Жанр: История
Рюриковичи 3. Владимир
... когда те отперли тяжелый замок и
вошли в поруб, а воевода поставил светильник на землю. - И ты, воевода, ступай!
Тусклый свет освещал темницу, сложенную из дубовых кругляков, покрытые белой
плесенью стены, потолок из тяжелых тесаных колод, земляной пол, пень, на котором
стояла корчага с водой и лежал хлеб, да еще ворох трухлявой соломы в углу.
В другом углу, опустив руки, в сорочке и ноговицах, босой, стоял Святополк. Свет
вырвал из полутьмы его лицо, низкий лоб, перерезанный прядью длинных волос,
встревоженные глаза, острые скулы, сжатый рот, заросший щетиной подбородок.
- Вот я и пришел к тебе, Святополк! - промолвил Владимир.
- Вижу! - усмехнувшись, сказал тот. - Спасибо, что проведал, княже Владимир.
Жаль только, что встречаю тебя не в палатах, а тут, в порубе.
- И то правда, жаль! - Князь вздохнул. - Да что поделаешь, приходится тут, вот
так говорить.
Владимир сел.
- Устал я! Садись и ты! - предложил Владимир Свято-полку.
- Я постою, - хмуро ответил тот. - Мне не от чего уставать, разве от дум...
- О чем же ты думаешь, Святополк?
- Князю, который вчера сидел в хоромах, а днесь гниет в твоем порубе на
трухлявой соломе, есть о чем подумать.
- Почему не думал о том ранее, до того как замыслил поднять смуту в западных
волостях Руси, идти со своим тестем на Киев, убить меня, киевского князя,
изменить вере русских людей, стать слугою папы?
- Днесь я в твоей власти, - неторопливо ответил Святополк, - ты сильный, очень
сильный, княже-василевс... Но зачем возводишь напраслину на меня, вчера еще
туровского князя, а ныне узника, кинутого твоей десницей в этот поруб?
- Напрасно ты меня попрекаешь. Не я тебя кинул в поруб, а бояре и воеводы, узнав
о твоем замысле в Турове, схватили тебя и привезли в Киев... Да и жена твоя
Марина, и духовник Рейнберн, ижи были с тобой, ныне сказали правду... О люди,
люди, все вы такие, днесь служите одному, завтра другому...
Святополк молчал, уставясь в темный угол поруба, потом повернулся к Владимиру, и
тот увидел его горящие глаза, закушенные губы.
- Что ж, - задыхаясь, прохрипел он, - коли все знаешь, скажу и я правду... Слушай,
княже Владимир! Это так! Думал я из Турова идти на Киев, помышлял одолеть твою
дружину, а уж вой мои, пожалуй, не пощадили бы и тебя... Тяжко мне в этом
признаться, а тебе страшно слушать, но такова она, правда.
Владимир, содрогаясь, промолвил:
- Слышу, Святополк! Ты поведал правду. Однако напрасно полагаешь, что она
страшна мне. Нет, не за себя боюсь, за Русь, за людей ее страшно.
Владимир умолк, прошла долгая минута, потом продолжал:
- Страшно, Святополк, за Русскую землю... С одной стороны ромеи. С востока
наседают печенеги, за ними половцы. На севере точат ножи свионы, а ты задумал
пустить в нашу землю еще и поляков, германцев, папу римского.
- Поляки и германцы далеко, - возразил Святополк. -Папа римский еще далее... До
Византии, - процедил он, - пожалуй, ближе, не так ли, княже?
Владимир понял, на что намекает Святополк.
- На легионы ромеев я не опирался и не пустил бы их на Русь... Веру христианскую
принял такожде не от константинопольского патриарха.
- И я не собирался предавать Русь, - дерзко крикнул Святополк, - ни полякам, ни
германцам, ни папе...
Князь Владимир горько улыбнулся.
- Так почему же ты так деял, Святополк?
Долгое время в порубе царила тишина, лишь со сруба стены где-то размеренно
падали капли да потрескивала в углу солома, за дверью раз и второй прозвучали
шаги.
- От юности моей, - начал Святополк, - не любил я тебя, княже, ибо кровь отца
моего Ярополка запеклась на руках твоих, ибо ты выгнал мать мою Юлию из Киева,
ибо меня оскорбляли дети твои и ты сам, ибо ты, разделяя земли, поставил меня
князем в худшей волости, Турове, ибо ты никогда ни на крошку не сделал мне
добра, а токмо зло... Почему же я должен был делать тебе добро, как мог я не
отомстить за отца, за мать и за все, за все?...
Оперши голову на руки, князь Владимир слушал речь Святополка.
- Ты поступил хорошо, сказав мне правду, хотя, Свято-полк, ты мог бы сказать ее
раньше. Что ж, услышал о сем днесь от тебя, хоть ведал твои мысли раньше...
- Так почему же ты кинул меня в поруб, допрашиваешь, мучишь, коли все знаешь?
- Я пришел не допытывать, а говорить с тобой, Свято-полк, зане все это неправда.
- Великий князь и василевс Руси! - засмеявшись, промолвил Святополк. - Тебе мало
того, что вверг меня в этот поруб, хочешь еще и посмеяться надо мной?
- Я говорю о том, - продолжал Владимир, словно не слыша слов Святополка, - что
не хотел убить и не убивал брата моего Ярополка. Много горя и мук принял я от
него, а еще больше Русь и ее люди, я же все простил ему, призывал к миру и
любви... Князя Ярополка в сенях терема убили два гридня, которых подкупил воевода
Блюд. Ты, Святополк, это знаешь.
- Не верю! Это придумал ты со своими боярами, вы нацелили мечи убийц в сердце
моего отца...
- Я выслушал твою правду. Почему же не хочешь выслушать моей? Сейчас ты сам все
поймешь...
- Слушаю! - крикнул Святополк. - Что же ты скажешь мне?
- Скажу то, что никогда не прогонял и не мог прогнать с Горы твоей матери Юлии.
Зане твой отец не Ярополк, как полагают все и думаешь ты сам...
- Не Ярополк? Княже Владимир, ты глумишься надо мной... зачем?! Кто же мой отец?
- Было время, когда все было не так, как ныне, - промолвил грустно Владимир, -
время, когда твоя мать, схоронив мужа Ярополка, любила меня... Ты плод сей любви,
нашего греха... я... твой отец!
Святополк стоял в углу поруба и пристально смотрел на князя Владимира, который
сидел на пне, склонив низко голову. Затрепетав, Святополк, казалось, в какое-то
мгновение хотел кинуться вперед.
Но это был лишь краткий миг - Святополк не шевельнулся, охватив руками голову,
он стиснул зубы так, что Владимир услышал скрежет и поднял голову.
- Ты мой отец?! - крикнул Святополк. - Нет, ты шутишь, княже Владимир. Ты хочешь
меня обмануть, как многих людей... Не верю, слышишь? Я не верю, княже!
У Владимира бешено колотилось сердце. Страх, раны далекого прошлого, скорбь
оттого, что так произошло, что он снова стоит перед тенью брата Ярополка, а
может быть плодом своей любви, перед сыном, терзали его душу.
- Святополк, - встав, хрипло промолвил он. - Брата Ярополка не стало. Прах твоей
матери Юлии погребен в Херсо-несе. Я один днесь отвечаю и должен отвечать за наш
грех. Говорю правду, ты мой сын, иди же ко мне.
И Владимир в самом деле был бы безгранично счастлив, с его души, вероятно,
свалился бы камень, на протяжении многих-многих лет угнетавший его, если бы
Святополк подошел к нему, протянул руки.
Но Святополк не двинулся с места.
- Жестокий, безжалостный князь, - прохрипел он. -Сейчас я верю тебе, но почему,
почему ты мучил меня, сделал таким, какой я есть? Поздно уже мне меняться,
слышишь. - Он на миг умолк и закончил: - Я проклинаю тебя!
Владимир понял, что случилось: Святополк устами своей матери проклинает,
ненавидит его, в эту ночь, в этом пору-бе ничего уж сделать нельзя.
- Что же, Святополк, - сказал он, - ты проклинаешь, а я... прощаю тебе...
Князь направился к двери поруба и решительно, так,. что звякнули засовы, широко
распахнул ее.
- Вот, дверь открыта, - промолвил он, - иди, Святополк...
Владимир первым поднялся по земляным ступеням поруба и, увидав воеводу и
гридней, сказал:
- Я освободил князя Святополка из поруба. Отныне он будет жить на Горе.
Пропустите его.
Моросил дождь. Низко над Горой плыли косматые тяжелые тучи, из-за них украдкой
выглядывали звезды. Было холодно, сыро, безлюдно.
6
В первые дни зарева князю Владимиру сообщили о кончине бывшей его жены Рогнеды.
Поведал о том епископ Анастас, он до рассвета пришел в терем и разбудил князя.
- Нынче ночью, - скорбно промолвил он, - почила в бозе княгиня Рогнеда, черница
Анастасия.
- Она тяжело хворала, страдала? Почему мне не поведали о том? - повернувшись к
епископу и глядя на него широко открытыми глазами, спросил князь Владимир.
- Княгиня не велела никому говорить о болезни, - ответил Анастас, - и не
беспокойся, княже, она не мучилась, не страдала. Дни и ночи проводила в
одиночестве, вкушала лишь хлеб да воду, давно уже никого не хотела видеть, токмо
вчера позвала меня, исповедалась, а ночью тихо почила, ушла в иной мир...
Епископ явно рассказал не все, что знал, о кончине Рог-неды. Он был единственным
свидетелем последнего дня ее жизни, последним беседовал с ней, но князь Владимир
не стал расспрашивать: если бы Рогнеда хотела что-нибудь передать, Анастас
сказал бы об этом.
- Где лежит ее тело?
- В Предславине, в тереме, княже.
- Когда похороны?
- Завтра, княже!
- А где?
Епископ какое-то мгновение помедлил с ответом.
- Княгиня Рогнеда простила всех и просила, аще перед кем виновата, простить ее,
тело же наказала хоронить без почести и славы там, где жила, в Предславине, ибо
она давно отреклась от сурового мира, как мир отрекся от нее, а все добро свое
завещала церкви...
Стоя у окна, Владимир долго смотрел, как начинает плести паутину рассвет, потом
повернулся к епископу и сказал:
- Не будем судить... Рогнеда так наказала, ибо не помышляла никогда о суетной
славе, но ради славы нашей и церкви ее следует похоронить, как княгиню.
Епископ склонил голову, он был согласен с князем.
- Повелеваю, - суровым голосом промолвил Владимир, -воздать погребальные почести
жене моей Рогнеде, как княгине, тело же схоронить там, где она пожелала, в
Предславине.
Владимир умолк. За окном все больше разгорался день. Свет падал на его бледное
лицо, высокий лоб.
- И еще хочу, - тяжело вздохнув, закончил князь, - проститься с ней. Ночью мы с
тобой, отче, пойдем в Десятинную церковь.
Ночь. Тьма непроглядная. Где-то слышны шаги. Несколько человек, ощупывая землю
посохами, спускаются по дороге, которая ведет от ворот Горы. Вот слышно, как они
повернули налево и направились через яр к Десятинной церкви, очертания которой
вырисовываются на серой кисее неба.
Должно быть, скоро пойдет дождь, парит, тяжело дышать. Небо разрезала
ослепительная молния, и на мгновение стало видно, как приостановившиеся на
пригорке люди, одетые в черное, направляются к церковным вратам. Грохочет гром,
на землю падают большие дождевые капли.
В бабинце Десятинной церкви теплится несколько свечей, их желтые лучи падают на
поздних, обряженных в черные мятлы гостей - впереди священники, за ними с
посохом в руках епископ Анастас, рядом с ним князь Владимир.
Выдолбленная из толстого ствола липы корста с телом княгини Рогнеды стояла в
правом притворе церкви, вокруг, в высоких серебряных подсвечниках, горели свечи.
Приблизившись, князь и священники услышали однообразное нараспев чтение, а потом
увидели читавшую Псалтырь монашку и еще нескольких черниц, стоявших на коленях у
гроба покойницы.
Увидев пришедших, монашки отступили и точно растаяли во мраке церкви, далеко в
переходах остановился епископ со священниками, и князь Владимир остался один
перед гробом с телом своей первой жены, княгини Рогнеды.
Да, теперь он остался наедине с той, которую, не видя, называл когда-то своей
женой и, не изменив своему слову, позвал в Киев, сделал княгиней Руси...
Он остался наедине с той, которой так нелепо изменил, забыв на какой-то час, за
что жестоко расплачивается и поныне и, верно, долго еще будет платить.
Он остался наедине с той, которой не доверился до конца в самую трудную пору
жизни, и, послушавшись разума, а не сердца, сделал еще одну, уже последнюю,
ошибку, отрекшись от Рогнеды и назвав своей женой греческую царевну Анну.
И вот ныне, скрываясь во мраке заревной ночи, он пришел к ее телу, чтобы
спросить себя: где была правда, где лжа жизни, где была любовь и где неприязнь,
чтобы ответить самому себе, кого в жизни он любил, а кого не любил, и еще, кто
любил его, сына рабыни, князя, а потом василевса?!
Владимир стоял у гроба княгини Рогнеды в темном мят-ле, в сапогах, покрытых
желтой пылью Горы, сияние свечей озарило его седой чуб, хмурое чело, длинные
усы, грустные, глядевшие на усопшую глаза.
Прошло много лет с тех пор, как он видел последний раз Рогнеду. Она лежала в
гробу такая, какою он знал ее и раньше. Смерть, пожалуй, даже подчеркнула то, на
что в жизни обычно не обращают внимания: при свете множества свечей отчетливо
был виден высокий лоб княгини и те же выгнутые брови, гордые, словно чем-то
недовольные уста, острый подбородок да еще сложенные на груди руки с тонкими,
прозрачными пальцами.
Каким- то очень далеким от душного церковного притвора, суеты сует Горы и тщеты
грешного мира было это бледное лицо, с выступившими скулами, глубоко запавшими
глазами, морщинками у носа и губ, серебром волос, сменившим золотистый лен
прежней косы.
И князь Владимир понял, что тщетно он надеялся, идучи сюда, стоя перед телом
княгини, найти ответ на вопросы, что так давно терзают его душу, - нет, княгиня
Рогнеда раньше, еще до того как надеть монашеские одежды, ответила на вопрос,
любила ли она князя Владимира... О, как крепко, всей душой и сердцем она любила
его! Как бережно, достойно пронесла эту любовь через всю жизнь, из-за нее и
погибла, и хоть сейчас тут, в церкви, лежит ее мертвое тело, но живет и вечно
будет жить ее любовь.
Даже вчера, в последние часы своей жизни, видя перед собой смерть, Рогнеда
сказала, что прощает всех и просит простить ее, нет, не о всех она говорила, а о
нем, о князе Владимире, о единственном своем муже, ибо любила его так, что не
могла без него жить.
А он? Князь Владимир неизбежно должен был спросить об этом себя в тот час, когда
находился наедине со своей первой женой, расставаясь навеки с той, кого уже не
мог вернуть... Он, князь Владимир, любил ли ее?
И не ответ на вопрос, а несказанная горечь утраты, щемящая жалость по тому
драгоценному, чем он некогда владел и теперь лишился, тоска о минувшей молодости
окутали душу грезами.
Не сейчас, не в последние годы, а всю жизнь князю Владимиру трудно было жить, и
все-таки в своем одиночестве, в трудах, на брани, не признаваясь даже самому
себе, Владимир знал, понимал, чувствовал, что где-то близко есть человек, к
которому он может пойти, во всем признаться, исповедаться и получить прощенье,
любовь и поддержку, этим человеком была его жена Рогнеда.
А теперь ее нет, некому уж ему поведать о своей скорби, отчаянии, горе, никогда
уж он не сможет обратиться к ней, вовек не услышит ее голоса...
Не в силах владеть собой, в безнадежном отчаянии, он склонил колени перед телом
княгини, припал головой к холодному каменному полу, и слезы брызнули из его
глаз, - в притворе Десятинной церкви великий князь Руси, император Владимир,
плакал над прахом и тленом большой, навсегда утраченной им любви.
Когда князь поднялся с колен, к нему подошли епископ Анастас и священники.
- Я попрощался и навеки примирился с княгиней Рогне-дой, - промолвил князь. - А
теперь пойдем...
Под высокими церковными сводами зазвучали шаги. Монахини выступили из темноты,
опустились на колени, а одна из них - низким, скорбным, но в то же время
бесстрастным голосом, начала:
- "Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть..." Отойдя уже далеко, князь Владимир
обернулся к гробу и еще какое-то мгновение смотрел на озаренный свечами лик
Рогнеды...
На дворе шел дождь. Низко над головой, обволакивая купола церкви, неслись тучи.
Земля была влажная, стояли лужи. Повсюду в темноте журчали ручейки, сапоги
увязали в непролазной грязи.
Вытаскивая с трудом ноги, князь Владимир и епископ Анастас медленно двинулись на
гору. Кругом стоял мрак. На фоне серого неба чернели стены, крыши теремов,
деревья.
Внезапно князь остановился - на пригорке перед ними появились двое: высокий и
стройный юноша в островерхой княжьей шапке и женщина или девушка намного ниже
его, которая держала юношу за руку.
Владимир узнал их, это были Ярослав и Предслава. Судьба не щадит Ярослава. Он
прибыл из далекой Ростово-Суздальской земли, чтобы говорить с отцом, а попал на
похороны матери. Впрочем, может, это перст судьбы - Рогнеда горячо любила
Ярослава, и он так любил ее!...
Вот они идут тайком, ночью в Десятинную церковь, чтобы попрощаться с телом
матери, и, услышав шаги, остановились.
Князя Владимира неудержимо потянуло кинуться к ним, обнять живых детей мертвой
Рогнеды, поцеловать -стало бы легче, спокойней, не чувствовал бы себя таким
одиноким в этом ночном, мрачном мире...
Но он не мог подойти к ним - два крадущихся в глухую пору к Десятинной церкви
существа, подобно немому уко-РУ, беспощадному осуждению того, что свершилось,
чего никто не в силах вернуть, стояли теперь на пригорке, сын и дочь, и
безмолвно, в несказанном горе смотрели издали на своего отца.
И князь, цепко схватив под руку епископа Анастаса, свернул с тропы, увлекая его
за собой, зашагал стороной и остановился лишь на Горе, когда Десятинная церковь
и две темные тени на пригорке, оставшись далеко позади, растворились во мгле.
- До чего крута эта Гора! - промолвил князь Владимир.
В эту ночь он не ложился - до самого рассвета горела свеча в княжьей палате.
Мрачный, встревоженный князь то садился в кресло за стол и прислушивался, как
бешено бьется сердце в груди, то вставал, грустно ступая, расхаживал по палате и
ближайшим переходам.
О чем только не передумал князь Владимир за эту ночь! Вот тут в палате, за
столом, в этом кресле сидела Рогнеда - волосы у нее, точно лен, глаза ясные,
голос тихий, певучий: "Муж мой, Владимир, а я тебя все жду, все жду..." Вот
переходы, налево дверь, когда-то он переступал ее порог. Лунная ночь, в углу
стоит Юлия, она идет вперед, кладет ему руки на плечи: "Княже Владимир, ты
пришел ко мне?..."
Кто- то зовет князя:
- Василиссе Анне тяжело, она хочет видеть тебя.
Он заходит к Анне, в опочивальне горит свеча, у ложа стоят две дворянки, при
желтоватом свете Владимир видит пышущее жаром лицо, испуганные глаза.
- Я очень простудилась, василевс, тело мое горит, грудь разрывает кашель...
- Ты выздоровеешь, скоро выздоровеешь, василисса. Дворянки дают Анне теплое
питье, она закрывает глаза и словно засыпает.
Темные переходы, раскрытое окно, где-то недалеко в гуще деревьев хохочет филинпугач.
"Вещая птица! Чего кричишь? На чью голову накликаешь беду?" - опершись головой
об оконный косяк, думает князь Владимир.
Рогнеде отдали погребальные почести в Десятинной церкви, как княгине. За долгий
день немало киевских людей пришло склонить свои головы перед корстой с ее телом,
а хоронили Рогнеду согласно монашескому чину ночью в закрытой корсте, в
Предславине, как она и наказала.
На похоронах людей было мало - с десяток монахинь, предславинские дворяне,
которые несли гроб, священник.
Были еще на похоронах дочь Рогнеды Предслава и сын
Ярослав, в темных платнах, с закрытыми лицами, они шли позади всех, никто их не
узнал.
Всадник - никому не известный всадник - прискакал в эту позднюю пору с Горы в
Предславинский лес, остановил под деревьями коня и долго смотрел на огоньки и на
темные тени, которые медленно плыли по долине; всадник, всадник в княжеском
корзне, что привело тебя ночью к Предславину?
Небольшой холмик над Лыбедью - вот и все, что осталось на память о Рогнеде.
Пройдет немного лет, и дожди, ветры смоют, сровняют с землей и его.
И как раз в это время с печальными вестями прибыли послы из Новгорода - там от
неведомой болезни скончался князь Вышеслав. По воле покойного гроб с телом везли
в Киев, новгородцы же просили себе нового князя.
Известие глубоко опечалило князя Владимира. Сидя с юных лет на столе в
Новгороде, воспитанный и выкормленный новгородцами, он знал, как много значит
для Руси эта земля, а кроме того, Вышеслав был его любимым сыном, мудро
управлявшим северными украинами Руси, его смерть - великая потеря для киевского
стола.
В ближайшие же дни князь Владимир созвал в Золотую палату воевод и бояр, мужей
лучших и нарочитых, послов новгородских и рассказал, что случилось в Новгороде,
поведал и о том, что северные земли просят князя.
- Кого пошлем туда князем? - спросил Владимир.
- Говори сам, княже, - прозвучали отовсюду голоса. - Сыновей у тебя много, сам
скажи, кто достоин сесть на стол в Новгороде.
- Думал я о том, - ответил князь, - зане сам сидел князем земель полунощных.
Великий Новгород блюдет украи-ны Руси, хочу дать туда доброго князя, велю
послать сына Ярослава. Согласны ли вы его принять, послы новгородские?
- Согласны! - разом ответили послы. - За Ярослава спасибо, будем ему верно
служить.
- А ты, сын, - обернулся князь Владимир к Ярославу, который стоял возле княжьего
стола, - согласен ли?
Бледный, без кровинки в лице, Ярослав какую-то минуту молчал, потом промолвил:
- Воля твоя, отче!
- Так и будет, - закончил Владимир.
И князь Ярослав, отныне князь новгородский, выступил вперед, обнялся,
поцеловался с новгородскими послами, поблагодарил за честь и доверие.
Князь Владимир говорил правду и, посылая Ярослава в северные земли, добра хотел
Новгороду, а сыну - славы.
Мало того, зная, как скорбит Ярослав по матери, чувствуя перед ним и перед
Рогнедой свою вину, он хотел хоть как-нибудь ее искупить. Рогнеды нет, она ушла
из жизни, может быть, судьба помирит его хотя бы с сыном: ведь Киев и Новгород -
города-братья, два края Руси, Киев - ворота на полдень, Новгород стоит на страже
земель и восточных, и западных, и полунощных.
Всего, разумеется, он не мог растолковать сыну при мужах Горы и послах
новгородских и потому позвал его к себе.
Ярослав вошел в светлицу отца твердой походкой, словно бы и не был хромым, и
остановился неподалеку от порога.
Владимир невольно залюбовался сыном. Молодой, сильный, широкоплечий, с длинными
черными волосами, смуглолицый, с орлиным носом - он очень напоминал отца.
Было в нем и что-то другое: голосом, выражением лица он походил на мать - ее не
было на свете, но она жила в нем; сейчас отец и сын начинали беседу, а душа
Рогнеды, казалось, незримо витала в палате над ними.
- Я позвал тебя, сын мой, чтобы держать совет перед далекой дорогой и
попрощаться... может, и навеки, - начал Владимир.
- Зачем так говоришь, отче? - сурово перебил его Ярослав.
Владимира поразил голос сына, стало больно, что Ярослав не понимает его тревоги
и печали.
- Не сердись на меня, Ярослав, что посылаю тебя в полунощные земли. Днесь две
твердыни на Руси - Киев и Новгород.
- Посылая меня в Ростов, ты говорил, что и он твердыня Руси.
- Так, Ростово-Суздальская земля такожде твердыня, близко Итиль-река, болгары,
хазары...
- Полагаю, отче, ты знаешь, что в Ростове я жил душа в душу с боярством и
людьми, верно служил и тебе.
- Знаю, Ярослав, а все же Ростов не Новгород, отныне Ростов будет под моей
рукой, один пригляжу.
- До Ростова далеко, сам знаешь, дважды ты примучиКто
знает, думал Владимир, может, Ярослав поймет его и простит?
Безмолвный, суровый стоял Ярослав и смотрел в большие, полные тревоги, печальные
отцовские глаза, на бледное, перекошенное болью лицо.
- Прощай, отче! - сказал он. - Я твой сын и останусь таким вовек, но есть Русь,
и я буду служить ей до смерти...
- Прощай! - тихо промолвил князь Владимир.
...Так и разошлись отец с сыном, унося в душе лишь боль и обиду: не стало Рогнеды,
той силы, которая могла бы их помирить.
Ярослав зашел к сестре Предславе: они и прежде вместе превозмогали горе и
отчаяние. Одиноким уезжал в Новгород брат. Еще более одинокой оставалась на Горе
сестра.
- Я пришел, Предслава, чтобы попрощаться с тобою, -сказал Ярослав, переступив
порог ее светлицы.
- Слыхала, - перебила его сестра, - ты удостоен великой чести, едешь в Новгород
князем.
Ярослав ласково посмотрел на нее, так походившую на Рогнеду, - те же льняные
волосы, голубые глаза, приветливое, милое лицо.
- Велика ли честь, сестра! - мрачно промолвил он. - Князем я уже был, правил
Ростово-Суздальской землей. Нелегко мне там приходилось, много сил я потратил,
чтобы держать землю в покорности и преданности киевскому столу. Там я верно
служил отцу...
- Однако Новгород велик, северные земли безграничны.
- Трудная, беспокойная Новгородская земля. Ее окружают злые вражеские языки.
Голод, холод бродят по тем землям, мор косит людей,... От него и брат наш Вышеслав
погиб.
Услыхав имя покойного брата, Предслава залилась слезами.
- И, не добра мне желая, посылает меня в Новгород отец...
- Чего же он хочет?
- После того, что произошло с матерью, - выпалил сгоряча Ярослав, - отец не
хочет видеть меня в Киеве или Ростове и посылает в северные земли, делает
князем-изгоем.
- Ты говоришь страшные слова! - с ужасом воскликнула Предслава. - Тогда не
уезжай, не уезжай туда, братец!
- Нет, Предслава! - решительно промолвил Ярослав. - Что я перед отцом... Слово его
- закон, десницей подпирает его Христос, за него Гора... Возврата в Ростов мне
нету, не могу оставаться и в Киеве... Единый путь - в Новгород... Что ж, лучше там,
чем тут, может, там, в Новгороде, вольготнее, бояре и воеводы лучше, а я стану
мстителем отцу моему Владимиру...
- Ярослав! Ты о чем говоришь, что задумал!
- Ничего покуда не говорю, ничего не замышляю... Жаль только, что оставляю в Киеве
тебя. А ты, Предслава, не забывай обо мне. Сидя в Киеве, поглядывай, что тут
делается, а заметишь - сообщи, пошли грамоту...
- Все сделаю! Пригляжу и уведомлю! Только почему, почему мне так страшно,
братец?!
В Великой Луке, на зимнем гостинце из Новгорода в Киев, князь Ярослав встретил
корсту с телом брата Вышесла-ва. Невеселая была эта встреча живого с мертвым,
надежды с тленом.
Дружина, окружавшая князя Ярослава, уже издали увидела на гостинце шествие:
впереди с черными хоругвями, печально колыхавшимися среди снегов, ехало
несколько десятков всадников, за ними восьмерик коней тащил сани с выдолбленной
из дуба, крепко-накрепко закрытой, просмоленной корстой, за ними на многих санях
следовали нарочитые мужи Новгородской земли, а еще дальше верхом и пешими,
сменяясь на погостах, с секирами и рогатинами поспешали смерды - требити пути,
класть мосты, отбиваться от д
...Закладка в соц.сетях
