Жанр: История
Я пришел дать вам волю
...л,
завидовал, что ли, другу - его воинскому счастью, атаманству его, - что-то такое с неких пор
постоянно стояло между ними. А теперь с этой княжной... Не знали старики, Поп со Стырем,
никто не знал, только Степан знал: не тронет он Фрола. Именно потому и не тронет, что -
непросто между ними. Другого тронул бы, а Фрола почему-то нельзя. А почему нельзя, это и
Степан не понимал, не мог как-то понять, но только знал, что - нельзя из-за девки.
- Ну? - спросил Степан. - Сон, говоришь?
- Чудной такой сон!.. - вскинулся было Стырь, но Степан осадил:
- Запомни: старухе расскажешь. Чего поднялись-то? Иван небось разбудил?
- Иван, - сознался Стырь. - Ты, Тимофеич, атаман добрый, а на Ивана хвоста не
подымай. У нас таких есаулов - раз-два, и нету.
- А Фрол?.. - спросил Степан. - Фрол добрый был есаул. Мне его жалко. Иван, он,
знамо, добрый есаул, но Фрол... У Фрола ведь и голова была.
- А пошто - "был", батька? - спросил Ивашка Поп, ужасно наивничая.
- Какой хитрый явился! Глянь на его, Стырь... От такой черт заморочит голову, и правда
дурнем исделаесся. Нету больше Фролки. - Степан как будто даже рад был сообщить
старикам эту печальную новость. И еще он злорадствовал, что старики с Черноярцем вместе так
просто и глупо повели эту игру "в уговоры", так беспомощно и бестолково. А то уж больно все
умные да хитрые, прямо не подкопаешься ни под кого - такие все умные и хитрые.
- А где ж он? - все простодушничал Поп.
- Пропал. Так мне его жалко!.. Ни за что пропал.
- Ну, можа, ишо не пропал?
- Пропал, пропал. Добрый был есаул.
Помолчали все трое. Степан представил, как мокрый Фрол лежит теперь где-то под
кустом... Как он все же насмелился на такое дело, с княжной-то! Это удивляло Степана. То ли
пьяный был в дымину, то ли взбесился вовсе. Как же он мог подумать, что ему это сойдет с
рук? Ну, Фрол!.. Ну, поганец! Интересно, чего ты сейчас лежишь думаешь своей головой? Но
вот что, пожалуй, не менее удивительно: когда давеча стали гадать, кто мог покуситься на
княжну, о первом, о ком подумал Степан, - о Фроле. И это тоже удивляло, и безрассудство
Фролкино удивляло. Он же осторожный человек. Что же с ним случилось?
- От я тебе одну сказку скажу, - заговорил Стырь. - Сказывал мне ее мой дед. Жил на
свете один добрый человек...
Степан встал, начал ходить в раздумье.
- Посеял тот человек пашеницу... Да. Посеял и ждет. Пашеница растет. Да так податливо
растет - любо глядеть. Выйдет человек вечером на межу, глянет - сердце петухом поет.
Подходит страда...
- Я твою сказку знаю, дед, - прервал Степан. - Слушай, какую я тебе скажу. - Он
трезво и серьезно посмотрел на стариков.
- А ну. Я люблю сказки. Больше всего - про чертей: отчаянные, мать их!.. А ну -
сказку? - оживился Стырь.
- Жили на свете тоже добрые люди...
- Кхм. Так.
- Хорошо жили, вольно. Делали, что хотели. А потом им сказали: "Больше вам воли
нету". И стали их всяко теснить. И жизнь их... стала плохая. - Степан посмотрел на стариков,
невольно усмехнулся, видя, как озадачил он их своей притчей.
- И вся сказка?
- Что этим людям делать? - весело и значительно спросил Степан.
- Кто тебе такую сказку сказал? - поинтересовался Стырь.
- Один человек... Я теперь вас спрашиваю: как им быть-то?
- Вот спроси того человека: он знает, как быть. Кто затевает такие сказки, тот и должон
знать, как быть. Припрет, так отгадаешь, как быть. Мы вон с отцом с твоим доразу отгадали,
когда прижало-то. А как тот человек советует?
- Хорошая сказка, - в раздумье молвил Поп. - Жалко, конца не знаешь.
- Вот думаю: какой бы ей конец приделать? Славный надо конец. А? - Степан
вызывающе и с нахальной веселостью посмотрел опять на Стыря. С некоторых пор он изводил
старика зловещей выдумкой: будто Стырь подговаривает атамана "поднять на нож" царевы
города по Волге - Астрахань, Царицын, Самару... К этой шутейной выдумке относились
по-разному. Стырь злился и скоморошничал в ответ: "Не Самару, а уж Москву тада!" Иван
Черноярец недоумевал. Фрол Минаев внимательно приглядывался к Степану, когда тот затевал
странную перебранку со стариком, Ларька Тимофеев хоть скалился, но тоже с интересом и
серьезно взглядывал на атамана - этим казалось, что в этой опасной шутке есть - не шутка.
Но никогда об этом не говорили - ни атаман, ни есаулы. - Что молчишь-то? - спросил
Степан. - Надо ж сказке конец приделать?
- Делай, - откликнулся Стырь, чувствуя, что атаман вознамерился опять
позубоскалить. - Какой я тебе советчик?
- Кто же мне советчик тада, еслив не ты? Да не Поп вон... Вы много видали, много
думали...
- Нашел думных! - воскликнул Стырь. - Мы те надумаем... Я вот думаю: где бы нам
теперь сиушки раздобыть? У тебя нету?
- Нету, - серьезно сказал Степан. - Чего приперлись? Фрола выручать? Рази так
делают, как он?
- Он спьяну, батька. Сдурел, - осторожно повел было расстрига Поп. - Ударило в
голову...
- Пускай молоко пьет, раз с вина дуреет, - отрезал Степан.
- Брось, Тимофеич, - серьезно сказал Стырь. - Серчай ты на меня не серчай, скажу: не
дело и ты ведешь. Где это видано, чтоб из-за бабы свары какой у мужиков не случалось? Это
вечно так было! Отдать ее надо - от греха подальше. А за ее ишо и выкуп хороший дадут. За
ее да за брата ейного надо...
- Ладно! - обозлился Степан. - Явились тут... апостолы. Сами пьяные ишо,
проспитесь. Завтра в Астрахань поедем.
"Апостолы" замолкли. Иван Поп, тот и вовсе заспешил к выходу - подталкивал Стыря.
- Идите спать, - уже мягче сказал Степан. - А то... сны какие-то принялись тут
рассказывать... Делать нечего.
Старики вышли из шатра, постояли и ощупью стали спускаться по сходне - одной
гибкой доске, на которой в изредь набиты поперечные рейки.
- А ты, Иване, догадлив: голову за пазушку положил, - с сердцем сказал Стырь. - Чего
же язык проглотил, когда я про девку-то заикнулся? То - "надо присоветовать ему", а то
онемел сразу. И присоветовал бы - самое время.
- Боюся, - просто сказал расстрига. - Зачем, думаю, на свою руку топор ронять?
- Э-э... да ты из этих, правда-то, из думных? - съехидничал Стырь.
Расстрига вздохнул. Помолчал и сказал с грустью:
- Был когда-то и во мне молодца клок - выдрали.
На берегу их ждал Иван Черноярец.
- Ну? - спросил есаул; он надеялся на стариков.
- Отойдет, - пообещал Стырь. - Весь в деда свово: тот, бывало, оглоблю схватит -
дай бог ноги. Потом ничего - отходил. И у этого ухватки такие же. Вылитый дед Разя.
- Оглобля - куда ни шло, - заметил Черноярец. - Этот чего похуже хватает.
- Лют сердцем, правда. А вот Иван у их был - девка красная! Вот кого я любил! И этого
люблю, но... боюся, - признался и Стырь. - Не поймешь никак, что у его на уме.
- Извести ее, что ли, гадину? - размышлял вслух есаул. - Насыпать ей чего-нибудь?..
- Не, Иван, то грех. Что ты! - чуть не в один голос сказали старики.
- С ей хуже грех! "Грех"... Мы из-за ее есаула вон потеряли - вот грех-то!
- Нет - грех страшенный: травить человека, - стояли на своем старики; особенно
расстрига взволновался. - Грех это великий. Лучше так убить.
- Убей так-то! - воскликнул есаул. - На словах-то вы все храбрые...
- Посмотрим. Домой он ее, что ли, повезет? Там Алена без нас ей голову открутит. Где
Фрол-то? - спросил Стырь.
- Вон, у огня сидит. Сушится. Как завтра-то быть? - Черноярец был в большом
затруднении. - Ума не приложу.
- Пошли к Фролу, - сказал Поп. - Чего-нибудь придумаем.
- Что-то у меня голова какая-то стала?.. Забыл, чего-то хотел сказать тебе, Иван... -
Стырь придержал есаула, потер ладошкой лоб. - Чего я хотел сказать-то?
- Ну? - недовольно сказал есаул. - Чего?
- А-а!.. Спомнил: пошли выпьем по чарочке! Прямо из головы вылетело. С вечера же
ишо помнил...
- Чтой-то, Стырь, худой ты становисся, - заметил Черноярец. - Такие дела
забываешь... Стареешь?
- Я? Нисколь. Кто тебе сказал?
- Стареешь. - Есаул любовно хлопнул старика по загривку. - Ты рази такой был? Я же
помню...
- Старею, Ваня. Осталось мне выпить на этом свете всего... двадцать бочек вина. -
Стырь сказал это с наигранной грустью, даже сморкнулся как-то печально.
- Сгоришь к черту.
- Не сгорю! - распрямился Стырь. - Я хоть и старый, да старого замеса, не вам чета.
Случись я давеча заместо Фрола, у меня бы осечки не было. Вы только башкой берете, а мы,
как яички, - со всех сторон круглые. Хоть поставь нас, хоть положь - мы все на боку. Так-то,
паря.
- Что-то надо с ей делать, - опять вспомнил Черноярец княжну. - На Дону ей делать
нечего. Куда?!
Он был не злой человек, Иван Черноярец, но святое воинство для него - истинно святое,
на том он стоял, за то и любили его в войске, и уважали.
Трое свернули от берега в сторону дальнего костра, возле которого сушился Фрол
Минаев. С того берега его перевез в лодке Черноярец.
Где-то во тьме невнятно пели двое:
Ох,
Бедный еж!
Горемышный еж!
Ты куды ползешь?
Куды ежисся?..
"Бедный еж" нашел наконец родную душу.
ПРАЗДНИК, которого так ждали казаки, отшумел. И славно! Так и было всегда. А как же,
если не так? Где есть одна крайность - немыслимое терпение, стойкость, смертельная
готовность к подвигу и к жертве, там обязательно есть другая - прямо противоположная. Ведь
и Разин не был бы Разин, если бы почему-то - по каким-то там важным военачальным
соображениям - не благословил казаков на широкую гульбу. Никаких иных, самых что ни на
есть важных соображений! Так русский человек отдыхает - весь, душой и телом. Завтра будут
иные дела. Будет день - будет пища. Это на Руси давно сказали.
6
Утро занялось светлое.
После тяжкой угарной ночи распахнулась ширь вольная, чистая. Клубился туман.
Собиралось посольство в Астрахань.
Степан сидел на носу своего струга. С ним вместе на струге были: Иван Черноярец,
Стырь, Федор Сукнин, Лазарь Тимофеев, Михаил Ярославов, княжна. Княжна сидела нарядная
и грустная. Степан тоже задумчив. Казаки помяты, хмуры с похмелья: Степан не дал
опохмелиться, а упрашивать бесполезно - не даст, знали.
Иван Черноярец распоряжался сборами. Наряжалось двенадцать стругов. Хотели
перво-наперво пустить астраханцам пыль в глаза: удивить богатством, дорогим оружием.
- Князька-то взяли?! - кричал Иван. - Как он там?
- Ничего! Харю ему маленько спортил батька вчера, а так ничего, веселый!
- Напяльте на его поболе. Пусть смеется, скажите! Прапоры взяли?! (Знамена.)
- Взяли!.. А сколь брать-то?
- Тимофеич, сколь прапоров брать? На каждый стружок?
Степан подумал.
- Десять.
- Десять! - крикнул Иван. - Поисправней выберите!
Двенадцать стругов пылали на воде живописным разноцветьем. Потягивал северный
попутный ветерок; поставили паруса. Паруса были шелковые, на некоторых нашиты алые
кресты. Снасти тоже из шелка. Двенадцать стружков, точно стая белогрудых лебедей,
покачивались у берега, готовые отвалить.
К Степану подошел Стырь (казаки подослали).
- Что, Тимофеич, хотел я тебе сказать... - начал было он.
- Нет, - кратко ответствовал Степан. - Гребцам можно по чарке. Иван!..
- О!
- Гребцам по чарке! Больше никому!
- Добре! - Пасмурное настроение атамана тяготило Ивана, но он старался делать вид,
что все хорошо. Ничего. Дело делается, чего еще? Первый есаул нарочно бодрил себя и других.
Гребцы оживились, услышав про чарку. Посмотрели на есаулов весело.
Стырь, печальный, пошел к своему месту. Оглянулся на атамана... Подсел к одному
смуглому гребцу.
- Васька, ты помнишь, собачий сын, как я тебя тада выручил? - ласково спросил он. -
Когда тебя к березе-то привязали...
- Помню, диду. А чарку не отдам. - Васька сплюнул за борт горькую слюну. - Я
лучше ишо раз к березе стану...
- Пошто? Ты же как огурчик сидишь! А у меня калган счас треснет. Помру, наверно.
Неужель тебе не жалко? А? Васьк...
- У меня у самого... - заговорил было смуглый Васька, но Стырь притиснулся к нему
ближе, чуть не обнял, и горячо зашептал, обдавая вонючим перегаром:
- Погоди-ка. Давай такой уговор: ты мне счас отдаешь свою вшивую чарку, а дома
поедем в Черкасск к Мирону Чорному - сватать за тебя его девку...
- Я про ту девку ни сном ни духом, - изумился Васька. - Я ее в глаза не видал. Ты что?
- Увидишь. Он мне кумом доводится, Мирон-то. А девка у его - не девка, клад.
Крестница моя. Ну? А вино у Мирона - ты небось слышал?.. Ты спроси у любого тут: "Что за
вино у Мирона?" - тебе скажут. Мы там будем три недели гулять...
В группе, где есаулы, шел негромкий разговор. Свои дела.
- Он где счас-то?
- В тальнике где-то, Иван сховал.
- Ну, он хучь добрался до ее?
- Не успел.
- Жалко. Страдать, дак хоть уж знать, за что.
- Иван подговаривает уморить ее как-нибудь...
- Как?.. Догадается ведь. Вперед надо было. Теперь - сразу к нам кинется. Нет, тут всем
тада несдобровать.
- Мда-а... От сучка-то! Сгубила казака.
- Да он, Фрол-то, тоже... ни одну бабенку так не пропустит.
- Заглядывался он на ее, я давно замечал. А тут, видно, перебрал вчерась... Не утерпел.
Есаулы приняли близко к сердцу несчастье своего товарища. Жалко было Фрола. Люто
возненавидели красавицу княжну. Только двое из них оставались спокойными, не принимали
участия в пустом разговоре: Ларька Тимофеев и Федор Сукнин. Эти двое придумали, как
избавиться от княжны. Придумал Ларька.
Этот казак с голубыми ласковыми глазами любил Степана особой любовью и предан
атаману совсем не так, как преданы все, кто идет за ним, за его удачей. Он хотел, чтобы атаман
- был атаман всецело, чтобы вокруг атамана все никло и трепетало, и тогда, за такого атамана,
он, не задумываясь, положил бы голову. Тут он не знал удержу. И когда он видел, как Степана
что-нибудь уклоняет с избранного пути, он искренне страдал. Он готов был изрубить человека,
который нехорошо повлиял на атамана, готов был сам ползать на брюхе перед атаманом -
чтоб все видели и чтоб все тоже ползали, - лишь бы величился любимый "вож" и
благословлялось удачей его дело. Если он, к примеру, страшился гнева атамана, то редко-редко
страшился на самом деле - больше показывал, что страшится. Он не боялся, он любил, и если
бы он когда-нибудь понял, что атаман совсем сбился с пути истинного, он лучше убил бы его
ножом в спину, чем своими глазами видеть, как обожаемый идол поклонился и скоро упадет.
Сегодня утром Ларька открылся Федору: он придумал, как умертвить княжну. План был
варварски прост и жесток: к княжне разрешалось входить ее брату, молодому гордому князьку,
и он иногда - редко - заходил. Пусть он войдет к сестре в шатер и задушит ее подушкой. За
это Ларька - клятвенное слово! - сам возьмется освободить его из неволи. Здесь -
Астрахань, здесь легко спрятать князька, а уйдут казаки, воеводы переправят его к отцу.
Объяснение простое: князек отомстил атаману за обиду. У косоглазых так бывает.
Федор изумился такой простоте.
- Да задушит ли? Сестра ведь...
- Задушит, я говорил с им. Ночью через толмача говорил... Только боится, что обману,
не выручу.
- А выручишь?
- Не знаю. Можа, выручу. Это - потом, надо сперва эту чернявочку задавить. Как
думаешь? Надо ведь!..
- Давай, - после некоторого раздумья сказал Федор.
Так они порешили сегодня утром.
- А куда он ее счас-то повез? - продолжали негромко беседовать есаулы. - Зачем?
Перед воеводами, что ли, выхвалиться?
- Черт его знает... Нарядил!
Посмотрели на княжну. Княжна грустила по няньке своей, которую решил этой ночью
Фрол Минаев. Няньку так и не вытащили из воды - оттолкнули плыть.
Подошел Стырь. Судя по глазам, он уломал Ваську.
- Ну? - спросили его из есаульской группы.
- Не велел, казачки, - весело сказал Стырь. - Ни в какую. Всяко пробовал. Уж и так и
эдак подкатывался... Нет! Ничего, потерпите, ребяты. А то правда - на такое дело едем...
- А ты где-то уж урвал! - с завистью сказал Мишка Ярославов. - Ишь как
разговорился. Тут на свет белый глядеть неохота, а он ишо тараторит... Урвал?
- Урвал, - сознался Стырь. - Хлопец один должок отдал.
- Кто б мне тоже должок отдал! - вздохнул Мишка.
- Потерпите, - благодушно посоветовал Стырь. - Вот побываем у воеводы, потом уж
разговеемся.
Тем временем Степан махнул рукой.
А минутой раньше он же, Степан, пока есаулы разговаривали между собой, велел сказать
Ивану Черноярцу, чтоб он ссадил на берег молодого князька, которого тоже готовили с собой в
посольство. Иван с недоумением поглядел с соседнего струга на Степана... Тот кивнул
головой, подтверждая, что - да, ссади. Иван свел нарядного князя и отдал казакам, которые
оставались. Зачем так сделал атаман, Иван не понял. И никто не понял. Потом уж, позже,
многие догадались: чтобы князь не знал о горькой участи своей сестры и нигде бы не
рассказывал, что ему довелось видеть.
Головной струг, а за ним остальные выплыли из Болды в Волгу. Сразу набрали хороший
ход.
Степан сидел в той же позе, привалившись боком к борту, посасывал трубку. Изредка
взглядывал на есаулов. Видел, что - шушукаются. И уж знал, зна-ал, какие они там разговоры
ведут.
Княжна сидела одна. Она даже похудела за эту ночь.
Есаулы всё разговаривали. В сторону атамана не смотрели.
А Степан уже неотступно смотрел на них... И взгляд его стал нехороший -
внимательный. Он вздохнул. И вдруг вскочил и, шагая через нашестья, быстро пошел к ним.
Есаулы невольно поднялись навстречу. Лазарь Тимофеев потрогал саблю...
- Прячете Фрола! - тихо закричал Степан, хватая первого попавшегося за грудки. Им
оказался Федор Сукнин. Степан толкнул его. Тот споткнулся сзади о нашестье, грохнулся. - В
гробину вашу, в кровь!.. - Еще один есаул полетел от сильного толчка, Мишка. - Жалко
Фрола? А я вам кто?!. Я атаман или затычка?! Мной помыкать можно?! Собаки!.. Шепчетесь
тут?!.
Двое успели выхватить сабли - вскочивший Федор и Ларька. Федор прямо пошел на
Степана, Ларька оказался сбоку и тоже двинулся к атаману.
- А-а, - вдруг вовсе тихо, как-то даже радостно сказал Степан, и в руке его сверкнул
косой белый огонь. - Ну?..
Никто не заметил, как выхватил саблю подоспевший Иван Черноярец; увидели только, он
махнул рукой... Тонкий, короткий звяк, и сабля Федора Сукнина перелетела через борт и
булькнула в воду: Иван вышиб ее у Федора. И он же заслонил Федора и оказался перед
Степаном. Федора оттолкнул дальше казак Мишка Ярославов, ибо Федор, очутившись без
сабли, засуетился рукой у пояса, где пистоль.
- Миротворец, - тихо и вкрадчиво сказал Степан. - Ну?.. Спас атамана? Спас? - И
шел на Ивана, страшный, белый; губы его покривились обидой, тряслись, он никак не мог ими
улыбнуться.
- Уймись, шальной! - крикнул Иван. - Что ты делаешь?
- Ать! - Степан резко качнулся вбок... И Ларька чудом уцелел - увернулся. Все же
концом сабли Степан черкнул Ларьку по руке. - На-ка!..
В момент, когда Степан повернулся к Ларьке, Иван кинулся на Степана, растопырив
руки, - хотел схватить. Степан с нечеловеческой быстротой нырнул ему под руку и подставил
ногу. Иван упал, но сабли не выронил, крутнулся лежа, поднял саблю, чтоб заслониться ею от
неминучей смерти. Но сабля атамана уже взлетела над ним...
- Пропал, казаче! - крикнул Степан Черноярцу.
В этот момент грянул выстрел. Степан с силой всадил саблю в дно стружка на четверть от
Ивановой головы. Только после этого повернулся на выстрел.
- Кто стрелил?
- Я, - сказал Иван Аверкиев. - Хотел...
- Куда метил? В руку?
- В саблю, батька. Святой крест, в саблю. Хотел выбить.
Степан сел на лавку, сплюнул за борт.
- Ну, повоевали, и будет. - Ядовитая, злая тоска, которая с утра ела сердце, схлынула.
Легко стало. - Рассказывайте, чего вы тут шептались?
Случившееся произошло с такой быстротой, что не все сразу опомнились. Отовсюду, со
всех стругов, на атамана во все глаза смотрели казаки. Атаман махнул им - гребите.
- Садись, - пригласил Степан есаулов. Он даже повеселел - так легко сделалось на
душе. - Ларька, покажь руку. Как мы ее там?.. На атамана - с саблей! Бесстыдник.
- Что я, рубить, что ль, стал бы?
- Показывай руку. А что б ты стал? Причесывать?
- Плашмя бы достал - чтоб руку отсушить.
- Показывай рану. Я те отсушу... Нашелся!
Ларька, морщась от боли, стянул рукав кафтана, разорвал рубашку... Подошел к Степану.
Тот оглядел рану. Рана была незначительная, даже до кости не достало.
- Память, Ларька: не крадься сбоку. Ходи теперь с зарубкой...
- Ты сдурел, Степан, - с упреком сказал Иван. - Так можно заикой сделаться. Чего
взбесился-то?
- Ты хоть зараньше сказывай: буду пужать, - попросил Стырь. - А то я чуть в штаны
не наделал.
- Будет про это, - сказал Степан. Помолчал... Посмотрел на реку, на безоблачное небо,
промолвил, вроде как с сожалением: - Ясно-то как!.. Господи! Конец лету. - Глянул на
есаулов, остался недоволен: - Ну, пошли глаза пялить! Вёдро, говорю, стоит! Стало быть,
хорошо! И нечего глаза пялить...
Есаулы молчали. Таким они своего атамана еще не видели: на глазах двоился - то ужас
внушал, то жалость.
Степан поднялся, пошел в нос струга. На ходу легко взял княжну, поднял и кинул в воду.
Она даже не успела вскрикнуть. Степан прошел дальше, в самый нос, позвал:
- Идите ко мне!
Он сел, опять привалился боком к борту... Коротко глянул на воду, куда без крика ушла
молодая княжна... В глазах на миг вскинулась боль и тоска, он отвернулся.
Есаулы подошли; кто присел, кто остался стоять. На атамана боялись смотреть. Теперь уж
- только боялись: кому-то да эта княжна отольется слезами. Но кто знал, что он так ее
маханет? Знай есаулы, чего он задумал, может, и воспротивились бы... Хотя вряд ли. Может,
хоть ушли бы на это время. Как-то не так надо было, не на глазах же у всех... Было ли это
обдумано заранее у Степана - вот так, на глазах у всех, кинуть княжну в воду? Нет, не было,
он ночью решил, что княжну отдаст в Астрахани. Но после стычки с есаулами, где он вовсе не
пугал, а мог по-настоящему хватить кого-нибудь, окажись перед ним не такие же ловкие, как он
сам, после этой стычки разум его замутился, это был миг, он проходил мимо княжны, его точно
обожгло всего - он наклонился, взял ее и бросил. Теперь он возьмется жалеть ее, тосковать,
злиться станет...
- Ларька, чего насулили Львову? Перескажи, - велел Степан.
- Отдать прапоры, пушки... - стал пересказывать Ларька: это то, что они, по научению
атамана, согласились отдать во время переговоров с князем Львовым у устья Волги.
- Сколь?
- Не уговаривались. Сказали, чижолые отдадим.
- Ну? Дальше.
- Ясырь. Струга морские, припас... Но припас и струга - в Царицыне. Служилых
людишек, какие с нами, он говорит, отпустить...
- Как же мы без припасу останемся? - встрял Черноярец.
- Погоди. Ишо?
- Ишо: бить челом царю за вины. Без того, мол, не пустим на Дон: царь, мол, с их тоже
спросит, зачем...
- Иван, сколь пушек у нас?
- Сорок две всех.
- Ишо чего, Ларька?
- Рухлядь, какую на бусах взяли...
- Ишо?
- Все вроде. Ну, к присяге станем - само собой.
- Мишка, списал, чего в дар везем?
- Списал, - живо откликнулся Ярославов.
- Ну-ка?
- Воеводе бархат красный заморский - шесть бунтов, девять тюков сафьянов - в тюку
по пять сафьянов, три килима рытых, кутни с травами - четыре косяка, линты золотые -
сорок аршин, недолиски - три, снизки с яхонтом - две, дорожки с золотыми травками -
тридцать аршин, кружева шемахинские с золотом и серебром - две стопы, чашки золотые -
тринадцать, тридцать юфтей шемахинских - в четырех узлах. Этому воеводе везем, второму:
сорок юфтей шемахинских - пять узлов, десять косяков кружев с золотом и серебром, две
какие-то книги, ковер большой турецкий с шелком, три штуки бархату золотного, ишо сундук с
книгами грецкими, восемь пар пистолей с озолотной оправой, пять косяков тафты струйчатой
разных цветов, хрусталей - не счесть, шелк...
- Насобачился ты в этом деле! - удивился Степан. - Чешет, как поп обедню.
- Ишо списки есть...
- Будет. - Степан посмотрел на есаулов. Спросил: - Будет аль нет - глотки-то
заткнуть? Али мало?
Есаулы промолчали: никто не знал этого. Только Черноярец высказал свое мнение:
- Выше ноздрей. Припас-то зачем посулились отдать?
- Федор, - позвал Степан, - посылал кого-нибудь, куда я велел?
- Семерых. Пятеро пришли, двое ишо в городе.
- Чего говорят?
- Ждут, говорят, казаков: охота на наше богатство глянуть.
- Ну? Это я без их знаю. Про стрельцов-то?
- Стрельцы-годовальщики домой собираются, ждут новых. Воевать с нами не
склоняются. Про цареву милостивую грамоту к нам - знают, даже посадские знают.
Степан вытащил из-за себя небольшую кожаную сумку с тяжелым содержимым. Бросил
Федору. В сумке звякнуло, когда Федор поймал ее.
- Дак как с припасом-то? - всерьез обеспокоился Черноярец, глядя на атамана и на
есаулов. - Чего вы, на самом-то деле? Куда мы без припасу?!
- Быть бы беде, Ваня, да случились деньги на бедре. Федор, передай Красулину -
наособицу, чтоб не видал никто. Я тоже думаю, хватит. А там поглядим, как они... Покажем
себя строго. Нос кверху шибко не драть, но и... телятами тоже не притворяйтесь: волки съедят.
Смотрите за мной: я в таких делах бывал.
Бывал - есаулы знали. Молчали.
- Ну, рады теперь ваши душеньки? - вдруг зло спросил атаман. И зло и обиженно
поглядел снизу на есаулов. - Довольные?.. Живодеры.
И на это ему никто ничего не сказал. Не то чтоб есаулы очень уж были довольны, но...
теперь случилось. А раз уж случилось, то оно и к лучшему.
Народу высыпало на берег - видимо-невидимо. Кричали, махали руками, платками...
Рады были. Счужу хоть порадоваться: вольные, богатые люди пожаловали в город. Никого не
боятся.
Казачьи струги ткнулись в камни. Казаки сошли на берег и двинулись к Кремлю.
Человеческое море расступилось, образовало неширокий проход; казаки влились в этот проход
яркой, цветастой рекой.
Степан шел в окружении есаулов, ничем особенным не выделяясь среди них: на нем было
все есаульское. Только оружие за поясом побогаче. И все-таки его узнавали, показывали на
него... Он шел спокойно, голову держал прямо, чуть щурил глаза.
Четыре дюжих казака шли впереди, раскидывали медные и серебряные деньги.
- А не послать ли нам воеводу к такой-то матери? - спросил вдруг Черноярец. -
Тимофеич? Ты глянь,
...Закладка в соц.сетях
