Жанр: История
Я пришел дать вам волю
...ак-то...
Семка подумал и пожал плечами неопределенно.
Степан поглядел на него... Но он и не надеялся на ответ - он с собой рассуждал. И
мысль его то хватала в края далекие, давние, то опять высоко и трепетно замирала, как ястреб в
степном небе, - все над тем же местом...
- Нет, Семка, - сказал он вдруг иным тоном, доверчиво, - не ее страшусь, гундосую,
не смерть... Страшусь укора вашего: ну-ка, да всем придется сложить головы?.. А? - Степан
опять посмотрел на калеку, в его невинные глаза, и жалость прищемила сердце. Он отвернулся.
Помолчал и сказал тихо: - Не знаю... Не знаю, Семка, не знаю. И посоветоваться не с кем. Уж
и посоветовался бы, - не с кем, вот беда. Потянут кто куда... Нет, лучше уж не соваться:
разнесут на клочки своими советами, сам себя не соберешь потом. Ничего, Семка!.. Не робей.
Даст бог, не пропадем.
Между тем Ларька с Мишкой Ярославовым и еще с тремя казаками "провожали в степь"
капитана Видероса. Немец, оглядываясь на конвой, заметно нервничал и тосковал в недобром
предчувствии. Он понимал, что за ним следуют неспроста, не мог только догадаться: что
задумали казаки?
Отъехали далеко...
Ларька велел немцу и стрельцам, сопровождавшим его, спешиться. Те послушно это
сделали.
- Вы не так пришли к атаману, - сказал Ларька. - Слыхали, он вам сказал: "Я родом
выше всех высоких князей". Слыхали? - Глаза Ларькины излучали веселость, точно он затевал
с малыми ребятами озорную потеху.
- Слыхали. - Стрельцы тоже затревожились, уловив в глазах есаула недоброе:
веселость-то веселость, но какая-то... с прищуром.
- Так кто же так подступается, как вы? - Ларька оставался на коне, а трое казаков и
Мишка слезли с коней.
- А как надо? - спросили стрельцы.
- На карачках. Надо, не доходя двадцать сажен, пасть на карачки и полозть. Давайте-ка
спробуем. Научимся, вернемся до атамана и покажем, как мы умеем. А то заявились!.. Стыд
головушке. Давайте-ка пообзыкнем сперва, потом уж... Ну!
Стрельцы с капитаном отошли на двадцать саженей, пали на четвереньки и поползли к
Ларьке. Проползли немного, и капитан возмутился. Он встал.
- Ихь... - показал на себя пальцем, - исьпольняет посоль. Никогда, ни ф какой страна
посоль... Посоль - это пошотный шеловэк...
- Мишка, посоли ему плетью одно место, чтоб он знал, какой бывает посол, - сказал
Ларька; веселость играла в его синих глазах.
- Я хочет объяснять правил, какой есть каждый страна! - воскликнул капитан. -
Правил заключается...
- Объясни ему, Мишка.
- Можеть, ему лучше вытяжку сделать? - спросил здоровенный Мишка. - А? - И
пошел к капитану.
Стрельцы в ужасе поглядели на капитана: вытяжка - это когда вытягивают детородный
орган. Это - смерть. Или, если не хотят смерти, - обидное, горькое увечье на всю жизнь. Это,
кроме прочего, нечеловеческая мука.
Ларька подумал.
- Детишки есть? - спросил немца.
Тот не понял.
- Детишки, мол, детишки есть? Маленькие немцы...
- Смотри, - показал Мишка, - вот так: а-а-а... - Показал, как нянчат. - У тебя есть
дома?
- Нет, - понял немец. - У меня есть... нефест.
Казаки, а за ними и стрельцы засмеялись.
- Ладно, - сказал Ларька. - Невесту жалко: ждет его, дурака, а он явится... с
погремушкой в кармане. В куклы с им тада играть? Вложь плети, он и так поумнеет. Без плети,
видно, не научишь. Мишка, ну-ка, как тебя грамоте учили?
Мишка подошел к капитану, но капитан сам опустился на четвереньки и пополз к Ларьке,
который изображал высокородного князя-атамана. За ним поползли стрельцы, не очень
гнушаясь такой учебой.
Подползли...
- Ну? - спросил Ларька. - Как надо сказать?
Стрельцы и капитан не знали, что надо сказать.
- Ишо разок, - велел Ларька.
- Подскажи ты нам, ради Христа, - взмолились стрельцы. - А то же мы так полный
день будем ползать!
- Надо сказать: прости нас, грешных, батюшка-атаман, мы с первого раза не догадались,
как к тебе подступиться. Ну-ка. Ничего, уже выходит!.. Говорить ишо научимся ладом...
Стрельцы и капитан завелись снова "на подступ". И так три раза они подступались к
"атаману" и просили простить. Наконец Ларька сказал:
- Ну вот: теперь хорошо. Теперь научились. Теперь, как ишо доведется когда-нибудь
говорить с атаманом, будете так делать. Ехайте.
- Фарфар! - тихонько воскликнул капитан, садясь на коня. - О, фарфар!..
- Чего ты там? - услышал Ларька.
- Я с конь беседофать...
...В тот же день Ларька, Мишка и с ним еще пять казаков поехали в Москву "с топором и
плахой" - челом бить царю-батюшке за вины казачьи. Так делали всегда после самовольных
набегов на турок или персов, так решил сделать и Разин. Конечно, теперь воеводы нанесут туда
всякой всячины, но пусть уж в этом ворохе будет и казачий поклон, так рассудил атаман.
15
По известному казачьему обычаю, Разин заложил на Дону, на острове, земляной городок
- Кагальник. Островок тот был в три версты длиной, неширокий.
И стало на Дону два атамана: в Черкасске сидел Корней Яковлев, в Кагальнике - Степан
Тимофеич, батюшка, скликатель всех, кого тяжелая русская жизнь - в великой неловкости
своей - больно придавила, а кого попросту обобрала, покарала и вынудила на побег... Многих
пригнал голод. Но кто способен убежать, тот способен к риску, в том всегда живет способность
к мести, ее можно обнажить. Таких-то, способных на многое, на разбой, на войну, всех таких
Разин привечал с любовью. И конечно, тут копился большой сговор. Не всегда и слова нужны,
клятвы, заверения... Хватит, что люди все горести свои, все обиды снесли в кучу, а уж тут
исход один: развернуться в сторону, где и случилась несправедливость. Как всякий русский,
вполне свободный духом, Разин ценил людей безоглядных, тоже достаточно свободных, чтобы
без сожаления и упрека все потерять в этой жизни, а вдвойне ценил, кому и терять-то нечего. И
такие шли к нему... И если на пути из Астрахани он мучился и гадал, то тут его гадания
кончились: он решил. Он успокоился и знал, что делать: надо эту силу отладить и навострить. И
потом двинуть.
Зажил разинский городок. Копали землянки (неглубокие, в три-четыре бревна над землей,
с пологими скатами, обложенными пластами дерна, с трубами и отдушинами в верхнем ряду),
рубили засеки по краям острова, стены (в край берега вбивали торчмя бревна вплотную друг к
другу, с легким наклоном наружу, изнутри стена укреплялась еще одним рядом бревен,
уложенных друг на друга и скрепленных с наружной стеной железными скобами, и изнутри же
в рост человеческий насыпался земляной вал в сажень шириной), в стенах вырубались
бойницы, печуры для нижнего боя; саженях в пятнадцати - двадцати друг от друга, вдоль
засеки возводились раскаты (возвышения), и на них укреплялись пушки. Там и здесь по острову
пылали горны походных кузниц: ковались скобы, багры, остроги, копья. Тульские, московские,
других городов мастеровые правили на точилах сабли, ножи, копья, вырубали зубилами
каменные ядра для пушек, шлифовали их крупносеяным песком.
Атаман, как и сулился, не распустил казаков, а кого отпускал на побывку домой, то за
крепкой порукой. Да и не рвались особенно... Семейные бегали налегке попроведать своих,
отвезти гостинцев и тут же вертались - здесь веселей и привольней.
К острову то и дело причаливали большие лодки - верхних по Дону, воронежских,
тамбовских и иных русских городов торговых людей: шла торговлишка. Втыкались в островок
и малые лодки, и выходили из них далеко не крестьянского или торгового облика люди. Иные
кричали с берега - просили переправить. Эти - при оружии: донцы и сечевики. Сыскался
вожак, нашлись и охотники. Или уж так: охотников было много, нашелся и вожак.
Землянка Разина повыше других, пошире...
Внутри стены увешаны персидскими коврами, на полу тоже ковры. По стенам - оружие:
сабли, пистоли, ножи. Большой стол, скамьи вдоль стен, широкая кровать, печь. Свет падает
сверху через отдушины и в узкие оконца, забранные слюдяными решетками.
У хозяина гости. У хозяина пир.
Степан - в красном углу. По бокам все те же - Стырь, дед Любим, Иван Черноярец,
Федор Сукнин, Семка, сотники, Иван Поп. За хозяйку Матрена Говоруха, тетка Степана по
матери, его крестная мать. Она, как прослышала о прибытии казаков, первой приехала в
Кагальник из Черкасска. Она очень любила Степана.
На столе жареное мясо, горячие лепешки, печенные на углях, солонина, рыба... Много
вина.
Хозяин и гости слегка уже хмельные. Гул стоит в землянке.
- Братва! Казаки!.. - надрывался Иван Черноярец. - Дай выпить за желанный бой! Дай
отвести душу!..
Поутихли малость: чего у него там с душой такое?..
- За самый любезный!.. - Иван дал себе волю - выпрягся скорей других. Его
понимали: на походе держал себя казак в петле, лишний глоток вина не позволил. Ивана
уважали. - С такими-то боями я б на край света дошел... - Иван широко улыбался, ибо
затаил неожиданность с этим "боем" и собирался ту неожиданность брякнуть. Она его самого
веселила.
- Какой же это, Иван? - спросил Степан.
- А какой мы без кровушки-то отыграли... В Астрахани! Как нас бог пронес, ума не
приложу. Ни одного казака не потеряли... Это надо суметь. За тот самый бой!.. - Иван с
пьяной угрозой оглядел всех, приглашая с собой выпить. - Ну?!.
- Был бы калган на плечах, - заметил Стырь. - Чего не пройтись?
- Батька, поклон тебе в ножки!.. - вконец растрогался Иван. - Спаси бог! Пьем!
- За бой так за бой, - сказал Степан просто. - Не всегда будет так - без кровушки.
Кресная, иди пригуби с нами!
- Я, Степушка, с круга свихнусь тогда. Кто кормить-то будет? Вас вон сколь...
- Наедимся, руки ишо целые, чего нас кормить? Иди, мне охота с тобой выпить.
Матрена, сухая, подвижная старуха, вытерла о передник руки, протиснулась к Степану.
- Давай, кресничек! - Приняла чарку. - С благополучным вас прибытием, казаки!
Слава господу! А кто не вернулся - царство небесное, земля пухом лежать. Дай бог, чтоб и
всегда так было - с добром да удачей.
Выпили. Помолчали, вспомнив тех, кому не довелось дожить до этих хороших дней.
- Как там, в Черкасском, Матрена Ивановна? - поинтересовался Федор Сукнин. -
Ждут нас аль нет? Чего Корней, кум твой, подумывает?
- Корней, он чего?.. Он притих. Его не враз поймешь: посапливает да на ус мотает.
- Хитришь и ты, Ивановна. Он, знамо, хитер, да не на тебя. Ты-то все знаешь. Али от нас
таисся?
Повернулись к Матрене, ждали... Стало вовсе тихо. Конечно, охота знать, как думают и
как говорят в Черкасском войсковой атаман и старшина. Может, старуха чего и знает...
- Не таюсь, чего мне от вас таиться. Корней вам теперь не друг и не товарищ: вы царя
нагневили, а он с им ругаться не будет. Он ждет, чего вам выйдет за Волгу да за Яик... За все. А
то вы Корнея не знаете! Он за это время не изменился.
Степан слушал умную старуху, понимал, что она говорит правду: с Корнеем их еще
столкнет злая судьба, и, наверное, скоро.
- Ну, а как нам худо будет, неуж на нас попрет? - пытал Федор, большой любитель
поговорить со стариками.
- Попрет, - ясно сказала прямая старуха.
- Попрет, - согласились казаки. - Корней-то? Попрет, тут даже гадать нечего.
- А старшина как?
- Чего старшина?
- Как промеж себя говорят?
- И старшина ждет. Ждут, какой конец будет.
- Конца не будет, кресная, - сказал Степан. - Нету пока.
- А вы поменьше про это, - посоветовала старуха. - Нету - и нету, а говорить не
надо. Не загадывайте.
- Шила в мешке не утаишь, старая, - снисходительно сказал Стырь, опять весь
разнаряженный и говорливый. - А то не узнают! - Стырь даже и на побывку домой не шел от
войска - откладывал.
- Тебе-то не токмо шила не утаить... Сиди уж. Ты со своим носом впереди шила везде
просунесся...
- Старуха моя живая? Ни с кем там не снюхалась без меня?
- Живая, ждет не дождется. Степан... - Матрена строго глянула на крестника. - Это
кака же така там девка-то у тебя была?
Степан хотел отмахнуться от мелкого разговора, нахмурился даже, чтоб сразу пресечь еще
вопросы.
- Какая девка?
- У тебя девка была...
- Будет тебе, кресная! С девкой какой-то привязалась...
- Шахова девка, чего глаза-то прячешь? - не унималась Матрена. - Ну, приедет
Алена... Ты послал ли за ей?
- Послал, послал. - Степан не рад был, что и подал старухе.
- Кого послал?
- Ваньку Болдыря. Ты... про девку-то - не надо, - вовсе строго посоветовал Степан.
- А то не скажут ей? Лапти плетешь, а концов хоронить не умеешь.
- Ну, скажут - скажут. Как они там? Фролка?..
- Бог милует. Фролка с сотней к калмыкам бегали, скотины пригнали. Афонька
большенький становится... Спрашивает все: "Скоро тятька приедет?"
- Глянь-ка!.. Неродной, а душонкой прильнул, - подивился Федор. - Тоже тоскует.
- Какой он там был-то!.. Когда мы, Тимофеич, на татар-то бегали, Алену-то отбили? -
заговорил дед Любим.
- Год Афоньке было, - неохотно ответил Степан. Он не любил вспоминать про тот бой
с татарами и как отбил он красивую Алену... В том бою он только про Алену и думал -
совестно вспоминать. Афоньку же, пасынка, очень полюбил - за нежное, доверчивое сердце.
- Ах, славно мы тада сбегали!.. - пустился в воспоминания дед Любим. - Мы, помню,
забылись маленько, распалились - полосуем их почем зря, только калганы летят... А их за
речкой, в леске, - видимо-невидимо. А эти-то нас туда заманывают. Половина наших уж
перемахнули речку - она мелкая, а половина ишо здесь. И тут Иван Тимофеич, покойничек,
царство небесное, как рявкнет: "Назад!" Мы опомнились... А из лесочка-то их туча сыпанула.
А я смотрю: Стеньки-то нету со мной. Все рядом был - мне Иван велел доглядывать за тобой,
Тимофеич, дурной ты какой-то тот раз был, - все видел тебя, а тут как скрозь землю
провалился. Можеть, за речкой? Смотрю - и там нету. Ну, думаю, будет мне от Ивана.
"Иван! - кричу. - Где Стенька-то?!" Тот аж с лица сменился... Глядим, наш Стенька летит во
весь мах - в одной руке баба, в другой дите. А за ним... не дай соврать, Тимофеич, без малого
добрая сотня скачет. Тут заварилась каша...
Степан налил себе чару.
- Хватит молоть, дед. Наливайте.
- Там к старухе моей никто не подсыпался? - опять спросил подпивший Стырь у
Матрены. - Чего молчишь-то?
За столом засмеялись; гулянка стала опять набирать ширь и волю, чтобы потом
выплеснуться отсюда, из тесноты.
- А то ведь я чикаться с ей не буду: враз голову отверну на рукомойник. У меня разговор
короткий...
- У тебя, дедка, все коротко, только нос... это... - повел было свою любимую тему
большой Кондрат. Левая рука его покоилась пока в петельке из сыромятного ремешка,
перекинутого через шею.
- Цыть! - резво осадил его Стырь. - У тебя зато: грудь нараспашку, а язык на плечо.
Замолкни здесь с носом, поганец.
- Клюку она на тебя наготовила, твоя старуха... Ждет, - сказала Матрена на расспросы
Стыря.
- Ей уж шепнули, наверно, как ты с шахинями-то там... А? Греховодник ты, Стырь!..
Никак уняться не может! Откуль только силы берутся!
В землянку вошел казак, протиснулся к атаману.
- Батька, москали-торговцы пришли. Просют вниз пустить.
- Не пускать, - сразу сказал Степан. - Куда плывут, в Черкасской?
- Туда. Говорят...
- Не пускать. Пусть здесь торгуют. Поборов никаких - торговать по совести, а на низ не
пускать ни одну душу. Вперед делать так же. Не обижать никого.
Казак вышел.
- Не крутенько ли, батька? - спросил Федор. - Домовитые лай подымут... Без хлеба
ведь останутся.
- Нет, - еще раз сказал Степан. - Федор, чего об Алешке и об Ваське слыхать?
- Алешка сдуру в Терки попер, думал, мы туда выйдем, кто-то, говорят, сказал ему так...
- Это знаю. Послал к нему?
- Послал. Ермил Кривонос побег. Васька где-то на Руси, никто толком не ведает. К нам
хотел после Сережки, а домовитые его на войну повернули...
- Пошли в розыск. Подходют людишки? - Степан - и спросил это, и не спросил -
сказал, чтоб взвеселить лишний раз себя и других.
- За четыре дня полтораста человек. Но - голь несусветная. Прокормим ли всех?
Можеть, поумериться до весны...
- Казаки есть сегодня? - Степан ревниво следил, сколько подходит казаков, своих, с
Дона, и с Сечи.
- Мало. Больше с Руси. Еслив так пойдут, то... Прокормить же всех надо. - Так
повелось, что Федор Сукнин ведал кормежкой войска, и у него об своем и болела душа.
- Всех одевать, оружать, поить и кормить. За караулом смотреть. Прокормим, всех
прокормим. Делайте, как велю.
- Сделать-то мы сделаем... А чего... до весны-то пока бы...
- Наливай! - сбил Черноярец Федора. - Разговорился...
- Ваня... ты, еслив опьянел...
- Ты меня напои сперва! Опьянел... Нет!
- А не сыграть ли нам песню, сынки?! - воскликнул Стырь.
- Любо! - поддержали со всех сторон. - Теперь - дома.
- Заводи! - смешно распорядился опять Иван и саданул кулаком по столу. Сивуха
прямо на глазах меняла человека: вместо спокойного, разумного казака, каким знали Ивана,
сидел какой-то крикливый, задиристый дурак. Оттого, может, и не пил Иван часто, что знал за
собой этот грех и тяготился им.
- Чего расшумелся-то? - урезонил Степан верного есаула; атаман, пока не случался
пьян, брезговал пьяными, не терпел. Но и сам он бывал не лучше, только споить труднее. - А
где ж Фрол Минаев? - вспомнил вдруг Степан. - Где, я его не вижу?.. А? - Он посмотрел на
всех... и понял. И уж досказал - так, чтобы досказать, раз начал: - Я же не велел пока в
Черкасской ходить... Никому же не велел!
С минуту, наверно, было тихо. Степан еще раз посмотрел на всех, с досадой. Положил
кулак на стол. Не сразу снова заговорил. И заговорил опять - с запоздалой горечью, не зло.
- Чего ж не сказали? Молчат... Говорите!
И опять никто не решился ему ответить. А надо-то всего было сказать: ушел Фрол.
Совсем ушел. Предал.
- Ну? Похоже, поминки получились? По Фролке...
- Погулять охота было, Тимофеич, - честно сказал Стырь. - При тихой погоде... без
грому.
- И погуляем! Чего нам не погулять? Одна тварь уползла - не велика утеря. Он давно
это задумал, я чуял. Давай.
Налили чарки. Но больно резанула по сердцу атамана измена умного есаула. Он с трудом
пересиливал эту боль.
- Ну свижусь я с тобой, Фрол, - сказал он негромко, себе. - Свижусь, Фрол. Давайте,
браты!.. Давай песню, Стырь. С Фролом всё: он свою песню спел. Пошла душа по рукам...
Давай, Стырь, заводи.
Нет, не так давно задумал Фрол Минаев измену, а после того разговора, как порубили
стрельцов и сидели на берегу Волги: с этого момента он знал, что уйдет. Тогда понял Фрол, что
Степан теперь не остановится - пролилась дорогая и опасная кровь. И понял еще Фрол, что
Степан захотел пролить эту кровь поверх жалости, помимо прямой надобности - чтобы
положить конец своим сомнениям и чтобы казаки тоже замарались красным вином страшенной
гульбы. Вот тогда твердо решил Фрол уйти. Это было недавно.
В глухую полночь и теплынь к острову подплыла большая лодка.
С острова, с засеки, окликнули сторожевые.
- Свои, - отозвался мужской голос с лодки. - Ивашка Болдырь. Батьке гостей привез.
- А-а... Давайте, ждет. С прибытием, Алена!
Степан лежал на кровати в шароварах, в чулках, в нательной рубахе... Не спалось. Лежал,
устроив подбородок на кулаки, думал свою думу, вслушивался в себя: не встревожится ли
душа, не завещует ли сердце недобро... Нет, все там тихо, спокойно. Даже непонятно: такие
дела надвигаются, вот уж и побежали в страхе, и не дураки побежали, и не самые робкие -
чем-чем, а робостью Фрол не грешил, - ну? А как дадут разок где-нибудь, тогда чья очередь
бежать? И мысль второпях обшаривала всех, кто попадался в памяти... Ну, Иван Черноярец,
Федор, Ларька, Мишка, Стырь - такие лягут, лягут безропотно многие и многие... А толк-то
будет, что ляжем? Видел Степан, но как-то неясно: взросла на русской земле некая большая
темная сила - это притом не Иван Прозоровский, не Семен Львов, не старик митрополит -
это как-то не они, а нечто более зловещее, не царь даже, не его стрельцы - они люди, людей ли
бояться?.. Но когда днем Степан заглядывал в лица новгородским, псковским мужикам, он
видел в глазах их тусклый отблеск страшной беды. Оттуда, откуда они бежали, черной тенью во
все небо наползала всеобщая беда. Что это за сила такая, могучая, злая, мужики и сами тоже не
могли понять. Говорили, что очутились в долгах неоплатных, в кабале... Но это понять можно.
Сила же та оставалась неясной, огромной, неотвратимой, а что она такое? - не могли понять.
И это разжигало Степана, томило, приводило в ярость. Короче всего его ярость влагалась в
слово - "бояре". Но когда сам же он хотел вдуматься - бояре ли? - понимал: тут как-то не
совсем и бояре. Никакого отдельного боярина он не ненавидел той последней искупительной
ненавистью, даже Долгорукого, который брата повесил, даже его, какой ненавидел ту
гибельную силу, которая маячила с Руси. Боярина Долгорукого он зашиб бы при случае, но от
этого не пришел бы покой, нет. Пока есть там эта сила, тут покоя не будет, это Степан понимал
сердцем. Он говорил - "бояре", и его понимали, и хватит. Хватит и этого. Они, собаки, во
многом и многом виноваты: стыд потеряли, свирепеют от жадности... Но не они та сила.
Та сила, которую мужики не могли осознать и назвать словом, называлась -
ГОСУДАРСТВО.
За дверью, на улице, послышались шаги, голоса...
Степан сел, опустил ноги на пол... Уставился на дверь.
Вошли Фрол Разин, Алена и десятилетний Афонька.
- Ну вот, - сказал Степан со скрытой радостью. - Заждался вас. Что долго-то там?
Алена припала к мужу, обняла за шею... Степан поднялся, тоже поприобнял жену,
похлопывал ее по спине и говорил:
- Ну вот... Ну, здорово. Ну?.. Сразу - плакать. Чего?
Алена плакала и сквозь слезы шепотом говорила:
- Прилетел, родной ты мой. Думала уж, пропал там - нет и нету... Все глазыньки свои
проглядела.
- Ну!.. Пропасть - это тоже суметь надо. Ну, будет. Дай с казаками-то поздороваюсь.
Будет, Алена,
Фрол и Афонька ждали у порога. Афонька улыбался во все свои редкие зубы. Черные
глазенки радостно блестели.
- Год нету, другой нету - поживи-ка так... Совсем от дому отбился, - говорила Алена
как будто заготовленные слова - так складно, к месту они получались.
- Будет тебе...
- Другие хоть к зиме приходют, а тут... Молилась уж, молила матушку пресвятую
богородицу, чтоб целый пришел...
- Афонька, здорово, сынок. Иди ко мне, - позвал Степан, с легким усилием отстраняя
Алену. - Иди скорей.
Афонька прыгнул к Степану на руки, но от поцелуев решительно уклонился.
- Вот так! - похвалил Степан. - Так, казаче. - Посадил его на кровать.
Поздоровался с братом за руку.
- Ты, никак, ишо вырос, Фрол?
- Да где? - Рослый, усатый Фрол мало походил на старшего брата - красивее был и
статнее. - А ты седеть начал.
- А жена-то где твоя? - полюбопытствовал Степан.
- Да там пока...
- Чего? Не поехала, что ль?
- Да... потом. Чего седеть-то начал?
- Ну, рассказывайте, какие дела? Кто первый? Афонька?..
Афонька все улыбался.
- Ты что это, разговаривать разучился? А? - Степан тоже улыбался; на душе было
хорошо, только скорей бы ушла уж эта первая бестолковая минута.
- Пошто? - спросил Афонька. - Умею.
- Отвык. Скажи, сынок: ишо бы два года шлялся там, так совсем бы забыли, - встряла
опять Алена.
- Не-ет, Афонька меня не забудет. Мы друг дружку не забудем. Мы, скажи, матерю
скорей забу... - Степан осекся, конфузливо глянул на Алену. Та с укоризной покачала
головой.
- Э-эх!.. То-то и оно. Седеть-то начал, а все не образумисся, все как кобель молодой...
Фрол засмеялся.
- Ну пойду, - сказал он. - Завтра погутарим.
- Погодь! - остановил Степан. - Давайте пропустим со стречей-то. Я тут маленько
запасся... Упрятал от своих глотов. Ален, собери-ка на скорую руку.
Алена принялась накрывать на стол.
- Где тут у тебя чего?
- Там... разберись сама. Садись, Фрол, рассказывай.
- Порассказали!.. - все хотела поворчать Алена. - В глаза людям глядеть совестно.
Скрозь землю готовя провалиться... Тьфу! Да ишо - черная! Хоть бы уж...
- Будет, Алена, - миролюбиво сказал Степан. - Нашла об чем гутарить. Рассказывай,
Фрол.
Фрол - не охотник до войны, до всяких сговоров, хитростей военных. Не в разинскую
породу. Он - материн сын, Черток: покойница больше всего на свете боялась войны, а жила с
воином и воинов рожала. Зато уж и тряслась она над Фролом, меньшим своим... Помирала,
просила мужа и старших сынов: "Не маните вы его с собой, ради Христа, не берите на войну.
Пускай хоть он от ее спасется, от проклятой".
- Чего рассказывать-то? - Фрол сел на кровать. Он правда не знал, что Степану
интересно и нужно знать.
- Корнея когда видал?
- Вчерась.
- Ну? - насторожился Степан.
- Он хотел сам приехать... Приедет на днях. Велел сказать: как от его к тебе казак будет,
чтоб сплыл ты с тем казаком ниже куда-нибудь для разговору. Не хочет, чтоб его на острове
видели.
- Лиса хитрая. Не дождется. Как казаки там?
- Россказней про тебя!.. - со смехом воскликнул Фрол.
- Хоть уши затыкай! - вставила Алена.
- Ко мне собираются? - допрашивал Степан брата, с умыслом не замечая Алениного
большого желания - допросить его самого.
- Собираются. Много. Не знают только, чего у тебя на уме.
- Не надо и знать пока.
- Правда, что ль, половина шаховых городов погромил?
- Маленько потрясли, - уклончиво ответил Степан. - А домовитые как?
- Молчат.
- От царя никого не было?
- Нет.
- Ну, садись. Садись, братуха!.. Вот и выпьем вместях - давно думал. Алена, как у тебя?
- Садитесь. - Алена доставала из корзины, которую привезла с собой: домашнее
печенье, яйца, варенец... - Хотела больше взять, да этот Иван, как коршун, похватал, как
были...
- Молодец, - похвалил Степан. - Нечего там сидеть... у врагов.
- Какие же там враги? - изумилась Алена.
Фрол тоже с любопытством посмотрел на брата. Младенец! Мать-то не зря просила: не
воин. Жалко будет, если убьют... Грех на душу возьмешь с таким.
- Ну - будут враги: дело наживное. Ах, Афонька!.. Штуку-то я тебе какую привез! Ах,
штука!.. - Степан наклонился, достал из-под кровати городок, вырезанный из кости. -
Царь-город. Во, брат, какие бывают! На, играй!
Алена оглядела избушку: должно быть, хотела знать, что же ей-
...Закладка в соц.сетях
