Жанр: История
Я пришел дать вам волю
... опять наслал на Русь силу и лихоимствует. Казаки научились отсылать приказные
бумаги - и с увещеваниями, и с угрозами - матерно, далеко, а "держали реку Дон" сами, по
своему разумению. Но с тех пор много изменилось, бумаги московского Посольского приказа
стали обретать силу, и казаки, особенно те, кто сожалел о былых вольностях, возненавидели
бумаги, чуяли в них одно недоброе.
- Вот так их!.. - сказал Степан. - Рыбам читать.
На берегу конные явно заинтересовались событием на воде. Остановились, выстрелили,
чтоб привлечь к себе внимание.
- Пальните кто-нибудь, - велел Степан. - Все хорошо.
Человек шесть разинцев разом выстрелили в воздух из пистолей. Звуки выстрелов долго
гуляли под высоким берегом и умерли далеко. Конные разинцы успокоились.
Стрелецкому сотнику положили за пазуху какой-то груз из товаров купца, поднесли к
борту и спустили в воду между стругами. То ли живой еще был, не пришел в сознание, то ли от
уключины сразу кончился - никто не поинтересовался.
- Легкая смерть, - сказал один гребец. И перекрестился. Еще несколько человек сняли
шапки и перекрестились.
Степан махнул рукой - дальше, вверх по Волге.
- В гребь! Заворачивайте свою лоханку. Не тужи, Макар Ильин!.. В Царицыне отпустим.
Стрельцы, идите-ка ко мне! Погутарю с вами... Чего там на Москве слыхать?
В эти дни в Астрахань Волгой не прошел никто: никого не пропустили, чтобы в
Астрахани не знали, как идут и что делают казаки дорогой, и не всполошились бы. Но казаки
уже открыто говорили, что скоро "мир закачается". На батюшку Степана Тимофеича смотрели
- почти все, вся громада - с любовью: опять ждали. Сам батюшка (так его величали с легкой
руки запорожцев, которых много шло с донцами) хотел одного теперь: скорей проведать, что
делается на Дону - много ли правда, как слышно было, сбежалось туда с Руси народу и как тот
народ встретит его, особенно холопы. Нетерпение охватило атамана великое; всю мощь души
обратил он, чтоб сдерживаться пока, и едва справлялся, а то и не справлялся.
12
В Царицын разинцы пришли первого октября. Дни по-прежнему стояли теплые, тихие, с
паутинкой, с последней дорогой лаской.
Высадились ниже города; одновременно подошли конные Ивана Черноярца. Сошлись на
берегу.
- Где Леонтий? - сразу спросил Степан Черноярца. Он еле сдерживал себя от ярости.
Черноярец решил маленько поослабить накал атамана, но сам видел, что - бесполезно.
- Вперед уехал... - сказал он. - А ты чего такой?
- Змеи ползучие!.. - Степан смотрел в сторону города. - Зашуршали?.. Оставь
половину у стружков, остальные пусть в город идут. Пусть гуляют! Собери есаулов, айда со
мной. В кружало - дорогое вино пить. Это ж надо, чего удумали!
- Степан... можеть, оно и к лучшему: не разгуливаться бы... - заговорил было
Черноярец.
- Вот... - Степан опять посмотрел в сторону города - пристально, как будто смотрел в
лицо ненавистному человеку. - Ты у меня разживесся на казачьи данюжки, гад ползучий. Я
тебе дорого заплачу!.. Гуляй, Иван!
Казаки опередили своего атамана: когда он появился в городе, там было оживленно,
разбродно и шумно.
Шли серединой улицы - "головка" войска: Разин с есаулами и сотниками. Шли
размашисто, скоро и устремленно.
Направлялись в кружало.
В кабаке было полно казаков. Увидев батюшку, заорали, разжигая себя, а больше атамана:
- Притесняют, батька!..
- Ровно с козлов шкуру дерут...
- Где это видано? - такую цену ломить! Они чего?..
- Кто велел? - рявкнул Степан. И навел на целовальника страшный - немигающий -
взор. Тот сделался, как плат, белый.
- Воевода... Помилуй, батюшка. Я не советовал им, не послухали... Воевода велел. -
Целовальник упал на колени перед атаманом и казаками.
- Воевода? - Рябое лицо Разина, окаменелое, изнутри - из глаз - излучало гнев и
готовность.
- Воевода. Батюшка, вели мне живому остаться. Рази я от себя?!. Я не советовал... Ну-к
ведь - воевода! Им велено мне и отчет на Москву писать, в Большой приход: как я брал с
вас...
- Сукин он сын, ваш воевода! - закричали опять казаки. - Батька, он уж давно
притесняет нас. Которые, наша братва, приезжают с Дона за солью, так он у их с дуги по
алтыну лупит. Кто ему велит так? Это уж не в Большой приход, а в карман свой большой...
- Это Унковский-то? - вспомнил пожилой казак-картежник. - Так то ж он у меня
отнял пару коней, сани и хомут. Я его дюже хорошо знаю, Унковского. Грабитель первый...
- А у меня пистоль отнял в позапрошлом годе. Добрая была пистоль, азовская, -
припомнил еще один.
- Вышибай бочки! - велел Степан. - Где воевода?! Я его зарежу пойду. Где он теперь?
- На подворье своем, - подсказали царицынцы, которые с превеликим удивлением и
возбужденно суетились тут, смотрели и волновались.
...Степан скоро шел впереди своих есаулов, придерживая на боку саблю. Посадские, кто
посмелее, увязались за казаками - смотреть, как будут резать воеводу Унковского. Странное и
страшное это было шествие - шли молча, лица ожесточенные, серьезные, глаза горят отвагой:
так идут травить злого, опасного зверя, который давно объявился в окрестности, но все не было
смельчаков взять его. И вот смельчаки - нашлись, и теперь идут.
На подворье воеводском было пусто. Домочадцы и сам воевода попрятались,
уведомленные об опасности. Унковский не думал, однако, что это будет прямая облава,
поэтому сам с подворья не ушел, а спрятался в горнице.
- Где он?! - закричал Степан, расхлобыстнув дверь прихожей избы. - Где Унковский?!
Кто-то из казаков толкнулся в дверь горницы: заперта. Изнутри.
- Тут он, батька! Заперся.
Степан раз-другой попробовал дверь плечом - не поддалась. Налегли все, кто смог
уместиться в проеме... Мешали друг другу, матерились. Двери в каменном доме воеводы
тяжелые, наружные обиты дощатым железом, горничная, дубовая, - медными полосами.
- Игнаха, тудыт твою!.. - орали. - Ты мне ребра-то выдавишь! Куда прешь-то? Куда
прешь-то?!
- Я на тебя, а ты давай на дверь.
- О, курва-то! Да воевода-то не за ребрами же у меня! Чего ты, дурак, ребра-то мои
жмешь?
- А кто тя разберет тут в мялке-то: можеть, ты...
- Вали! Ра-зом!
Дверь надежная, задвига скована из хорошего шведского железа.
- Открой! - крикнул Степан. - Все одно ты не уйдешь от меня! Я с тобой за вино
рассчитаюсь, кобель!.. За коней, за сани, за хомут!..
- За пищаль! - подсказывали сзади.
- Открой!
Унковский в горнице молился "закоптелышам" (темным от свечной копоти иконам).
Губы трясуче шевелились; пышная борода вздрагивала на груди, на шитой гарусом полотняной
рубахе.
Сверху, с божницы, на него бесстрастно смотрели святые.
- Неси бревно! - скомандовал за дверью Степан.
- Да святится имя твое, да приидет царствие твое, да будет воля твоя, - в который раз
зашептал Унковский. - Вот поганцы-то!.. Решат ведь, правда, решат - взбесились. Да будет
воля твоя, господи!..
В дверь снаружи крепко ударили бревном; дверь затрещала, подалась... Еще удар.
Унковский бестолково забегал по горнице...
- Добуду я седня высокой воеводиной крови! - кричал Степан. - За налоги твои!..
Еще саданули в дверь тяжко, с хряском.
- За поборы твои! Грабитель... За лихоимство ваше!..
Унковский подбежал к окну, перекрестился и махнул вниз, в огород. Упал, вскочил и,
прихрамывая, побежал, пригибаясь.
Еще удар в дверь... И группа казаков со Степаном вломились в горницу.
- Где он?!. - кинулись искать. Где искали, а где и - между делом - брали что под
руку попадет.
Воеводы не было. Не могли понять, куда он девался.
- Утек! - сказал Федор Сукнин. Показал на окно. - Брось ты его, Степан... Вино и так
вон - даром пьют, чего теперь с его взять?
- Ну уж не-ет!.. Он у меня живой не уйдет. - Степан, с ним есаулы, кто помоложе, и
казаки выбежали из горницы.
- Пропал воевода, - сказал Федор Сукнин. - Найдет ведь...
- Воевода-то - пес с им, - заметил Иван Черноярец. Они вдвоем остались в
горнице. - Нам худо будет: опять ему шлея под хвост попала... с кручи понес. Надо б хоть на
Дон прийтить, людишками обрасти. Чего уж так взъелся-то?
- Теперь - один ответ, - махнул рукой Федор.
- Не ответа боюсь, а - мало пока нас. Рано он затеял...
- Васька с Алешкой придут...
- Где они, Васька-то с Алешкой? Докричись их!
- Будут люди, Иван! Не скули... Только крякнуть да денюжкой брякнуть. Дай на Дону
объявиться - все будет. А Степан счас уймется. Воевода - дурак, сам свару затеял с вином с
этим...
- Не сам: от Прозоровского указ привезли.
- Ну и пусть хлебают теперь. Совсем сдурели: цену на вино завысить! Они что?.. Это и
- раздевать середь бела дня станут, а тут все молчи?
- Хотели, видно, от греха отвести...
- Отвели... Да надо, Иван, и начинать: чего томиться-то?
- Да не время! - раздраженно воскликнул Иван.
- Да пошто не время-то?! - тоже горячо и громко спросил Федор. - Пошто?! Самое
время и есть: какое тебе ишо время? Теперь уж - сказано, скрытничать нечего. Вот тем и
шумнем к себе, что здесь повоюем. Я думаю, он к этому и гнет. И хорошо делает.
Степан ворвался с оравой в церковь.
Поп, стоявший у царских врат, выставил вперед себя крест.
- Свят, свят, свят... Вы куда? Вы чего?..
- Где Унковский? - громко зазвучал под сводами церкви голос Степана. - Где ты его
прячешь, мерин гривастый?!
- Нету его тут, окститесь, ради Христа!.. Никого тут нету! - Поп был большой, и нельзя
сказать, чтобы он насмерть перепугался.
Казаки разбежались по церкви в поисках воеводы.
Степан подступил к попу:
- Где Унковский?
- Не знаю я... Нету здесь. Стал бы я его прятать, на кой ляд он мне нужен! У меня у
самого с Унковским раздор...
- Врешь! - Степан сгреб попа за длинные волосы, мотнул их на кулак, занес саблю. -
Говори! Или гриве твоей конец!..
Поп брякнулся на колени, воздел кверху руки и заорал благим и дурашливым, как
показалось Степану, голосом:
- Матерь пресвятая! Богородица!.. Ты глянь вниз: что они тут учинили, охальники! В
храме-то!..
Степан удивленно уставился на попа:
- Ты, никак, пьяный, отче?
- Отпусти власья! - Поп дернулся, но Степан крепко держал гриву. - Илья Пророк! -
пуще прежнего заблажил поп. - Пусти на Стеньку Разина стрелу каленую!.. Пошли две! Ну,
Стенька!.. - Поп зло и обещающе глянул на Степана, смолк и стал ждать.
Степан крепче замотал на кулак волосы попа.
- Пусть больше шлет! - Его увлекла эта поповская игра в стрелы: охота стало понять,
правда, что ли, он верит в них?
- Илья, - дюжину!!! - густо, со всей силой заорал поп.
- А-а... Ну? Где стрелы? Сам ведь не веришь, а пужаешь... Только пужать умеете! Все
пужают, кому не лень!.. - Степан тоже обозлился на попа и не заметил, как крепче того
кругнул его "власья".
- Илюха!.. Пусти, Стенька, распро... - Поп загнул такой складный мат, какому
позавидовал бы любой подпивший донец. - Пусти, страмец!.. А то прокляну тут же, в храме!..
Казаки бросили искать воеводу, обступили атамана с попом.
Степан отпустил попа.
- Чего ж твой Илюха? Ни одной не пустил...
- Откуда я знаю? Не сразу и бывает все, не торопись... И не гневи бога зазря, и сам не
пужай - никто тебя не боится.
- А чего заблажил-то так?
- Заблажишь... Саблю поднял, чертяка, - я же не пужало бессловесное. А ты бы не
заорал?
- Был воевода?
- Нет.
- Куда же он побежал? Куда ему, окромя церкви, бежать? Был?
- Нет, святой истинный крест, не был. Сказал бы...
Степан пошел из церкви. Он еще не вовсе остыл, еще кого-нибудь бы вогнал в страх
смертный. Очень уж обидным ему казался этот начальственный сговор воевод насчет вина.
Гляди-ка, просто-то как: велел один другому, и все, и уж тут рады стараться - до резни
доведут, а будут исполнять.
На улице перед Степаном упала на колени старуха.
- Батюшка-атаман, пошто они его под замки взяли? Пошумел в кружале, так и сажачь за
то? Как жа молодцу не пошуметь!..
- Кто пошумел?
- Сын мой, Ванька. Пошумел пьяный, и как теперь?.. Всех бы и сажали. - Старуха
плакала, но и сердилась, вместе.
- В тюрьму посадили? - спросил Степан; старуха навела его на дельную мысль.
- В тюрьму. Да ишо клепают: государя лаял... Не лаял он! Он у меня смирный - будет
он государя лаять!
- Кажи дорогу, - велел Степан, не слушая больше старуху. "Надо дело делать, а не
бегать зря, - устыдил он себя. - И не заполошничать самому... с этим воеводой".
Он поостыл и действовать стал разумно и непреклонно: он умел - в минуту нужную -
скомкать себя, как бороду в кулаке, так, что даже не верилось, что это он только что ходуном
ходил. И даже когда он бывал пьян, он и тогда мог вдруг как бы вовсе отрезветь и так вскинуть
глаза, так посмотреть, что многим не по себе становилось. Знающие есаулы, когда случался
вселенский загул, старались упоить его до сшибачки, чтобы никаких неожиданностей не было.
Но такому-то ему, как видно, больше и верили: знали, что он - ни в удаче, ни в погибели - не
забудется, не ослабнет, не занесется так, что никого не видать... Какую, однако, надо
нечеловеческую силу, чтобы вот так - ни на миг - не выпускать никого из-под своей воли и
внимания, чтобы разом и думать и делать, и на ходу выпрямиться, и еще не показать смятения
душевного... Конечно же она вполне человеческая, эта его сила, просто был он прирожденный
вожак, достаточно умный и сильный.
Как ни обозлился Степан на воевод, а справился, понял, что "надо дело делать". Прежде
чем казаки уйдут на Дон, надо, чтоб те же воеводы натерпелись от него страха и чтоб все люди
это видели. Надо бы и кровь боярскую пролить... Он бы и пролил, если бы Унковский не
спрятался. Надо, чтоб теперь пошла молва: на бояр тоже есть сила. Есть рука, готовая покарать
их - за их поборы, за жадность, за чванство, за то, что они, собаки, хозяйничают на Руси... И
за то, кстати, что казаки у Четырех Бугров ударились от них в бегство, и за это тоже. Надо
оставить их тут в испуге, пусть спят и видят грозного атамана. Теперь - с этого раза - пусть
так и будет. И пусть они попробуют сунуться на Дон - унять его, пусть попробуют, как это у
них получится...
Тем временем подошли к тюрьме.
С дверей посбивали замки. Колодники сыпанули из сырых мерзких клетей своих...
Обрадовались несказанно. Их было человек сорок.
- Воля - дело доброе! - громко сказал им Степан. - Но ее же не дают, как алтын
побирушке. За ее надо горло боярам рвать! Они не перестанут вас мучить. Вы вот попрыгаете
теперь козлами да разойдетесь по домам... Завтра я уйду, вас опять приведут суда на веревочке
и запрут. Идите в войско мое!.. Пока изменников и кровопивцев-бояр не выведем, не будет вам
вольного житья! Вас душить будут и в тюрьмах держать! Ступайте к казакам моим!..
- Негоже, Степан Тимофеич. Ай, негоже!.. Был уговор: никого с собой не подбивать, на
Дон не зманывать... А что чинишь? - так говорил утром астраханский жилец Леонтий
Плохово. Говорить он старался с укором, но по-доброму, отечески.
Степан Тимофеич, слушая его, смотрел на реку. (Они сидели на корме атаманова струга.)
Вроде слушал, а вроде не слушал - не поймешь. Астраханец решил уж высказать все.
- С тюрьмы выпустил, а там гольные воры...
Степан сплюнул в воду, спросил:
- А ты кто?
- Как это? - опешил Леонтий.
- Кто?
- Жилец... Леонтий Плохово. Направлен доглядывать за вами...
- А хошь, станешь - не жилец? - спросил спокойно Степан.
- А кто же? - все не мог уразуметь жилец.
- Покойник! Грамотки возишь?! - Степан встал над Леонтием. - Воеводам
наушничаешь! Собачий сын!.. Утоплю!
Леонтий побледнел: понял, что обманулся мирным видом атамана.
- Где Унковского спрятали?! - спросил Степан.
- Не знаю, батька. Не распаляй ты сердце свое, ради Христа, плюнь с высокой горы на
воеводу... - Леонтий утратил отеческий тон, заговорил резонно, с умом. - На кой он теперь
тебе, Унковский? Иди себе с богом на Дон...
На берегу возникло какое-то оживление. Кто-то, какие-то люди подскакали к лагерю на
конях, какая-то станица. Похоже, искали атамана: им показывали на струг, где сидели Степан с
Леонтием.
- Кто там? - спросил Степан ближних казаков.
- Ногайцы... К которым посылали с Астрахани.
- Давай их, - велел Степан.
На струг взошли два татарина и несколько казаков.
- Карасе носевал, бачка! - приветствовал татарин, видно старший в ногайской станице.
- Хорошо, хорошо, - сказал Степан. - От мурзы?
- Мурса... Мурса каварила...
Степан покосился на Леонтия, сказал что-то татарину по-татарски. Тот удивленно
посмотрел на атамана. Степан кивнул и еще сказал что-то. Татарин заговорил на родном языке:
- Велел сказать мурза, что он помнит Степана Разина еще с той поры, когда он послом
приходил с казаками в их землю. Знает мурза про походы Степана, желает ему здоровья...
- Говори дело! - сказал Степан по-татарски. (Дальше они все время говорили
по-татарски.) - Читал он письмо наше?
- Читал.
- Ну?.. Сам писал?
- Нет, велел говорить.
- Ну и говори.
- Пять тысяч верных татар... - Татарин растопырил пятерню. - Пять...
- Вижу, не пяль.
- Найдут атамана, где он скажет. Зимой - нет. Летом.
- Весной. Не летом, весной! Как Волга пройдет.
Татарин подумал.
- Весной?..
- Весной.
- Ага, весной. Я так скажу.
- На Дону бывал? - спросил Степан. - Дорогу найдешь туда?
Татарин закивал головой.
- Были, были...
Степан заговорил негромко:
- Скажи мурзе: по весне подымусь. Куда пойду - не знаю. Зачем пойду - знаю. Он
тоже знает. Пусть к весне готовит своих воинов. Куда прийти, я скажу. Пусть слово его будет
твердым, как... вот эта сабля вот. - Степан отстегнул дорогую саблю и отдал татарину. -
Пусть помнит меня. Я дружбу тоже помню.
- Карасе, - по-русски сказал татарин.
- Как ехали? - спросил Степан. Тоже по-русски.
- Той сторона. - Татарин показал на левый, луговой берег.
- Переплывали на конях?
- Кони, кони.
- Где?
- Там!.. Вольгым савернул - так...
- Где островов много?
Татарин закивал.
- Ладно. Микишка! - позвал Степан казака. - Передай Черноярцу: татар накормить,
напоить... рухляди надавать и отправить.
- Опять ведь нехорошо делаешь, атаман, - забылся и сказал с укором Леонтий. -
Татарву на кой-то с собой подбиваешь. А уговор был...
- Ты по-татарски знаешь? - живо спросил Степан.
- Знать-то я не знаю, да не слепой - вижу... Сговаривались же! А то не видать...
- Отчаянный ты, жилец. Зараз все и увидал! Чего ж ты воеводе астраханскому скажешь?
Как?
- Так ведь как чего?.. Чего видал, то и сказать надо, на то я и послан. - Астраханец
чего-то вдруг осмелел. - Не врать же мне?
- Да много ль ты видал-то?! Пропьянствовал небось с моими же казаками... Вон глаза-то
красные. - Степан ловко опять отвел жильца от опасений. - Чего глаза-то красные? Много ты
такими глазами увидишь...
Леонтий заерепенился:
- Купца Макара Ильина с собой завернул, стрельцов сманил, сотника в воду посадил...
Сидельцев с собой подбиваешь. Волгой никому не даешь проходу... С татарвой сговор
чинится... Много, атаман, - твердо и недобро закончил Леонтий.
- Много, жилец. Так не пойдет. Поубавить надо. Ну-ка, кто там?! Протяжку жильцу! -
кликнул атаман.
К Леонтию бросились четыре казака, повалили и стали связывать руки и ноги. Леонтий
сопротивлялся, но тщетно. К связанным рукам и ногам его привязали веревки - два длинных
свободных конца.
- Степан Тимофеич!.. Батька!.. - кричал жилец, барахтаясь под казаками. А потом и
барахтаться перестал, то просил, то угрожал: - Ну, батька!..
- Я не батька тебе! Тебе воевода батька!.. Наушник. Кидай! - велел Степан.
Леонтия кинули в воду, завели одну веревку через корму на другой борт, протянули
жильца под стругом, вытащили.
- Много ль ты видал, жилец? - спросил Степан.
- Почесть ничего не видал, атаман. Сотника и стрельцов не видал... Где мне их
видеть? - я берегом ехал. Далеко же!..
- Татар видал?
- Их все видали - царицынцы-то. Не я, другие передадут...
- Кидай, - велел Степан.
Леонтия опять бултыхнули в воду. Протянули под стругом... Леонтий на этот раз изрядно
хлебнул воды, долго откашливался.
- Видал татар? - спросил Степан.
- Каких татар? - удивился жилец. Да так искрение удивился, что Степан и казаки
засмеялись.
- У меня ногайцы были... Не видал, что ль?
- Никаких ногайцев не видал. Ты откуда взял?
- Где ж ты был, сукин сын, что татар не видал? Кидай!
Степан хоть не зло потешался, но со стороны эта "протяжка", видно, кое-кого
покоробила... Фрола Минаева, например, - скосоротился и отвернулся. Степан краем глаза
уловил это. Уловить уловил, но и осердился на своих тоже. Всю ночь со стрельцами вместе
прогуляли, а теперь им жалко Леонтия!
Леонтия в третий раз протянули под стругом. Вытащили.
- Были татары? - спросил Степан.
- Были... видал. - Жилец на этот раз долго приходил в себя, откашливался, плевался и
жалобно смотрел на атамана.
- Чего они были? Как скажешь?
- Коней сговаривались пригнать. Батька... хватит, я все сообразил, - взмолился
Леонтий. - Смилуйся, ради Христа!.. Чего же я ее... хлебаю и хлебаю?.. Поумнел уж я.
- Добре. Хватит так хватит.
Леонтия развязали.
- Скажи Унковскому: еслив он будет вперед казакам налоги чинить, живому ему от меня
не быть. За коней, за сани и за пищаль, какие он побрал у казаков, пускай отдаст деньги: я
оставлю трех казаков. И пусть только хоть один волос упадет с ихной головы...
- Скажу, батька... Он отдаст. Казаки тоже будут в сохранности... - Леонтий готов был
сулить все подряд. - Отдаст...
- Пусть спробует не отдать. Сам после того бежи в Астрахань. Скажешь: ушли казаки.
Шли мирно, никого с собой дорогой не подбивали. Скоро не придут. Не скажешь так, быть тебе
в Волге. Мы стренемся. Чуешь, жилец?
- Чую, батька: донести туда, знамо, донесут, но не теперь, не я пока... Так?
- Пошел. С богом!
Леонтий, с молитвой в душе господу богу, поскорей убрался от свирепого атамана.
У Степана же все не выходило из головы, как скосоротился на "протяжку" Фрол
Минаев... Как-то это больно застряло, затревожило.
"Чего косоротиться-то? - думал он, желая все понять до конца, трезво. - Раз война, чего
же косоротиться? Или - сама война поперек горла?"
Он пристально оглядел казаков... Его пока не тормошили, не спрашивали ни о чем, -
сборами занимался Черноярец, - и он целиком влез опять в эту думу о войне. Война это или не
война? Или - пошумели, покричали - да по домам? До другого раза, как охота придет?..
Степан все глядел на казаков, все хотел понять: как они в глубине души думают? Спроси вот -
зашумят: война! А ведь это не на раз наскочить, это долго, тяжко... Понимают они? Фрол, тот
понимает, вот Фрол-то как раз понимает... "Поговорить с Фролом? - шевельнулась мысль, но
Степан тут же загубил ее, эту мысль. - Нет. Тары-бары разводить тут... Нет! Даже и думать
нечего про это, тут Фрол не советчик. А можеть, я ответа опасаюсь за ихные жизни? - скребся
глубже в себя Степан Тимофеич, батька, справедливый человек. - Можеть, это и страшит-то?
Заведу как в темный лес... Соблазнить-то легко... А как польется потом кровушка, как взвоют
да как кинутся жалеть да печалиться, что соблазнились... И все потом на одну голову, на
мою... Вот где горе-то! Никуда ведь не убежишь потом от этого горя, не скроешься, как Фролка
в кустах. Да и захочешь ли скрываться? Сам не захочешь. Ну, Стенька, думай... Думай, Разя!
Знамо дело, такой порох поджечь - только искру обронить: все пыхнет - война! А с кем
война-то, с кем!.. Ведь не персы, свои: тоже головы сшибать умеют. Думай, Разя, думай: тут
бежать некуда будет..." Степан даже пошевелился от этих своих растревоженных дум. На миг
почудилось ему, что он вроде заглянул в темный сырой колодец - холодом пахнуло, даже
содрогнулся... Откинулся на локоть и долго смотрел на солнце. "Пил много последние дни,
ослаб, - вдруг ясно понял он свою слабость. - Поубавиться надо". И - чтобы не заглядывать
больше в этот жуткий колодец - встряхнул себя, сгреб в кулак и больше не давал сползти в
тягучие тягостные думы, а то и вовсе ослабнешь с ними, засосет, как в трясину.
- Иван, все сделано? - спросил Степан Черноярца.
- Все, батька. Надо трогаться...
- Стрельцы где?
- Какие?
- Те... с жильцом которые пришли, полусотня.
- Они там, у балочки. А зачем?
- Коня. И найдите Семку-скомороха. Все, Иван, пятиться некуда: или пополам, или
вдребезги. Подымай; трогайтесь, я догоню вас.
Иван понял только одно: что хоть уж не сейчас же Москву-то воевать. Матернулся в душе
на атамана: завьется как ошпаренный!.. Иди догадайся, чего опять?
Через пять минут Степан во весь опор летел на коне в лагерь астраханских стрельцов. За
ним едва поспевал Семка-скоморох (Резаный, прозвали его казаки). Он тоже ничего не понимал
пока, не совсем оклемался после истязаний в страшной башне, но следовал за атаманом
послушно и с охотой.
Подскакав к лагерю, Степан остановил коня.
- Стрельцы! - громко, напористо, короткими фразами заговорил он. - Мы уходим. На
Дон. Вам велено назад. Что ж, пойдете? - Степан спрыгнул на землю. - К воеводе опять
пойдете?! Опять служить псам?! Они будут душить невиновных, казнить всяко, кровь
человеческую пить... а вы им служить?! - Степан больше и больше распалялся. - Семка,
расскажи, какой воевода! Покажи, чего они с людями невиновными делают!..
Семка вышел вперед, ближе к стрельцам, открыл рот, и издал гортанный звук, и замотал
головой горько. И даже заплакал от обиды и слабости.
- Слыхали?! Вот они, воеводы!.. Им, в гробину их мать, не служить надо, а руки-ноги
рубить и в воду сажать. Кто дал им такую волю? Долго терпеть будем?! Где взять такое
терпение? Не лучше ли свить им всем петлю покрепче, да всех разом - к солнышку ближе.
Вони много будет, разок перенесем, ничего... Заживем на Руси вольно! Идите со мной.
Мститься будем за братов наших, за все лиходейство боярское. Жить не могу, как подумаю:
какие-то свиньи помыкают нами. Рубить!!! - Степан почувствовал близость нежеланного,
опаляющего сердце страшного гнева, сам осадил себя. Помолчал и сказал негромко: - Пушки
не отдам. Струги и припас не отдам. Идите ко мне! Кто не пойдет - догоню дорогой и
порублю. Подумайте. Будете братья мне, будет нам воля!.. Чего же больше надо? Учиним по
Руси вольную жизнь, бояр и всех приказных гадов ползучих выведем. За
...Закладка в соц.сетях
