Жанр: История
Рюриковичи 3. Владимир
...жно, - проЦедил епископ.
- "...а по сему не вступатись ни детям моим, ни внукам, ни всякому роду моему во
вся лета ни в люди церковные, ни в суды их..." Епископ Анастас, зачем принес ты
мне этот устав про десятину и суд?...
- Ныне не только на земле - на небе такожде идет суд, -глухо промолвил епископ,
прислушиваясь к раскату грома.
Князь Владимир на мгновение зажмурил глаза, грудь его высоко вздымалась, потом
взял перо и подписал устав.
- Спасибо, княже! Верь мне, не токмо мы, а все люди грядущего назовут тебя
святым, с апостолами равным...
Владимир лег.
- Святой? - прошептал он. - Подобно княгине Ольге... Нет, не святой, не говори,
что я равный апостолам, ибо утопал и утопаю в грехах.
- Ты утопал и мог утонуть в грехах, когда был язычником, княже. Но крещение -
начало новой жизни, вместе с ним тебе отпущены все содеянные прежде грехи.
Лицо Владимира было очень печальным и беспокойным, а глаза, ставшие особенно
большими, смотрели в раскрытое окно.
- Церковь и крещение отпускают грехи, - тяжело вздохнув, прошептал он, - но я не
могу их простить себе.
- И апостолы совершали грехи, - слегка улыбнувшись, заметил епископ. - Один Бог
без греха... А ты будешь, княже, святым в веках и равноапостольным.
- Не могу, не хочу быть святым, не мне, грешному, равняться с апостолами...
- Молчи, сын мой... Властью, данной мне Богом, разрешаю и отпускаю тебе все
содеянные тобой грехи и буду молиться, дабы он, аще призовет тебя, принял туда,
где все праведные успокояются... Возьми себя в руки., княже, усни!
Воевода Волчий Хвост не уехал, как обещал князю, сразу же из Берестового. Покуда
епископ Анастас был у Владимира, он все время сидел с несколькими воеводами и
боярами в кресле в сенях, ожидая, видимо, епископа, ибо как только он вышел от
князя, воевода последовал за ним.
- Какая темная ночь, - заметил епископ, останавливаясь за дверьми терема. -
Жара, духота, гроза... В такую пору и здоровому тяжко, а Владимиру тем паче...
- Что думаешь, епископ? Не нравится мне князь.
- Полагаю, что это конец, - тяжело вздыхая, промолвил епископ. - Я, воевода, по
глазам вижу, привык. Переживет ли ночь...
В непроглядной темноте они медленно пересекали двор. Время от времени вспыхивала
молния, после которой все кругом казалось еще темней, совсем черным.
- Умирает и сам не верит, - продолжал епископ. - Впрочем, так всегда бывает.
Срубишь у дуба корень, а лист все зеленеет... Ох,грехи,грехи!
- Что говорил князь? - поинтересовался Волчий Хвост.
- Твердит все свое, воевать с Ярославом собирается, ищет Святополка, молится на
Бориса. Что только будет после его смерти, воевода?!
- Каждому овощу свое время, - Волчий Хвост засмеялся, -всякая живая тварь радеет
о себе... Ты, епископ, как мнетса-жется, такожде о себе не забываешь...
- О чем глаголешь? - остановившись и схватив воеводу за плечо, спросил епископ.
- Видел у тебя в кармане княжью грамоту...
- Что ж, - резко бросил Анастас. - Имеем ныне подписанный князем церковный
устав. Не о себе радею, о церкви... Что, может, скажешь, плохо сделал?
- Нет, - ответил Волчий Хвост, - сделал ты правильно... Давно пора. Государь
повинен дать устав и церкви, и боярству, и всем людям, каждому свое, потому и
служим... Только что сей устав, аще придет после Владимира недостойный князь?
Небо снова прорезала молния - епископ и воевода стояли рядом посреди двора и
казались какими-то великанами. Молния была так ослепительна, что на зеленый
спорыш даже не упали тени, вокруг ничего не было видно, лишь невдалеке зачернело
забытое кем-то ведро с серебристым кружком воды.
- Воевода Хвост! - испуганно воскликнул епископ. - Погоди, о чем толкуешь?
- Ни о чем не толкую, - ответил епископу Волчий Хвост, -а знаю, еще придет в
Киев Ярослав, он порвет уставы отца своего.
- А Борис? - спросил Анастас. Воевода склонился к самому уху епископа:
- Бориса не принял даже Ростов, для чего же он, немощный, квелый, Киеву?! Сын
василиссы? А чем, чем ныне Византия нам поможет? Да и тебе, епископ, ни с ним,
ни с константинопольским патриархом не по дороге...
- О, это так, - согласился епископ. - С патриархом мне не по дороге.
Они подходили уже к воротам, при сверкании молнии за околицей вырисовывались
крытый возок епископа, несколько оседланных лошадей, темные фигуры дворян,
гридней. Епископ остановился и схватил воеводу за руку:
- Так что же это? Что? Кто теперь сядет на киевском столе? Волчий Хвост
помолчал.
- Токмо сын князя Ярополка и царевны, - прозвучал из темноты его хриплый
голос. - Святополк сильный, суровый князь, он защитит бояр, людей, церковь.
- Но он далеко, в Польше?
- Ночь темна, ничего не видать, - намекнул Волчий Хвост, - ежели что случится с
Владимиром ныне, Святополк до расовета может быть в Киеве...
- Погоди, воевода, погоди, - не выпуская руки Волчьего Хвоста, сказал епископ. -
Святополк католик...
- Князь Владимир умирает, - сурово промолвил Волчий Хвост. - Мы христиане, и
католики такожде христиане... Нашей веры на Руси никто не тронет. Да и что вера?
Нам нужна сила, а уж за нею Бог.
Молния... У епископа белое, каменное лицо, неподвижные, точно стеклянные, глаза,
закушенные губы.
- Ну, епископ, - насмешливо спросил Волчий Хвост, - согласен ли ты благословить
Святополка?
Епископ молчал. За краткую минуту, что промелькнула от молнии до молнии, он
вспомнил еще одну такую душную ночь под Херсонесом, когда он, предав
константинопольского патриарха и ромеев, крался в темноте к стану Владимира и
клялся ему в верности и любви...
То, что свершалось в эту ночь, было не ново. Он шел к Владимиру в поисках силы и
славы, ныне силы князя Владимира исчерпаны, славу же епископ Анастас добудет
только при посредстве Горы и Святополка.
- Я согласен, воевода! - сказал Анастас при нестерпимом блеске молнии и под
страшный грохот грома.
7
Владимир уснул. Может, на минуту, может, на час, покой сошел на его усталую
душу. Все позабыв, князь отдыхал.
Проснулся он от резкого удара грома над самой крышей терема и блеска молнии,
заставившей его открыть глаза.
- Что это? - хотел крикнуть Владимир.
Однако случилось невероятное - князь крикнул, но не услышал собственного голоса
- после удара грома за окном, в саду, внизу, в тереме и в палате наступило
необычное, какое-то зловещее затишье, а голоса не было. Кругом тишь, безмолвие.
"Почему я не слышу собственного голоса? - подумал Владимир. - Может, опять
сердце, голова?!"
Однако сердце билось, хоть и напряженно, но ровно, он видел вокруг себя все -
свечу, корчагу с водой на столе, темное окно, ветви за ним, меч и щит
Святослава, образ Христа на стене.
Только на душе у него было неспокойно, по-особому тревожно от предчувствия чегото
неминуемого, что неумолимо приближалось и охватывало его.
Владимир даже приподнялся, сел на ложе, протянул руку к корчаге, чтобы выпить
воды...
И тогда он почувствовал, как сердце - на долгое, необычайно долгое мгновение -
остановилось, напряженно вздрогнуло, забилось, а в голове вдруг поднялся свист,
шум.
"Что это? Почему?" - обжигали, как молнии, мысли.
Князь думал не только о сердце и голове, они болят потому, что нет покоя душе...
"Поехал ли Волчий Хвост в поле?" - всплыла одна мысль.
"А зачем приходил епископ Анастас?" - отогнала ее другая...
Мысли возникали и исчезали, путались и нарождались снова.
"Сыновья! Где они? Бояре? А почему тут нет бояр? Где мои воеводы?"
"Нет, у меня никого, никого нет, я остался один, один..."
"И больной, совсем больной".
Взгляд его упал на освещенный свечой образ Христа, и Владимир обратился к нему:
- Воззри же теперь на мя, воззри, ибо ты царь небесный, а я царь земной, и,
кроме тебя, мне не к кому обратиться... Воззри, воззри, воззри, Христос, услышь, я
тяжко страдаю, я гибну... Ты хочешь меня спасти, сойди с образа, помоги, спаси...
Он долго смотрел на образ, и вдруг - на лике Христа, до сей поры темном,
суровом, Владимир заметил что-то похожее на усмешку...
- Ты смеешься?! - воскликнул князь Владимир. - Почему ты смеешься, Христос? Нет,
мне мерещится... Ты не можешь смеяться, тебя нет... Какое заблуждение! - застонал
он. - Какое страшное заблуждение, ведь ничего, даже Христа, нет...
"Куда пойду? К кому обращусь?" - снова и снова громоздились мысли.
Предслава! Он вспомнил о ней, о своей дочери, которая живет так близко, сразу же
за лесом, за стеной, на Горе... Она ведь любит его, как и он ее, не меньше, чем
любил когда-то Рогнеду, дочь придет, прибежит сюда, стоит лишь позвать.
Но Рогнеда ушла в небытие, не услышав от него слов любви, с тех пор между ним и
Предславой выросла стена -родная дочь стала точно чужой, поздно ее звать, никто,
никто не придет к нему в эту страшную ночь.
И тогда он вспомнил одно, самое дорогое на свете существо, - свою мать, Малушу.
Год проходил за годом, завершалась жизнь, а он никак не мог свыкнуться с мыслью,
что ее нет, верил, что она жива, только Гора, дружина, воеводы и бояре не
пускают ее к нему.
Однако так продолжаться дольше не может. Теперь, когда он чувствует себя таким
одиноким, больным, мать должна быть возле него, жить дальше без нее он не мог.
И Владимир решил, что немедля, в эту же ночь, велит кликнуть клич, искать ее по
всей Руси, пусть приедет, сядет у изголовья, положит руку на его горячий лоб, а
он с почетом поведет ее в Золотую палату, посадит рядом с собой, ибо она его
мать, он пошел от нее и к ней возвращается.
Князь поднялся с ложа и без посоха, без поддержки чужой руки шагнул раз, другой,
третий, так, как ходил когда-то.
Вдруг он остановился. Близ Берестового сверкнула молния, такая ослепительная,
что в опочивальне стало светло как днем, молния, видимо, ударила в землю, потому
что вдруг все загудело, зашаталось.
Владимир не слышал грома, - в сиянии молнии он увидел то, что было невероятным,
непонятным, - на тропинке в саду за теремом князь увидел тень человека,
отчетливо выделявшуюся на ковре зеленых трав. Там шла, опираясь на посох, старая
женщина - такая, какой он представлял себе ключницу Малушу, свою мать.
- Мати! - вырвалось из груди князя Владимира. - Откуда ты взялась? Как пришла?
Мати, иди ко мне! Ма-а-ти!
Но молния, должно быть, целила не только в землю, ее палящая искра впилась и в
сердце Владимира, потому что он почувствовал нестерпимую боль, словно десять
копий разом впились ему в грудь.
Когда- то такое могучее тело еще боролось, широко расставив ноги, он, хватаясь
руками за воздух, стоял и ждал, чтобы боль утихла.
Владимир еще успел крикнуть:
- Люди! Дружина! Дружи-и...
Кто- то бежал из соседних покоев, внизу на лестнице слышались шаги -в светлицу
поспешали бояре, воеводы, гридни...
Но великий князь Руси Владимир уже этого не слышал. Случилось невероятное - боль
в груди утихла, но внезапно все вокруг погасло, огоньки свечей перевернулись и
померкли, исчезло все: шум, свет, жизнь - и, точно сломанное копье, князь
Владимир упал на пол.
В эту же ночь, немного позже, у крыльца терема в Берестовом остановились сани,
запряженные четвериком борзых, сильных коней. По обычаю, мертвого полагалось
везти только так; туда же примчались из города десятка два воевод, бояр, мужей.
В тереме тем временем обрядили тело князя Владимира, завернули его в ковер,
гридни вынули несколько половиц и на ремнях спустили покойника в сени, потом
прорубили в стене сеней отверстие и через него вынесли тело князя во двор.
Все это делалось тайком, дабы никто не узнал, что произошло ночью в Берестовом;
никто не уронил слезы, не запричитал над телом князя Руси, лишь на подоконник
светлицы, где он умер, один из гридней положил ломоть хлеба да плошку с сытой -
на прокорм души.
Сани тронулись. Воеводы и бояре сели на коней, несколько человек двинулись
пешком. Покуда ехали по двору, а потом дорогой по лесу, полозья скользили легко,
ближе к городу, над Днепром, они стали зарываться в песок, и сани едва тащились,
подпрыгивая на ухабах.
В городе, видимо, кое-кто уже знал о смерти Владимира - шествие то и дело
встречали и присоединялись к нему всадники.
Гроза миновала, по небу ползли к низовью обрывки туч, и наконец в прогалине
выглянул месяц, тоненький серпик нежно-голубого цвета.
Кони били копытами землю. В лесах и кустах по обочинам дороги кричали ночные
птицы, где-то на Подоле, а потом на Горе пропели петухи, а издалека, из
Заднепровья, несся многоголосый перепелиный крик.
И никто не замечал, да и никому не было дела до того, что за санями с телом
князя Владимира поспешала какая-то старая женщина в темном платне.
В эту ночь Малуша не спала. В монастыре давно уже знали, что недалеко от них, в
своем тереме, тяжко хворает князь Владимир; епископ Анастас, побывавший у него
накануне, дал наказ священникам и братии служить молебен о здравии вельми
больного князя Владимира, и они молились в церкви до позднего вечера.
Малуша поняла, что происходит: князь Владимир, ее сын, умирает, возле него нет
ни жены, ни сыновей, ни одной родной души, все такие далекие, чужие...
Потому она решила во что бы то ни стало идти к княжьему терему в Берестовое,
добиться, на коленях умолять гридней, воевод, чтобы позволили ей, старой
чернице, побыть около больного князя, помочь, а коли уж такова судьба,
собственными руками закрыть ему глаза.
И Малуша пошла, хотя ночь была темная-претемная, над головой висели тучи, в небе
то и дело сверкали молнии, гремел гром; пробиралась сквозь кусты, падала в
промоины, спотыкалась о пни и наконец очутилась совсем близко в саду, за
теремом.
Малуша знала, что поступила хорошо, придя к сыну.
При свете молнии она увидела в темном окне Владимира, он стоял и протягивал к
ней руки...
- Мати! Иди ко мне! Мати! - донесся его крик...
Что было потом? Разве Малуша знает? Она кинулась к терему, вбежала в сени, где
стояли воеводы, бояре, гридни.
- Князь умер, - точно сквозь сон, долетело до нее, но когда она, сквозь рыдания,
сбивчиво стала просить допустить ее, монахиню, к телу, чтобы обрядить князя,
Малушу вытолкнули из сеней. Князя Владимира стерегли даже мертвого.
Малуша очутилась во дворе и стала недалеко от крыльца под деревом так, чтобы
никто ее не заметил.
Она слышала шум, движение в тереме, видела, как к крыльцу подъехали сани, как из
терема вышло несколько гридней с факелами в руках, как сквозь дыру в сенях
вынесли тело.
Малуша вышла из тени, стала у саней, на которые положили тело князя Владимира,
увидела при свете факелов его слегка утомленное, но уже спокойное лицо,
припухшие веки, что навсегда закрыли глаза, серебристые брови, что вздымались
над лбом, пересеченным двумя глубокими морщинами, острый и длинный нос, скулы,
седые усы над темным ртом - вот, собственно, и все.
Она стояла над телом сына долго-долго, покуда бояре и воеводы о чем-то
советовались между собой, и смотрела на Владимира. Ведь всю свою жизнь она так
мало была с сыном. Гридни гасили факелы, воеводы все советовались, и никому не
было никакого дела до старой согнутой монахини, безмолвно стоявшей над мертвым
князем.
Сани тронулись, застучали копытами кони, зашуршали полозья, все поехали, пошли
со двора - и Малуша двинулась вслед за ними. Опираясь на посох, она так спешила...
Думала о прошлом - она не могла этого не вспомнить. Перед ней встал далекий
Любеч с его желтыми песками и тот день, когда она под щитом брата Добрыни ехала
на Гору, и хижина Ярины, и два камешка в сережках, что искрились при свете
месяца, и трапезная, куда входят княгиня Ольга и Святослав...
На Малушу, шагавшую сейчас за санями, пахнуло счастьем далекого купальского
вечера, представились среди этой темной ночи красные отблески костров, блестящие
глаза княжича Святослава: "Я люблю тебя, Малуша!" Неужто, неужто это когда-то
было?
Да, все это было! Была Гора, - потом Будутин, в хижине над Росью она родила сына
- его, Владимира... "Качайся, люлька, с угла до угла, дитятко малое, велика
вина...", "Слушай, Добрыня, страшно мне, ой как страшно! Душу ты забираешь у
меня..." Неужто все это было?
Все было - и ничего больше нет. Не стало Святослава, вон в санях лежит Владимир,
только она живет среди черной ночи - мать князя и все равно рабыня...
Но почему же вы так торопитесь, воеводы, гридни - сани все удаляются и
удаляются, она ведь старая, немощная мать князя, - нет, того никто не знает,
она, черница Мария, задыхается, не может поспеть за вами, даже за мертвым сыном!
Малуша остановилась... Нет, не поспевает... и куда идти, куда?... Где-то вдали еще
слышался какое-то время лошадиный топот, голоса, и вот все затихло. Малуша
стояла на лугу, где когда-то горели купальские костры.
Святополк еще до рассвета вышел из убежища - из терема воеводы Волчьего Хвоста,
проник со своей дружиной, стоявшей под рукой на Подоле, в древний княжий терем,
уселся в Золотой палате и велел будить бояр, воевод, мужей Горы.
О, суета сует быстротечного, проходящего, изменчивого мира! Не успели еще
гридни-кликуны Святополка обойти Гору, как изо всех теремов к княжьим покоям
заспешили бояре и воеводы, мужи лучшие и нарочитые, огнищане и тиуны.
Они шли во мраке душной ночи, высекая о камни искры железными остриями своих
посохов, тихо перебрасываясь словами о смерти князя Владимира, советовались, что
сказать Святополку...
Княжий терем тесным кольцом окружала гридьба, в сенях стояли ближайшие воеводы
Святополка, оглядывая всех заходивших и отправляя наверх.
Там, в Золотой палате, их ждал Святополк. Он сидел в углу палаты, недалеко от
помоста, где под знаменами Святослава и Владимира стояло порожнее кресло;
Святополка окружали воеводы Волчий Хвост, Слуда, бояре Вуефаст, Ис-кусев,
Коницар - все суровые, молчаливые.
Бояре и воеводы Горы безмолвно заходили в палату, пришел, поклонился Святополку
и уселся на свое место справа от помоста и епископ Анастас.
И вот, неторопливо шагая, словно о чем-то раздумывая, поднялся на помост и
остановился перед княжьим креслом Святополк. Он тревожно, пристальным взглядом
окидывал палату, вглядывался в сотни глаз...
- Я созвал вас сюда, воеводы, бояре, лучшие мужи города Киева, в тяжкую
годину, - начал Святополк. - Осиротела Русская земля, князя Владимира не стало...
Сотворим ему вечную память...
По Золотой палате прокатился шум - люди переступали с ноги на ногу, но молчали,
ждали.
- И хотя князю Владимиру еще не воздана погребальная почесть, по завещанию он
отказался ее принять, но и тут, в городе Киеве, и повсюду на Руси ныне так
тяжко, что должен был созвать вас говорить о нашей судьбе.
Глубокий вздох вырвался из многих грудей, тяжело жить на Руси, сердце каждого
терзают беспокойство, забота.
- Тревожно у нас на юге, - продолжал Святополк. - Ро-меи покорили болгар и вышли
на берега Дуная, их хелан-дии бороздят Русское море, стоят в Херсонесе,
поднимаются по Танаису...
Золотая палата зашумела, загудела множеством голосов:
- Вишь, куда метила Византия с ее императорами...
- Позор, позор ромеям!
А воеводы и бояре, которые стояли ближе к Святополку, кричали:
- Мечом рассчитаемся с ромеями...
Князь Святополк решительным взмахом руки оборвал крики - в палате тотчас
наступила тишина.
- Всюду на Руси неспокойно, - продолжал он. - Чуя легкую поживу, за Днепром
стали печенеги, за ними с востока тянутся половцы, на севере Ярослав позвал
свионов и готовится идти на Киев...
О, если бы князь Владимир был живой, мог стать тут, на помосте, и сказать:
"Люди родные, Русь, всю жизнь я звал вас на брань с врагами, только вчера я
говорил о том же, хотел идти, вести вас... люди, поднимайтесь, люди Руси, бдите..."
Но Владимир лежал в холодном просторе Десятинной церкви, - немой, безгласный, и
каждое слово Святополка обращалось против него, уже мертвого князя.
- Мне тяжко и стыдно говорить, мужи, - продолжал Святополк, - однако нет князя
Владимира, нет и князей, иже повели бы рать русскую против врагов наших... Борис и
Глеб, которых всемерно возвеличивал князь Владимир, суть немощны, они заодно с
ромеями, они предадут Русь. Ярослав, князь новгородский, уже поднял меч на отца
и готовится идти со свионами на Киев, Мстислав сидит в далекой Тмутаракани,
Изяслава не стало. Что же, что сотворил ты, княже Владимир, почто народил таких
сыновей; кто спасет теперь Русь?!
И разом воеводы и бояре, окружавшие помост, закричали:
- Служим тебе, Святополк!
- Быть тебе князем!
- Свя-то-пол-ка!
На какое- то мгновение, правда, возгласы эти оборвались. Один из старцев города
Киева, боярин Ратша, поднялся со скамьи, схватился за голову и завопил:
- Что творится, мужи? Куда идем? Еще не остыло тело князя Владимира, а Святополк
поносит его сыновей, всех нас. Мужи! Остановитесь! И ты остановись, Святополк,
ибо будешь окаянным вовеки!
Но к боярину уже кинулись воеводы и гридни Святополка, схватили под руки,
поволокли.
В палате стало тихо - сила одолела силу, каждого, кто посмеет, подобно Ратше,
подать голос, ждут позор, муки, смерть...
- Волим тебя, Святополк! - закричали воеводы.
- Святополка! - требовала Золотая палата.
Он стоял и, прищурившись, смотрел на мужей.
- Я поведу воев на Византию и князей Бориса и Глеба, иже вкупе с нею; я пойду на
свионов и Ярослава, что пустил их на Русь. Зане против нас восстанут юг, восток
и север, мне помогут польский князь и германский император...
В одной из светлиц, в самом конце темных переходов, на верху княжьего терема,
горит свеча. Перед ней, приковав взгляд к рубленой стене, сидит женщина -
льняные волосы, голубые глаза, грустное, точеное лицо - красавица, княжна
полоцкая Рогнеда!
Но это не Рогнеда - и красота ее, и сама она уже в прошлом, ее нет - за столом
сидит княжна Предслава, так похожая на свою мать.
И не только лицом, у Предславы такая же душа: услыхав ночью о смерти отца, она
долго плакала, молилась и еще раз все ему простила.
Предславу беспокоит другое - уже на Гору привезли и поставили в Десятинной
церкви гроб с телом Владимира, она ходила туда прощаться, но ее не пустили. Не
успев вернуться в терем, Предслава узнала, что туда ворвался со своей гридьбой
князь Святополк, а сквозь полуоткрытые двери в светлицу долетают крики из
Золотой палаты.
Свеча догорает. Капельки воска, словно большие слезы, медленно стекают по
изгибам глиняного подсвечника и, остывая, густеют, несколько капель упало на
кожаную хара-тию - им неведомо, что вместе с ней они войдут в века, станут
бессмертными. Свеча догорает, желтое пламя, слабея, мигает.
А глаза княжны Предславы все застилают и застилают слезы, они тоже падают на
харатию, но слезы не вечны, они падают - и высыхают.
Рука дрожит, когда княжна пишет:
"Се ночью наш отец умер, а Святополк уже сидит в Киеве на его столе, хочет
послати дружину на Бориса и Глеба, и ты, брат, блюдися его, поелику..."
Крики в Золотой палате нарастают, даже тут, в дальней светлице на верху терема
слышно:
- Да здравствует князь Святополк!
Предслава вскакивает, сдавливает руками шею - рвется и рассыпается по полу
зеленое монисто из Тмутаракани -подарок отца...
Взволнованная, растерянная, беспомощная Предслава становится на колени и
старается собрать рассыпавшиеся камни.
Киев знал, что князь Владимир умер в Берестовом. На Горе, Подоле, в предградье и
Оболони всем было известно, что гроб с его телом стоит в Десятинной церкви, все
ждали, что покойнику князю воздадут погребальные почести.
Однако одновременно кто-то ширил слухи, будто князь Владимир завещал похоронить
себя без всяких почестей и славы, в безымянном месте, без людей, как схоронили
когда-то и жену его Рогнеду: он сделал, что мог, тело же принадлежит токмо
земле.
И еще со страхом шептались в Киеве, будто ночью на Горе сын Ярополка, Святополк,
собрал бояр и воевод и они провозгласили его князем Руси, что Святополк уже
послал дружины против сыновей Владимира Бориса и Глеба, Святослава Волынского, а
против Ярослава Новгородского поведет рать сам...
Все с великим трепетом, и христиане, и люди старой веры, говорили, что
Святополка благословил епископ Анастас, что Святополку обещают помощь польский
князь, германский император и римский папа.
Киев волновался, Киев ждал.
Десятинную церковь весь день окружала гридьба, даже близко не подпускавшая
никого. К вечеру гридьбу возглавили многие сотенные, несколько тысяцких,
воеводы.
В глухую полночь от княжьего терема по тропе, что вела к Десятинной церкви,
проследовала небольшая группа воевод и бояр. Остановившись на крутом склоне Горы
над Подолом, они заговорили с тысяцкими.
- Весь день рвались к церкви, - послышался голос воеводы Слуды, - гридни едва
сдерживали натиск...
- А сейчас? - спросил боярин Воротислав.
- Ждут и сейчас, вот тут, с Подола, и с той стороны, с Перевесища... Хотим,
дескать, поклониться мертвому князю.
Воеводы и бояре стояли у обрыва. Перед ними во мраке и безмолвии тонули
предградье, Подол, Перевесище, Щека-вица, там, желая отдать погребальную почесть
князю Владимиру, стоит тьма киевского люда - друзей и недругов, христиан и
язычников.
- Пусть гридни будут начеку, не выпускают из рук копий, - велел воевода Волчий
Хвост. - Мы же пойдем, воеводы и бояре!
Тихо отворились врата Десятинной церкви, в темных переходах замелькали огни
свечей, послышался топот шагов.
В правом притворе стоял очень простой, сколоченный из свежих сосновых досок,
закрытый гроб с телом князя Владимира. Возле него не было, как велел обычай, ни
княжьего копья, ни знамени. Свет упал на лица воевод Волчьего Хвоста и Слуды,
бояр Воротислава, Вуефаста, Искусева... В углу у стены жалось несколько
священнослужителей и каменщиков.
- Понесем, - сказал Волчий Хвост. Воеводы и бояре подняли корсту на плечи.
- Помогите и вы! Со стороны головы! - бросил священнослужителям и каменщикам
Волчий Хвост.
Несколько человек со свечами в руках медленно шли впереди. За ними, тяжело
ступая, несли корсту воеводы. Шли среди пустынного храма. В полумраке, словно из
воды, всплывали большие глаза, суровые лики святых. Вверху, под сводами,
отзывалось эхо.
Направлялись к левому церковному притвору, где стояла рака
...Закладка в соц.сетях
