпил полный кухоль квасу. -
Может, у тебя что-нибудь болит, печень или опять поясница?
- Нет, ничего не болит, - ответил Добрыня, и в полумраке Рута увидела его
всклокоченные волосы и большие, испуганно глядевшие глаза. - Вот лежу, не
спится.
- А почему? - Рута села рядом и опустила руку на его шершавую морщинистую шею.
- Сын Владимира Вышеслав едет сюда князем. Не знаю, зачем киевскому князю
посылать его сюда, не ведаю и того, как мне с ним держаться.
- А ты не думай об этом, - спокойно сказала Рута. - В Новгороде ты свой, первый
боярин, у тебя вся сила, а князь, куда ему без тебя податься? Без тебя и князем
не будет!
Рута говорила правду, Вышеслав или какой иной сын Владимира, что они без него?!
И все-таки на душе было тоскливо, как-то пусто, Рута напомнила, и он вдруг
почувствовал, как его и в самом деле мучит печень, ноет поясница. Нет, не тот
нынче Добрыня, каким был когда-то. Уже подкралась к нему и начинает одолевать
неумолимая старость. И Добрыню в этот поздний ночной час обуяла несказанная
тоска о далеком безвозвратном прошлом, и в полумраке терема над Волховом
почувствовал он себя таким одиноким.
- Дай мне кусочек мела, - сказал он, - и в самом деле мучит печень.
Рута встала с постели, достала из кади кусочек мела и нал-ила из бочки кухоль
квасу. Добрыня разгрыз мел и запил.
- Кажись, полегчало, - промолвил он. - Погоди-ка, Рута, слыхать, ударила
стража?! Так и есть, пора вставать.
В углу Рута раздула жар, зажгла свечу.
Едва лишь вскрылись Волхов и Ловать, в Новгород прибыл князь Вышеслав.
Уведомленные гонцами заранее, князя Вышеслава встречали далеко на Ильмень-озере
на десяти учанах посадник Добрыня с воеводами Спиркою, Векшою, Михалом и
Тудором, боярами Чудином и Волдуем.
Внимательно ко всем приглядываясь, Добрыня заметил, что известие о приезде князя
Вышеслава всех их очень обрадовало, они нетерпеливо ждали его и готовились
встретить достойно и сердечно.
Никто не попрекал Добрыню, не избегал его, бояре и воеводы вспоминали времена,
когда в Новгороде сидел князь Владимир, а они служили ему, радовались, что
теперь он вспомнил о них и посылает князем своего сына.
- Будем служить Вышеславу, - говорили они прямо, - а ты, Добрыня, клади мосты
между ним и нами...
Встречавшие приветствовали князя на широком плесе, где даже не видать было
берегов; Добрыня, в шубе, в соболиной высокой шапке, с двумя гривнами на шее и
золотой цепью через всю грудь, со всей прямотой и от всего сердца обнял и
поцеловал Вышеслава.
- Тебе кланяется и просит пожаловать Великий Новгород и северные земли, - громко
промолвил он.
Так они поплыли в Новгород - впереди остроносые уча-ны, за ними шесть длинных
киевских насадов, а на одном из них, под знаменем отца, князя Владимира, князь
Вышеслав.
Весь тот день Добрыня находился с Вышеславом, и на обеде в Большой палате
детинца, где бояре и воеводы присягали новому князю, и в покоях, где отныне
должен был жить Вышеслав.
Дело было уже под вечер. Добрыня на краткое время остался с князем. Вышеслав
устал, хотел отдохнуть после трудной далекой дороги, но Добрыня не покидал его.
Они сидели наедине в палате на верху терема, окна которого выходили на Волхов.
Князь Вышеслав снял опашень, корзно и остался в одном черном платне, туго
стягивающем тонкий стан, острые плечи, узкую грудь. И лицо Вышесла-ва было под
стать телу, бледное, изможденное, с темными впадинами вокруг больших сероголубых
глаз.
- Посылаючи меня сюда, - начал Вышеслав, - отец говорил, что во всех начинаниях
ты, воевода Добрыня, будешь моим помощником и другом.
- Рад служить тебе, княже Вышеслав, полагайся на меня, подобно отцу своему...
Днесь уже поздно, пора тебе на покой.
- Ты живешь близко? Я останусь в этих покоях один? -спросил с тревогой Вышеслав.
- Я живу недалече, - Добрыня усмехнулся, - вон там, над Волховом... А в тереме ты
не один, внизу, в сенях, живут дворяне, покличешь - все для тебя сделают. День и
ночь стоит стража. А я приду на рассвете, буду все время с тобой.
- Добро, воевода! Вижу, ты тоже утомился. Доброй ночи!
- Доброй ночи и тебе, княже!... Спи спокойно... Поклонившись Вышеславу, Добрыня,
пятясь, покинул хоромы. Вернувшись домой в хорошем настроении, Добрыня велел
Руте подать ужин и налить меду.
- Ну, как князь Вышеслав? - спросила она. Добрыня выпил поначалу кухоль меду,
закусил куском вяленого вепря и лишь потом ответил:
- Князь Вышеслав юн и тщедушен. Не в отца пошел, о нет! Трудно ему тут будет, на
севере. Нет, по глазам вижу, не жилец в Новгороде князь Вышеслав, не выдержит...
- И тебе совсем нечего бояться его? - полюбопытствовала Рута.
- Бояться его? Ха-ха-ха! - даже расхохотался Добрыня. - Да разве медведь боится
какого-нибудь зайчишку?...
Поздняя ночь. Объяты сном Новгород, терема над Волховом, княжий терем, все
концы, спят люди... Не спит лишь князь Вышеслав, он ходит по пустынному покою,
останавливается время от времени у окна и смотрит на темный Волхов, на черное
небо, в котором горят новые, незнакомые ему звезды.
Но что это? На бледном лице князя сверкнули слезы. Склонившись к подоконнику,
плачет, плачет князь Вышеслав.
...Смерд Давило спасался. Миновав болота на Оболони, он побежал по ивняку вдоль
Днепра, потом, свернув в лесную чащу, забился в кусты и сел, тяжело дыша,
передохнуть...
"Они меня не найдут, не возьмут", - думал Давило.
Кругом густой лес, стены кустов, бурелом, никто не пробьется в эти дебри, а если
и пробьется, будет уже поздно; вверху, в прорезях между ветвями, синеет небо,
отливают золотом кромки облачков, уже вечереет, скоро ночь, когда она кончится,
Давило будет далеко за Вышгородом.
Нет, нет, его теперь не поймают, там на болотах и в ивняке вдоль Днепра он
слышал позади, совсем близко, шаги, голоса, но в чаще голоса стали удаляться и
мало-помалу затихли совсем, не слыхать их сейчас, тихо, как тихо в дебрях.
Свобода! Да, загнанный в кусты, преследуемый, Давило чувствовал себя здесь
свободным - он спасется, убежит, поблуждает вдоль Днепра, в лесах, в поле. Потом
еще долго, наверное, будет опасаться людей, избегать их, и все-таки это свобода,
никто не свяжет ему руки, которые так много поработали и могут еще работать.
Пройдет время, все забудется, он вернется к людям, может быть, даже прокрадется
в Киев, заберет жену и детей, пойдет с ними куда глаза глядят в поле, выкопает
там землянку, возделает клочок земли. Прячась, как зверь, но будет жить,
свобода, она казалась такой близкой, вот темнеет уже небо, скоро ночь...
И в этот последний перед заходом солнца час смерд Давило вспомнил так много,
почти всю свою жизнь.
Память воскресила далекое время, еще при княжении Ольги, когда у него был
небольшой клочок земли да хижина за Перевесищем.
Тогда Давило проклинал ту чахлую землю с вечным недородом, проклинал хижину, в
которой нечего было поставить на огнище, в которой он, жена и дети спали
вповалку на твердой холодной земле.
Сейчас он вспоминал тот жалкий клочок как священную землю, а убогая хижина отца
казалась ему теремом. После вокняжения Ярополка двор забрали, хижину разрушили,
а его самого с семьей прогнали в пески, за Оболонь.
Давило не сдавался, он верил, что это минует, шли слухи, будто на Ярополка идет
брат его Владимир, он, сын рабыни, защитит старые законы и обычаи.
Потому Давило, а с ним вместе много людей, которых обидел Ярополк и его бояре да
воеводы, взяв в руки мечи и колья, били в спину воинов Ярополка, когда те бежали
из Киева, радостно встречали Владимира, возлагая на него все надежды.
Почему же Давило теперь бежит в леса и трущобы, кого ему бояться в городе Киеве,
где князем сидит сын рабыни, великий князь Владимир?
Тщетно надеялся Давило, что ему и таким, как он, убогим людям станет жить лучше
при князе Владимире, напрасно смерд столько боролся, верил в князя.
Оболонь, куда прогнал Давилу князь Ярополк, стала для смерда погибелью, клочок
песка, где он выкопал землянку, уж ничего не давал. Взял Давило у подольского
купца Бо-жедома купу, из года в год он трудился и никак не мог выплатить купу, а
прирост на нее шел, Божедом мог сделать смерда обельным холопом.
Так страдал не один Давило. В своей усадьбе на песке не родит ничего, захочет
купец или боярин - даст работу, не захочет - грызи корни, ешь давленину, а на
заработок едва прокормишься, дома же голодная жена, дети, кругом смерть!
Они стали христианами: на землю надежд не возлагали, царь земной Владимир, его
бояре и воеводы не только ничего не давали, а, напротив, только брали и брали,
может, хоть царь небесный смилуется над ними...
Однако не помог и Христос, в лютой ненависти шли они на кладбища, валили там
кресты, голод делал свое дело - и они ночью тайком стали подкрадываться к лавкам
купцов на Подоле. Так Давило попал и во двор Божедома, а когда тот со стражей
застал их за грабежом, смерд убил купца.
Даже страшно все это вспоминать, представлять - безумна рука, занесшая топор,
налита ненавистью и злобой, но разве ее остановишь, встретив с глазу на глаз
врага?!
Ночь! Хоть бы скорее ночь - смерд Давило теперь голо-вник и тать. Он не может
пойти к своей семье, к голодной жене и детям. Бежать, бежать подальше от Киева!
Но что это? Справа треснула сухая ветка - Давило повернул голову, слева
послышались шаги, - он вскочил, гридень с мечом преградил ему дорогу, а еще
несколько стали позади.
Когда смерда повалили на землю и били, он молчал. Стемнело. Давиле связали руки
и повели по долине. В отдалении вырисовывались на горе очертания Киева, ночь
наступила, но свобода была далеко!
- На киевских торах, высоко над Днепром, на месте древнего требища богов земли
Русской и Воздыхальницы вырос храм.
Его видно было с Подола и с берегов Днепра, он издалека вставал, подобно дивному
видению, перед взором приближавшегося к Киеву путника, и пешего, и на лодии.
"Дивен храм, нет равного ему в мире", - говорили люди.
И верно, храм Богородицы был прекрасен, он не напоминал греческих соборов,
тяжелых каменных громад с позолоченными куполами, высокими окнами, широкими
вратами; не походил и на болгарские храмы, серые, воздвигнутые на скалах
строения, а тем более на суровые, сложенные из темного дикого камня храмы
далекого юга и востока.
Здатели храма Богородицы в городе Киеве строили его из легкого кирпича, стены
мазали красной краской, вокруг окон и дверей вылепили из белой глины пальметты,
виноградные гроздья и всякие украшения, крышу выложили волнистой серой
черепицей, воздвигли на шатрах позолоченные кресты, которые сверкали и голубом
небе, точно звезды...
Храм этот словно вырастал из чащи деревьев, его, казалось, породила, взметнула
на горы и слилась с ним родная киевская земля, каждый его камень от основы до
верха уложила рука русского человека.
Перед храмом на восьми дубовых столбах повесили медные била, которые висели до
того на городницах киевской стены. Начищенные до блеска, они походили на золотые
щиты. Не стража Горы, а убогие, задушные люди, искавшие прибежища возле церкви,
взялись за клепала, ударили в била, и звон покатился по горам, по Днепру и
далеким лугам...
Князь Владимир, которого епископ Анастас и все священнослужители пригласили на
освящение храма, пересек двор Горы, остановился на склоне, долго слушал перезвон
и любовался новым строением.
- Славно потрудились наши здатели, - промолвил он, обращаясь к окружавшим его
боярам и воеводам. - Дивен храм сей, выситься ему во веки веков!...
Здатель Косьмина, стоявший справа от князя, тихо сказал:
- Немало пришлось поспорить с греками, не все, что строится в Царьграде, гоже
тут, на Руси.
- Спасибо тебе, Косъмина, - ответил Владимир, - вижу в сем храме Русь, доколе он
будет стоять, люди не забудут его здателя.
- Я делал лишь То, что ты велел, княже. - И Косьмина поклонился Владимиру.
Вокруг церкви собралось тем временем видимо-невидимо людей киевских, бояр,
воевод, их жен и детей, валом валили ремесленники, смерды, холопы.
Окруженный священниками, впереди шел епископ Анастас, князь поднялся по
ступеням, миновал притвор, вышел на середину храма и остановился.
Дивное, доселе не виданное зрелище открылось его глазам. Прямо перед ним,
залитый яркими огнями множества свечей и паникадил, сверкал золотом, серебром и
драгоценными камнями алтарь. Над ним, под куполом, в золотом обрамлении был
выложен из смальты образ Христа в резном кресле, с золотой короной на голове, с
чуть косящими глазами, широкими сведенными бровями, длинными усами и жидкой
бородкой, в сиреневом хитоне и синем корзне, он сидел, суровый и грозный, с
Евангелием в левой руке и высоко подняв правую.
Вокруг мастерами была выложена надпись: "Зрите, зрите, аз единый и несть Бога
инде разве мене; аз сотвори землю, а с ней человека, и создал десницей своей
небесную твердь..."
Впрочем, князь Владимир не видел и не прочел этой надписи - он смотрел на
осиянный лучами солнца, освещенный множеством свечей и паникадил престол.
Там на кивории был вышит лик Богородицы, она стояла в синем царском одеянии, в
красных черевьях на зеленом постаменте, воздев горе руки, и глядела перед собой.
Не пышные царские одежды, не сверкающие драгоценные камни на поясе, рукавах и
плечах Богородицы, не блеск золота приковали к себе взор Владимира.
Он видел только ее лицо, бледное, слегка, казалось, утомленное; глаза, грустные,
умоляющие и вместе с тем задумчивые, все очень простое, обычное, человеческое.
И почему- то в эту минуту князь Владимир вспомнил свою мать, горячо любимую, но
неведомую, о которой он мечтал, которую ждал, но так и не мог дождаться... Она,
Малуша, казалось ему, должна была быть именно такой, как Богородица...
- Мати! - прошептал Владимир. - Аще ты жива, приди ко мне, аще не придешь, хоть
помолись за мою душу!
И это человеческое, живое, правдивое было не только в лике Богоматери - справа и
слева от нее, но значительно ниже, были написаны апостолы - высоченные, здоровые
детины, более похожи на воинов, чем на святых, с протянутыми к Богородице
руками, со строгими большими глазами, в ярких одеждах и золотом шитых черевьях.
Такими же были и мученики, пророки, святые, изображенные на сводах и стенах
церкви; и хотя в их обликах было что-то надуманное, искусственное, но тем ярче
проступали в них черточки живого, сам Христос лицом, и станом, и одеждой
напоминал князя Владимира, апостолы - горян-ских воевод и бояр, а евангелист
Марк - купца Божедома, и даже улыбался так, как купец, - левым уголком рта,
прищурив левый глаз; люди же, которые им поклонялись, напоминали гридней,
ратаев, смердов Руси.
Однако ни князь, ни воеводы и бояре, которые его окружали, не думали об этом; в
высоком каменном храме, где все сверкало, блестело, переливалось, а воздух был
напоен ароматами ладана и смирны, где торжественно звучал хор, а голос человека
казался глухим и слабым, все напоминало землю, но было величественным,
недосягаемым, а потому неземным.
Пораженный виденным, князь Владимир тоже опустился на колени, широко развел руки
и воскликнул:
- Дивен храм твой, Господи! Все премудростью твоею со-творил еси!
И, поднявшись, обратился к стоявшему недалеко от него епископу Анастасу:
- Я поражен тем, что увидел, Анастас!... Отныне и до века велю давать на храм сей
десятину того, что имею...
На лице Анастаса заиграла счастливая улыбка, это было как раз то, к чему он
стремился, но дар князя Владимира превзошел все ожидания: десятина его доходов,
целое сокровище.
- Щедра десница твоя, княже Владимир, за сие во сто крат воздаст тебе Всевышний...
А коли так поступаешь, дозволь назвать храм Богородицы на веки вечные
Десятинным.
- Быть по сему! - согласился князь.
В Людской палате еще горят свечи, в их ярком сиянии сидит в дубовом кресле князь
Владимир, в серебряном коло-вии, с багряным корзном на плечах, в красных
сафьяновых сапогах; бояре и воеводы стоят там, где потемней - вдоль стен палаты,
по углам и у перил лестницы.
Духота! Ночь была парная, знойная, даже из растворенных дверей и окон, что
выходят на Днепр, не веет свежестью; горит земля, вода у берегов совсем теплая.
Почему ныне так рано встал князь, почему боярство, мужи, воеводы еще засветло
явились в терем, почему все они, и даже князь, так встревожены, чего они ждут?!
- Мы готовы!... Твори, княже, суд и правду! - слышатся в палате голоса.
В сенях по ступеням звучат шаги многих ног, это поднялись и стали гридни, тут же
подбежали тиуны, ябедьники, емцы и тоже остановились в ожидании.
И вот снова слышны шаги, по ступеням поднимаются несколько человек, сначала
видны их головы, потом плечи, руки, ноги. Смерд Давило шел, окруженный гриднями,
глядя в землю. Он ступал твердо и тяжело, руки его были связаны за спиной.
Гридни толкали его, но он, казалось, уже не чувствовал их ударов, - шаг, еще
шаг, Давило стал среди палаты.
Князь Владимир и смерд Давило - друг против друга, князь в своих серебристобагряных
одеждах в кресле и Давило, с непокрытой головой, в рубище, босой, перед
ним.
- Этот смерд содеял много зла на Подоле, - слышится голос тиуна Чурки, - он
давно тать и разбойник, убил купца Божедома.
Но князь Владимир не слышит этих слов, он смотрит на смерда, вглядывается в его
лицо: лоб, со спадающей на него буйной седоватой гривой, крутые брови над серыми
глазами, слегка приплюснутый нос, припухший рот.
Владимир уверен, что видел когда-то этого человека... Но когда, где? В его памяти
возникают дни детства, юности, нет, не тогда он встречал этого смерда; Новгород?
Нет, туда попасть смерд не мог; сечи под Любечем, в Киеве?...
...Утром на рассвете князь Владимир вступал в Киев. На Подоле его встречали
воевода Рубач, гридень Тур и множество людей, боровшихся с Ярополком, а среди
них, ну, конечно, среди них был и смерд, стоявший теперь перед ним, только
Владимир тогда не успел спросить, кто он.
- Как твое имя? - спросил его князь Владимир сейчас.
- Давило, - ответил смерд.
- Ты встречал меня на Подоле? - с усилием и словно с болью продолжал князь.
- Правда, княже, было такое на Подоле... - прозвучал в палате ответ, но никто из
бояр и воевод не понял, о чем Именно спрашивал у смерда князь и почему так
ответил Давило.
- Он, он, княже, -закричали бояре, тиуны, ябедьники, - грабил лавки на Подоле,
он убил купца Божедома, в сенях стоят видоки, послухи, они скажут всю правду.
Князь не велел, как всегда было заведено в подобных случаях, звать видоков и
послухов, а прямо спросил смерда:
- Ты учинил татьбу, убил купца?
В палате наступила тишина, бояре и воеводы знали, что смерда уже допрашивали с
испытом - железом, водой, но он не вымолвил ни слова. Что же теперь скажет он
князю?
Долго молчал Давило. Это была минута, когда он мог поведать князю так много;
рассказать о своей трудной жизни, напомнить, как с мечом в руках он когда-то
защищал его, князя, как долго в него верил, а потом, не в силах более терпеть,
убил купца Божедома.
Мог Давило - и о том он тоже подумал - сказать князю, что не повинен в смерти
купца, его уже пытали железом и водой и ничего не вырвали. Еще один миг - и
князь Владимир помилует его.
Но что это даст? Спасаться ложью? Нет! Давило - смерд, самый бедный в городе
человек, жил по правде, за правду ныне и гибнет, пусть же правдой закончится и
его жизнь.
Давило глубоко вздохнул, пожал плечами.
- Так, княже, - тихо и спокойно ответил он. - Я грабил лавки купца Божедома, а
потом убил его...
Палату словно прорвало.
- Видишь, княже, - звучали голоса, - вот он тать, разбойник, вот, княже,... твой
враг и наш... Да убиен будет!
Однако Владимир не торопился. Перед ним стоял не один смерд Давило, князь видел
за ним нечто более значительное, страшное.
- Смерд Давило! - послышался в палате тревожный, срывающийся голос князя. -
Почему ты сие сделал?...
Давило, который, в отличие от князя, был сейчас очень спокоен, ответил просто,
искренне:
- А что мне было делать, княже? Был у меня двор когда-то на Перевесище, князь
Ярополк выкопал там ров. Дали мне двор на Оболони, но земля не приносила хлеба.
Чтобы жить, взял купу у Божедома. Княже Владимир, - повысил голос Давило, - я
работал у купца как вол, с утра до ночи, а часто и ночью, на него гнула спину и
моя жена, дети, но купу легко взять, да куда труднее отдать, аще попал я в
неволю, будут рабами и дети мои и внуки...
Это были страшные слова о том, какая глубокая пропасть залегла между стоявшими
здесь, в Золотой палате, боярами и воеводами и убогим смердом.
- У меня, княже, ничего-ничего на свете не осталось, - хрипло продолжал
Давило, - я, аки птах, без гнезда. Боже-дом не дал мне жить, был я закупом, стал
холопом обельным... Так что же делать, куда податься, к кому? Я убил Бо-жедома,
убью всякого, кто вырывает у меня кусок хлеба.
Это была смелая, угрожающая, просто дерзкая речь, все в палате ужаснулись,
зашумели, загорланили:
- Смерть ему! Смерть!
Лишь холоп Давило не удивился тому, что эти слова вырвались из его уст, он знал,
что делал, знал, что его ждет, он ни на что больше не надеялся, так, и только
так, должен он был говорить!
Князь Владимир, верно, не слыхал последних слов холопа, не слыхал и шума,
который поднялся в палате. Он понял на мгновение все, что произошло с Давилом,
ощутил, казалось, муку, горе, отчаяние этого горемыки, который, потеряв землю и
рало, взялся за секиру. Но только на мгновение...
И тут же он понял еще одно: смерд Давило и все стоящие за ним опасны не только
боярам, воеводам, купцам, но и всей державе. Ныне смерд поднял топор на
Божедома, а завтра поднимет на него.
- Ты язычник? - спросил Владимир.
- Нет, княже, христианин, - сказал Давило.
То была, должно быть, едва ли не самая страшная минута в жизни князя Владимира.
До сих пор ему лишь другие говорили о его, княжеской, власти, сам же он боролся
за нее, чтобы сильнее, непобедимей стала Русь; но сейчас князь-василевс увидел,
чего достиг, понял, как всемогуща его десница,
...Закладка в соц.сетях
