Жанр: История
Рюриковичи 3. Владимир
... деревьями и оврагами появился стоявший до сих пор на
требище Перун, громоздкий, деревянный идол, которого волочили гридни, он
подпрыгивал, поднимался, падал; над взвозом Перун покачнулся, перевернулся и
вниз головой, стремглав, ломая деревья, раздирая кусты, взрывая землю, с шумом,
свистом и треском полетел с горы и, поверженный, упал в обрыв недалеко от ручья
и толпы, которая в ужасе онемела при виде этого зрелища.
Но Перун пролежат там недолго, в тот же миг его окружили гридни, отроки,
дворяне, которые на конях примча лись с Горы, ремнями и толстыми веревками
зацепили лежащего бога, его голову, руки, ноги; тиуны, прибежавшие с дворянами,
секирами вырубили золото и серебро, потом все разом ударили по коням, закричали
и потащили Перуна по оврагу.
Идол прыгал на выбоинах.
- Гой-ла! Гой-ла! - надрываясь, кричали погонычи.
- Кирие элейсон! Кирие элейсон! - пели священники.
В огромной толпе поднялись шум и крик, стонали женщины, плакали дети.
Перуна доволокли до берега и столкнули в воду. Тяжелая дубовая колода завязла и
неподвижно лежала на косе. Тогда вперед кинулись тиуны, дворяне, отроки - в
одежде, постолах, а кто и босиком, лезли они в воду, отталкивали шестами и прямо
руками колоду от берега.
А на толпу тем временем напирали гридни, княжья дружина; размахивая кольями,
позвякивая мечами, они теснили людей к воде.
- Креститесь во имя Отца, Сына и Святого Духа, - провозглашали священники; люди
заходили в воду все глубже и глубже.
Наконец Перуна сдвинули с места, и он поплыл, за ним вплавь бросились дети и
окружили идола, а многие люди, потрясенные всем происшедшим, стоя в воде,
кричали:
- Выдыбай, Боже! Выдыбай, Боже!
- Кирие элейсон! Кирие элейсон! - пели священники.
Перун плыл. С деревянного помоста на высоком пригорке смотрели на него князь
Владимир, княгиня Анна, воеводы, бояре.
- Выдыбай, Боже! Кирие элейсон! - смешивалось в раскаленном воздухе.
А идол плыл все дальше и дальше. По берегу вслед за ним бежали люди.
- Выдыбай, выдыбай, Боже!
Князь Владимир видел, как разбегаются во все стороны от священников киевляне,
какие насилия учиняют гридни и дружина, но не сочувствие, не жалость к людям
терзали ему душу.
Он стоял, весь напрягшись, безмолвный, сведя на переносице брови, стиснув губы,
отчего лицо его стало суровым, хищным, и смотрел на толпу холодно и грозно.
Нет, это был уже не тот князь Владимир, который когда-то вел ласковые, сердечные
беседы с дружиной, с воинами и всеми людьми Руси.
"Убогие, темные люди, - думал он, - ведаете ли вы, что весь мир называет вас
варварами, язычниками, ведаете ли вы, какую муку мне пришлось принять на себя,
чтобы спасти вас, защитить Русь?!"
Сейчас, как недавно в Херсонесе, но еще отчетливей, еще острее ему показалось,
что он имел на это право, должен был и уже стал выше всех этих людей. Ему одному
ведомо больше, чем всем им. Они должны радоваться, быть ему благодарны, что он
сам крестился и ныне крестит их.
- Крестить! - вытянув вперед правую руку, хрипло промолвил он. - Крестить, а кто
не обрящется - карать...
- Многие лета василевсу Владимиру! - гремел хор.
- Исполайте, деспоте! - тянули греческие священники.
Князь Владимир был милостив и щедр к новообращенным христианам города Киева. В
этот день он велел поставить на всех концах перевары с медами и олом, дать
убогим людям хлеба, говядины...
Однако, как ни кричали биричи, никто не отведал в городе медов и ола, голодные
люди не кинулись к хлебу и говядине. До позднего вечера в предградье, на Подоле
и даже на Оболони разъезжали на конях и ходили пешком княжьи мужи, тиуны и
гридни. Приблизившись к какому-нибудь двору, они смотрели, есть ли на доме,
хижине или на двери землянки отес - знак креста...
Впрочем, если он и был, то княжьи мужи все равно заходили во двор: ведь там
наряду с крещеными могли жить и язычники - люди старой веры.
Княжьи мужи были очень суровы и безжалостны - тут слышался крик, там гридень
таскал за седую бороду какого-нибудь кузнеца. По концам от Оболони и Подола к
церкви над ручьем вели людей, там крестили...
Глава седьмая
Весть о победе в Херсонесе быстро разнеслась по Руси, - правильно учинил князь
Владимир, пойдя на ромеев, исстари наносили они много зла людям Руси, и, знать,
уж не такая у них сила, коли так скоро сдали город; хватит налетать на города и
земли русские да науськивать печенегов и хазар!
Однако и другие вести ширятся на Руси - от погоста к погосту мчатся мужи
нарочитые, останавливаясь в городах и селах, собирают бояр, воевод, тысяцких,
кличут во-лостелинов и посадников, оглашают, что произошло в
Херсонесе, что делается в городе Киеве, рассказывают, что князь Владимир принял
христианство и велит крестить всю Русь.
В летописях далеких дней говорится о тех событиях много и вдохновенно. Строки,
написанные древним уставом в тиши монастырей, осуждают князя Владимира, как
язычника, и возвеличивают, как христианина, обличают и русских людей-язычников,
а русов-христиан благословляют.
Где правда, а где вымысел в тех древних сказаниях? Неужто люди русские были
варварами, дикарями до крещения и стали добрыми и богоугодными, приняв
христианство?!
Жития утверждают, что киевский князь в язычестве назывался Владимиром, а после
крещения принял новое имя - Василий. Допустим, что это правда, что язычник
Владимир стал христианином Василием! Так почему же христианин-летописец и вся
церковь, возвеличивая первого князя-христианина, упорно именуют его не Василием,
а Владимиром и позже провозглашают его святым и равноапостольным, воздвигают в
его честь церкви, соборы, памятники, - и все это не христианину Василию, а
язычнику Владимиру?!
Князь Владимир, которого в житиях именуют Василием, никогда так не назывался.
Всю свою жизнь он был и в веках остался Владимиром. Однако на Руси знали, что,
взяв корону у василевсов Византии и их сестру Анну - в жены, которую сам же
летописец называет царицей [16], князь Владимир стал василевсом Владимиром, а
для монаха-летописца - Василием-Владимиром.
Летописец, правда, ищет и находит другого первого ва-силевса-императора Руси -
Владимира Мономаха. Ему якобы дал царские регалии византийский император
Константин Мономах. Но Владимир Мономах никогда не получал, да и не мог получить
царских регалий от Константина Мономаха, потому что родился в 1053 году, то есть
за два года до кончины императора Константина IX Мономаха (умер 11 января 1055),
который и сам опять-таки не был порфирородным, а стал императором только
благодаря бракосочетанию с Зоей - дочерью Константина VIII, а после смерти
Константина IX оставалась еще жива сестра Зои - Феодора, которая и унаследовала
все царские регалии, дабы потом передать их Михаилу Стратиотику.
Нет, первым василевсом Руси был только киевский князь Владимир, но он не называл
себя ни царем, ни василевсом. Тайна? Нет, для людей его времени это не была
тайна. Скромность? Вряд ли это причина тайны Владимира-Василия, василевса,
который в дальнейшем остается и живет в веках как князь.
Князь Владимир достиг того, к чему стремился, - разговаривая с василевсами
ромеев или с императором Германии, он был василевсом, царем. К нам дошли деньги
- гривны Владимира, на которых он изображен в царской короне, скарамангии и
хламиде. На древних мусиях, на иконах изображают Владимира, его сыновей, всю
семью как васи-левсов и царей. Иноземные послы, купцы, путешественники,
посещавшие в те времена Русь, тоже называют его царем, василевсом.
Было ли это делом одного князя Владимира? Нет, не только сын рабыни, князь Руси
стал василевсом, - начиная с Владимира Русь, которую до того называли языческой,
варварской, рабской, становится наравне с Византией, с Германией империей. Никто
и никогда уже не посмеет называть ее так. То, чего достиг Владимир, завоевала
Русь, ее люди!
Однако сколько еще пройдет времени, покуда мир поймет, как выросла и какою стала
в ту пору Русь. Сколько еще пройдет лет, покуда сами русские люди поймут, какими
они были, какими стали, какими могут и должны быть!
А в ту пору, о которой ведется повесть, на Руси смертельно ненавидели Империю,
ее императоров, которые доставили столько горя и мук русским людям; многие
алчные бояре и воеводы, владевшие землями, лесами, всяким добром, не полагаясь
на собственные силы, молили Христа защитить их, а убогие, голодные взывали к
своим деревянным богам, к небу, к земле: куда идти, где искать помощи?
Деревянные боги молчали, Христос обещал рай на небе.
О том же помышлял и черноризец-летописец, когда в тиши своей кельи, вдали от
людской суеты, при свете восковой свечи, капли которой стекали и расплывались,
как слезы, на пергаменте, писал:
"Се повести временных лет, откуда есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача
первые княжити и откуда Русская земля стала есть".
Победа, слава, честь - да, они наконец пришли на Русь, витали над Владимиром.
Никогда еще не сидел киевский князь так твердо на своем столе.
Корона императора! О, как много, сказывается, значили золотой венец с навершьем
и бармицами, в гнездах-очках которого были вставлены красные гранаты и голубая
бирюза, багряное корзно на плечах да красного сафьяна черевьи!
В Киев ехали и ехали, как и раньше, константинопольские купцы, везли вина,
узорочья, наволоки, церковные сосуды, смирну, ладан, всевозможные иконы: дорогие
- на кипарисовых досках, в золотых и серебряных окладах и дешевые - литые из
меди, бронзы, писанные на простом дереве, о которых говорили: "Пригодится -
помолимся, не пригодится - горнец с молоком покроем".
Вместе с купцами приезжали послы с высокими чинами магистров, спафарокандидатов,
все - патрикии. Одни являлись пред очи князя Владимира с грамотами и золотыми
печатями, богатыми дарами. Другие василики, тоже патрикии, иногда
священнослужители, а то и знатные константинопольские жены, направлялись в покои
василиссы Анны, подолгу там гостили, вели на чужом языке беседы, советовались,
пировали - по греческому чину.
Теперь император Василий держал себя и вел переговоры с великим киевским князем
как равный с равным и по-родственному, - раз и другой он просил Владимира дать
ему в заставу золота и серебра и упорно добивался, чтобы Русь продавала Византии
больше хлеба, меда, воска, шкур. Империя поглощала все, чем были богаты земли
Руси.
Однако император Василий нуждался не только в этом. Он просил князя Владимира
дать тысячу воинов, которые охраняли бы его особу и Большой дворец. Видно, худо
приходилось императорам, если они теперь не полагались на полки бессмертных и
верили русам больше, чем ромеям.
Примеру Византии следовали и другие. К Киеву, казалось, были прикованы взоры
всего мира. За короткое время в нем побывали послы германского императора Оттона
III, свионского конунга Олафа, датского - Свена Твескегга.
Князь Владимир знал цену этим послам: хоть они и клялись в вечной любви и дружбе
к Руси, подкрепляя клятвы привезенными императорскими и конунгскими дарами, -он
разговаривал с ними осторожно и больше расспрашивал, чем рассказывал.
Сердечнее, задушевнее беседовал Владимир с послами польского князя Болеслава,
чешского князя Андриха, угорского князя Стефана - соседями Руси, с ними русские
люди водили любовь и дружбу.
Кое- кто из послов намекал на то, что их князь не прочь и породниться с киевским
князем -о том разговаривал с князем Владимиром епископ калобрезский Рейнберн,
приезжавший посланцем от польского князя Болеслава.
- Есть у нашего князя дочь Марина, - говорил епископ, -сватают ее короли
Норвегии, Дании и даже Англии... Однако князь Болеслав не хочет отдавать дочь за
море, лучше, говорит, породниться с соседями. Подумай, княже Владимир, сыновей у
тебя много, кто-нибудь из них, наверно, полюбится княжне Марине.
Князь Владимир обещал подумать, но в сваты Болеславу не навязывался, не в силах
забыть и простить недавнюю его попытку силой взять червенские города.
Поначалу заморские, иноземные послы и гости дивили киевлян, где они появлялись,
сбегалась толпа; но, как всегда бывает, люди вскоре привыкли и к этой диковинке,
и на Подоле, Оболони, в предградье свободно, без помех разгуливали варяг и грек,
хазарин и поляк, угорец и даже желтокожие из за Итиль реки, Джурджанского моря,
из города Чаньаня.
Послам, василикам, купцам и священникам, приезжавшим в Киев, приходилось где-то
останавливаться, некоторые из них поселялись навсегда, получали от князя дворы,
строили на них дома - не только деревянные, но и каменные, - в Киеве
образовались целые концы - Угорский, Ляд-ский, Чешский, Варяжский, Хазарский.
Князь Владимир принимал послов и гостей на Горе с достоинством. Он сидел в той
же Золотой палате в старом, источенном шашелью кресле своих отцов, позади стояли
выцветшие знамена древних князей и его новое, из белого ок-самита, шитое
золотом, знамя...
Князь Владимир обладал тем, о чем предки и не помышляли: голову его венчала
сверкавшая золотом и драгоценными камнями корона. Одет он был в серебристый с
крестами скарамангий, плечи его прикрывала багряная хламида, на ногах - черевьи
из красного сафьяна; рядом сидела в великолепных одеяниях его жена, василисса
Анна...
Воеводы и бояре, мужи, стоявшие во время приемов вдоль стен палаты, тоже
обряжались по-новому: не в темные простые платно, а в оксамитные или барлатные
свиты, кафтаны, напоминающие греческие коловии, не надевали больше на шеи
тяжелые золотые или серебряные гривны, мешавшие поворачивать или наклонять
голову, князь Владимир стал награждать их своими, похожими на печать, золотыми
или серебряными знаками, которые они носили на золотых или серебряных цепях или
оксамитных лентах на груди.
И вообще собрания в палате теперь не походили на те прежние, когда на деревянных
скамьях сидели и дремали почтенных лет бояре, седоусые воеводы, старцы, - коекто
из этих преклонного возраста и немощных мужей доживал свой век на Горе,
другие уехали в пожалованные им города и земли - там, среди принадлежавших им
лесов, полей и рек, они чувствовали себя вольготней, лучше: не им теперь
приходилось служить, а множество смердов, закупов, рядовичей и просто холопов
работали на них, принадлежали только им; на Горе же, в Золотой палате стояли в
ожидании наказа князя Владимира их сыновья, а то и внуки, которые получали от
дедов и отцов в наследство знамена, а от князя добивались пожалований.
Впрочем, это были уже не пожалованья - молодые бояре, послы, мужи нарочитые,
тиуны, емцы, молодые воеводы, тысяцкие, сотенные, которых со временем
становилось все больше, не могли рассчитывать на пожалованье, мало уже
оставалось городов, князю Владимиру приходилось за их службу расплачиваться
деньгами.
Потому князь Владимир и чеканил собственные деньги на Горе. Под присмотром
тиунов около ста кузнецов день и ночь варили серебро, отливали в опоках длинные
палицы, резали их на кружки, на одной стороне выбивали печать -князь Владимир с
венцом на голове, в дивитиссии, с крестом в правой и скипетром в левой руке, на
обратной - княжий знак; три перекрещенных копья с надписью: "Володи-мир на
столе, а се его серебро".
Печать императора - о, она была страшнее и сильней, чем оружие, печатью
утверждалось княжье золото и серебро, ее рисовали на стенах палат и храмов как
символ силы, власти, могущества; вырезанную в камне аспиде, ларник двора князя
Владимира погружал ее в горячий воск, ждал, покуда тот не остынет, и на золотых
шнурах вешал оттиск к грамотам, рассылаемым во все концы света, к харатиям, по
которым вводились новые и новые уставы, к написанным на пергаменте пожалованьям
боярам и воеводам.
Бояре же и воеводы, с благословения князя, заводили свои печати - золотые,
серебряные, на твердом камне винисе, на голубой бирюзе, - велено было вырезать
собственные знаки для детей и внуков, на веки вечные.
Теперь уж, назначая дань житом, мехами, воском, князь Владимир обязал каждую
землю давать известное количество золота и серебра в гривнах: Новгород - две
тысячи гривен, Червень и Волынь - по полторы, Тмутаракань, земли тиверцев и
уличей - по тысяче... Кроме того, земли и города повинны были присылать еще и
людей для княжьей дружины: пять, четыре, три тысячи юношей, которые только вчера
еще ходили за ралом.
Доставалось и киевлянам: княжьи тиуны назначали и изымали с людей Подола,
предградья, Оболони подати за хижину или землянку, место на торге, мостовщину,
переездное; священникам и диаконам, которые теперь крестили, женили, хоронили,
тоже следовало платить: князю - княжево, божье - Богу.
Имея в скотнице золото и серебро, опираясь на воевод и бояр, сидел Владимиркнязь
в Золотой палате. Всех их охраняли полки, стоявшие в Киеве и в городах
соседних земель. На Горе день и ночь бодрствовала гридьба.
Опирались князь Владимир, бояре его и воеводы еще на одну, новую и, пожалуй,
самую могучую свою силу.
Вернувшись из Херсонеса, Владимир часто приглашал к себе епископа Анастаса.
Ничего в том удивительного не было: князь и епископ советовались, как крестить
Русь, в какие города посылать епископов, в какие священников. Повергши идолов и
уничтожив требища, решали, где и как строить для христиан храмы.
Епископ Анастас был весьма приятный, душевный человек, седовласый, с окладистой
бородой и небольшими усами, голубоглазый, с вкрадчивой, мягкой и убедительной
речью.
Князь- христианин сам домогался почаще и пообстоя-тельней беседовать с
Анастасом. Так они договорились и послали епископом в Новгород Иоакима: там
сидел надежный посадник Добрыня, поэтому Владимир и согласился учредить в городе
епархию. В другие города посылали только священников-болгар, живших с давних пор
в Киеве, или новых, посвященных Анастасом.
Договорились они и о постройке храмов: Софии - в Новгороде, Богородицы - в
Киеве, Петра и Павла - в Пе-реяславе.
Начать строить эти церкви князь Владимир решил безотлагательно; он велел своим
посадникам готовить в землях лес, камень, собирать людей - древоделов и
здателей, выдал
Немало золота из своей скотницы на церкви в Киеве, Чернигове и Переяславе, сам
следил за постройкой храмов. В Киеве в то время жило уже немало зодчих из Со
луни, сюда же один за другим приезжали и херсонесские мастера.
Владимир весьма неохотно принимает греческих мастеров, предпочитая им древоделов
и здателей города Киева и даже далекого Новгорода - Миронога, Ждана, Косьмину.
Это отличные знатоки своего дела, еще их деды и отцы, да и они сами тоже,
возводили в городах русских крепости со стенами, княжьи, боярские, воеводские
терема, украшая их кнесами, расписными сволоками, вырезными наличниками, дверями
и окнами, тесаными крыльцами. Они мастерски украшали узорами плиты красного
шифера и белого мрамора, лепили на стенах изображения богов, людей, зверей,
листья, цветы, раскрашивали их вапницами.
Здатели и древоделы еще до крещения Руси построили несколько храмов - в Киеве
над Почайной, в Новгороде на Опоках, это были красивые деревянные храмы с
рублеными стенами, с несколькими шатрами, крытыми тесом, и с опа-санями вокруг
церкви для простого люда.
Только сами для себя ничего не строили и не могли строить древоделы и здатели,
ибо, подобно многим другим русским людям, были они княжьими слугами,
ремесленниками, смердами и жили, как и все убогие люди, в землянках, кое-как
сложенных из дерева, а то и в плетенных из лозы хижинах...
Правда, люди Руси уже тогда, тысячу лет назад, старались, чтобы эти убогие
хижины-хатки ласкали взгляд - их мазали глиной, белили мелом, обводили зеленой и
синей краской, окна и двери украшали всевозможными рисунками: красными петухами
- певцами зари; зелеными березками - священным деревом русов; вороными
гривастыми конями - знаками воинов...
Этих искусников и сзывает к себе князь Владимир в терем и говорит старшему из
них, Косьмине:
- Задумал воздвигнуть храм в городе Киеве в честь Богородицы, дабы слава о нем
шла по всей Руси.
Косьмина, седобородый муж с серыми глазами, вылитый апостол Лука, которого
изображали на греческих иконах, долго думает, поглядывает на небо, горы, Днепр.
- Давно в мечтах лелею, - говорит он наконец, - построить храм, где человек
почил бы от суеты мирской, вознесся мыслями к небу...
- Тогда начинай, Косьмина!
- Однако, княже, - грустно покачивая головой, говорит здатель, - ставили мы до
сей поры деревянные храмы, тере-мы, крепости, ты же полагаешь, поди, воздвигнуть
храм каменный, вечный...
- Так, Косьмина, каменный и вечный!
- По греческому образу? - спрашивает мастер, который в свое время, как воин,
побывал и в Болгарии и в Константинополе.
- Нет, - решительно возражает князь Владимир. - Вы, киевские, вышгородские и
новгородские плотники, известны по всей Руси, потому и стройте в Киеве наш,
русский, храм, а уж болгары и греки вам помогут...
Проходит немного дней, и Косьмина показывает князю написанную на пергаменте
церковь во имя Богородицы, а на другом - лик Богоматери с большими карими
глазами, бледным н строгим лицом и с возведенными горе руками.
- Се истинно наш, русский, храм! - вырывается у князя Владимира. - Прекрасно и
лицо женщины... сиречь Божьей Матери.
Князь Владимир совсем не знал, что здатель Косьмина уже много лет думал, мечтал
дни и ночи, как создать памятник, памятник-храм людям Руси, которые твердо стоят
на родной земле, тяжело работают на ней, претерпевают много мук, поливают ее
кровью и слезами засевают.
Всю свою жизнь провел старый Косьмина в бранях, трудах, был воином, пахарем,
наконец стал строителем-древо-делом, но никогда не ведал радости утехи, а только
строил да мечтал.
Не изведал он также и любви, не было у него ни жены, ни семьи. Видел он в юности
раз и другой в Киеве, на Горе, девушку, которую, наверно, полюбил бы навеки,
проплыла она, точно далекая звезда, стороной от его жизненного пути и исчезла,
оставив в душе лишь воспоминание...
Молился Косьмина Перуну, всем древним богам Руси, но помощи от них не видел, и
вместе с русскими людьми Косьмина принял христианство - может, хоть, сложив на
груди натруженные руки, здателъ обретет покой и счастье!
Богородица! Новообращенному христианину понравился замысел князя Владимира
посвятить не кому-то, не Богу, а неведомой женщине - Богородице, которая чем-то
напоминала ему богиню Роженицу, первый храм в Киеве, пусть она, жена, мать,
молится, радеет перед Богом о душах человеческих.
Но какова должна быть Богородица? Греческие и болгарские иконы, известные
Косьмине, не удовлетворяли его, там Богородица была слишком неземная,
надуманная, не такая, какою он себе представлял заступницу-мать.
И он пишет на пергаменте другую, земную Богородицу -женщину с русыми волосами,
высоким челом, карими глазами, тонким носом и правильно очерченными устами -
немного грустную, немного неспокойную...
Кто знает, на кого она была похожа?! Косьмина много раздумывал, пытался ее себе
представить. Прежде всего Богородица, должно быть, очень походила на древнюю
богиню русских людей Роженицу, которую некогда кузнецы отливали из меди и
бронзы, - высокую, статную, с воздетыми горе руками и вдохновенным лицом... Вместе
с тем земная и выношенная в мечтах, обычная и в то же время необычайно красивая,
Богородица эта походила на многих русских женщин и почему-то очень напоминала
юную ключницу Малушу.
Там, где раньше находились Воздыхальница и требище, копачи день и ночь роют
землю, из далекого Вручая на возах, запряженных четверками и шестерками волов,
свозят глыбы красного шифера, с Родни - камень, с левого берега Днепра - дубы,
грабы, липы.
Могилы на Воздыхальнице сровняли с землею. Кто из бояр и воевод помнит своих
предков? Язычники одни мечи да щиты оставили, живой Горе мертвая Воздыхальница
ни к чему.
Лишь князь Владимир не забывает о своих предках: решив строить храм Богородицы,
он вместе с Косьминой осматривает город и велит воздвигнуть церковь не у стен
Горы, как полагал здатель, а далее к западу, на склоне.
Косьмина удивлен - церковь Богородицы должна стоять на самом высоком месте,
чтобы подъезжающий к Киеву путник мог видеть ее издалека, а уезжающий мог
попрощаться.
Однако князь Владимир стоит на своем: бояре и воеводы не чтут прах своих
предков, это они велели и спокойно смотрели, как сравнивали с землею могилы, но
он не позволит заровнять, уничтожить могилы древних князей, а также и могилы
похороненных на Воздыхальнице княгини Ольги и Яро полка...
Кто знает, какие чувства руководили князем Владимиром, все это казалось даже
странным, ведь княгиня Ольга лишила его самого дорогого, что есть у человека, -
матери, а Ярополк всю жизнь оставался лютым его врагом?!
Строят церковь Богородицы. Русские здатели знают свое дело, тешут глыбы шифера,
скудельники добывают на склонах киевской горы белую глину, формуют из нее и
обжигают в печах изразцы; на стане гонят корчаги, высокие кувшины; кузнецы куют
цепи, огромные крюки.
Им, которые до сих пор были только плотниками, трудно укладывать кирпичную
основу, возводить каменные стены; здатель Косьмина допускает даже ошибки -
кладет в основу деревянные срубы, ставит торчмя по углам бревна-торцы, связывает
их и заливает вапном, из-за чего спустя какое-то время, когда дерево сгниет,
стены церкви осядут, а еще позднее рухнут.
Между тем стены растут. Чтобы церковь была более звонкой и легкой, Косьмина
замуровывает в них кувшины-голосники, шатры церкви он искусно возводит из очень
тонкого кирпича, множества корчаг и горшков, от чего стены напоминают кусок
вощины.
Одновременно Косьмина начинает украшать храм - на Руси с давних пор уже умели
варить смальту. Вместе с со-лунскими и корсунскими мастерами русские здатели,
стоя на высоких лесах, укладывают камень за камнем купола церкви, паруса и
столпы; алтарь устилают точно ковром из мрамора и яшмы, а полы сиреневым
порфиром; возводят на хорах и перед алтарем каменные заборы - ограды;
выкладывают шиферными плитами корабль церкви; устилают дубовыми половицами
притворы.
Для церкви Богородицы трудится весь Киев: на Подоле вырезают из дерева
подсвечники и паникадила, ча
...Закладка в соц.сетях
