Жанр: История
Я пришел дать вам волю
... прости, батюшка-атаман, - погожу. Отсижусь пока дома.
Ненавижу эту поганую жилку, но сам такой... Никуда не денесся. Вот тебе мой ответ. Плохой
ответ, но... какой есть.
- Я не ответ спрашиваю, а - совет.
- Совет?.. Тут я пока... дай подумать. - Ларька замолчал.
И Степан молчал.
- Ну, раз спрашиваешь, - заговорил Ларька, - то я скажу... Пойдем в Запороги? Нас
там с радостью примут. Вот мой совет добрый. Никуда больше не надо - ни в Астрахань, ни...
Там хуже нашего. И на Волге нечего делать: у их там теперь свои атаманы... Там теперь -
ихная война пошла.
- Битые-то придем в Запороги?..
- А они что, сроду битые не были? Им тоже попадало.
- Ларька!.. - с грустью и изумлением воскликнул атаман. - Послухал бы ты счас со
стороны себя: бесстыдник! Братов наших, товарищей верных в землю поклали, а сами наутек?
Эх, есаул... Плачет по тебе моя пуля за такой совет, но... не судья я вам больше. Скажу только,
как нам теперь быть: разделим с братами нашими ихную участь. А еслив у тебя эта твоя
поганая жилка раньше времени затрепыхалась, - отваливай.
Теперь молчал Ларька.
- Что молчишь?
- Нечего сказать, вот и молчу. Это как же ты мне советуешь отвалить-то - ночью?
Тайком?
- Ты видишь, как отваливают. Тайком.
- До такого я пока не дошел.
- А не дошел, не советуй всякую дурость.
Некоторое время ехали молча.
Отдохнувшие кони сами собой перешли в рысь. Казаки отпустили их. День был нежаркий.
Степь, еще не спаленная огневым солнцем, нежилась, зеленая, в ласковых лучах; кони всласть
распинали ее сильными ногами.
- Знаешь, чего хочу? - спросил Степан после долгого молчания.
Ларька, оскорбленный и пристыженный, хотел уклониться от разговора. Буркнул:
- Знаю.
- Нет, не знаешь. Хочу спокоя. Упасть бы в траву... и глядеть в небо. Всю жизнь, как
дурак, хочу полежать в траве, цельный день, без всякой заботы... Скрывал только... Но ни разу
так и не полежал.
Ларька удивленно посмотрел на Степана. Не думал он, что неукротимый атаман,
способный доводить в походах себя и других до исступления... больше всего на свете хотел бы
лежать на травке и смотреть в небо. Он не поверил Степану. Он переиначил желанный покой
этот на свой лад:
- Скоро будет нам спокой. Только опасаюсь, что головы наши... будут в сторонке от нас.
Одни только головушки и будут смотреть в небо. А? - Ларька невесело засмеялся.
Степан улыбнулся тоже.
- Воронье... - сказал он непонятно.
- А?
- Воронье, мол... глаза выклюют - не посмотришь. Нечем смотреть-то будет.
На этом перегоне их догнал верховой.
- За вами не угоняисся. То там, сказывают, видали, то тут...
- Говори дело! - нетерпеливо велел Степан.
Казак ненароком зыркнул глазами на войско атамана, до смешного малое... Разные
ходили слухи: то говорили, со Стенькой много, то - мало. Теперь видно: плохо дело атамана,
хуже не бывает. И казак не сумел скрыть своего изумления; на его усатом лице промелькнуло
что-то вроде ухмылки.
- Ты что? - спросил Ларька, обеспокоенный запинкой казака и его пытливым взглядом.
Он и усмешку казака не проглядел.
- Корней в Кагальник нагрянул. - Казак спокойно посмотрел в глаза Степану.
Степан, Ларька, сотники молча ждали, что еще скажет гонец. Казака этого никто не знал.
- Ну? - не выдержал Степан. - С войском?
- С войском.
- Сколь? Да рожай ты!.. - заругался Степан. - Тянуть, что ль, из тебя?
- Сот семь, можа, восемь... Сказывает, грамоту тебе от царя привез.
- Какую грамоту?
- Больше молчит. Велел только сказать: милостивая грамота.
Степан долго не думал:
- В Кагальник!
- Степан... я не поеду, - заявил Ларька.
- Как так? - Степан крутнулся в седле, вперился глазами в есаула - в лицо его, в
переносицу. - Как ты сказал?
- Подвох это. Какая милостивая грамота! Ты что?
Степан качнул удивленно головой:
- Рази я для того еду, что в грамоту ту верю? Ларька... что ты, бог с тобой! Ты уж вовсе
меня за недоумка принимаешь. Грамота, видно, есть, только не милостивая. С какого черта она
милостивой-то будет? Мы ему Сибирь не отвоевали...
Теперь Ларька удивился:
- Для чего же? Не возьму, для чего к им ийтить?
- Придем - все разом решим. Раз они сами вылезли - нам грех уклоняться. Не могу
больше... Ты видишь - зря мотаемся. Сам же укорял: без толку мотаемся... Поехали - крест
поставим и не будем мотаться.
- В триста-то казаков на семьсот! Нет, Степан... ты вояка добрый, но там тоже... не
турки, а такие же казаки. Ничего нам не сделать. Какой крест?
- Помрем по-людски...
- Мне ишо рано. - Ларька решительно изготовился в душе; страх он одолел, но все же
заговорил громче - чтоб другие слышали.
- Вон ка-ак? - протянул Степан; такого он не ждал.
- А как?.. С тобой на верную гибель? - спросил Ларька. - Зачем?
- Последний раз говорю: едешь? - Степан не угрожал, но никто бы и не поручился, что
он сейчас не всадит Ларьке пулю в лоб. Было тихо.
- Нет. Зачем? Я не понимаю: зачем? - Ларька оглянулся на казаков... И опять к
Степану: - Зачем, батька?
Степан долго смотрел в глаза верному есаулу. Ларька выдержал взгляд атамана.
Степан отвернулся, некоторое время еще молчал. Потом обратился ко всем:
- Казаки! Вы слыхали: в Кагальник пришел с войском Корней Яковлев. Их больше. Их
много. Кто хочет ийтить со мной - пошли, кто хочет с Ларькой остаться, - я не неволю.
Обиды тоже не таю. Вы были верные мои други, за то вам поклон мой. - Степан
поклонился. - Разделитесь и попрощайтесь. Даст бог - свидимся, а нет - не поминайте
лихом. - Степан подъехал к Ларьке, обнял его - поцеловались.
- Не помни зла, батька, - сказал Ларька, перемогая слезы. - Не знаю... у тебя своя
думка... я не знаю...
- Не тужи. Погуляй за меня. Видно, правду мне казак говорил... близко мой конец.
Ларька не совладал со слезами, заплакал, больно сморщился и ладошкой сердито шаркнул
по глазам.
- Прости, батька... Не обессудь.
- Добре... Вы простите тоже.
Степан развернул коня и, не оглядываясь, поскакал в степь. Он слышал топот за собой, но
не оглядывался, крепился. Потом оглянулся... Не больше полусотни скакало за ним. Степан
подстегнул коня и больше уже не оборачивался. И не давал коню передохнуть - торопился.
Полусотня едва поспевала за ним - не у всех были добрые кони. Один раз сзади шумнули
Степану, чтоб маленько сморил. Степан не оглянулся и не сбавил бег.
13
Трудно понять, какие чувства овладели Степаном, когда он узнал, что в Кагальнике сидит
Корней Яковлев. Он действительно прямиком пошел к гибели. Он не мог не знать этого. И он
шел. Вспомнились слова Матвея про Иисуса... Но вдумываться в них Степан не стал. Да и не
понял он тогда, почему - Иисус? А теперь и вовсе не до того - разбираться в чувствах, в
предчувствиях, в мыслях путаных... С каждым скоком коня все ближе, ближе, ближе те, кого
атаман давно хотел видеть. Теперь - скоро уж - все будет ясно, скоро будет легко. Скоро,
скоро уж станет легко. Степан волновался, тискал в пальцах тонкий ремешок повода...
Господи, как охота скорей заглянуть в ненавистные, в глубокие, умные глаза Корнея, Фрола
Минаева, Мишки Самаренина... Выстегать бы их вовсе, напрочь - плетью изо лба, чтоб
вытекли грязным гноем. Но зачем-то надо было Степану - еще раз увидеть эти глаза. Зачем?
Не понимал тоже... Затем, может, что охота увидеть - какое в них будет торжество. Будет в
них торжество-то? Как они глядеть-то будут?
К вечеру подъехали к Кагальнику.
Оставив полусотню на берегу Дона (таково было условие сидящих теперь в Кагальнике),
он с тремя сотниками переплыл, стоя на конях, на остров. И пошел к своей землянке, где были
теперь Корней и старшина - ублюдки, нечисть донская. Степан ничего вокруг не видел, не
слышал. Он торопился, хоть изо всех сил не показывал этого, но прямо чуть не бежал.
У входа в землянку его и сотников хотели разоружить. Степан вытащил саблю - как если
бы хотел отдать ее - и вдруг с силой замахнулся на караульных. Те отскочили.
И Степан вошел - стремительный, гордый, насмешливый. Вот он, желанный миг
желанного покоя. Враги в сборе - ждут. Теперь - его слово. Ах, сладкий ты, сладкий, дорогой
миг расплаты. Будет слово. Будет слово и дело. Усталая душа атамана взмыла вверх - ничего
не хотела принять: ни тревоги, ни опасений.
Корней и старшина сидели за столом. Всего их было человек двенадцать - пятнадцать.
Они слышали некий малый шум у входа, и многие держали руки с пистолями под столом.
Выбежать на шум не решились - посовестились своих, да и знали, что со Стенькой здесь всего
трое, и знали, что Стенька не затеет свару на улице - войдет сюда.
В землянке была Алена. Матрены, брата Фрола и Афоньки не было. Про Алену Степан не
знал, что она здесь.
- Здорово, кресный! - приветствовал Степан Корнея.
- Здоров, сынок! - мирно, добрым голосом сказал Корней.
- Чего за пустым столом сидите? Алена!.. Али подать нечего? - Степан даже руками
развел - так удивился.
- Есть, Степан, как же так нечего! - встрепенулась Алена, до слез обрадованная миром
в землянке.
- Так давай! - Степан отстегнул саблю, бросил ее на лежанку. Пистоль оставил при
себе. Сотники его сабель не отстегнули. На них покосились из-за стола, но смолчали.
Степан прошел на хозяйское место - в красный угол. Сел. Оглядел всех, будто хотел еще
раз проверить и успокоиться, что - все на месте.
Никто не понимал, что происходит. Даже Корней был озадачен, но вида тоже не
показывал.
- Чего такие невеселые? - спросил Степан. - А? Сидят как буки... Фрол, чего
надулся-то?
- А ты с чего развеселел? - подал голос Емельян Аверкиев, отец Ивана Аверкиева, того,
который и теперь еще был где-то в Москве - наушничал царю и боярам на Стеньку.
- А чего мне? Дела веселые, вот и веселюсь.
- Оно видно, что веселые...
- Не рано ли, Степан? Веселиться-то?
- Ну, а где ж твое войско, кресник? - спросил Корней.
- На берегу стоит. - Степан все не спускал дурашливого, веселого тона. Все поглядывал
на старшину, - будто наслаждался. Он и наслаждался - видел теперь глаза всех: Фрола
Минаева, Корнея, Мишки Самаренина, всех. И - ни торжества в этих глазах, ничего - один
испуг, даже смешно.
- Там полста только. Все, что ль? А я слыхал, у тебя многие тыщи. Врут? - Умный
Корней догадался - подхватил беспечную игру. - От люди! - медом не корми, дай приврать.
И все ведь добра атаману желают, не по злобе. А невдомек, дуракам, что такими-то слухами
только хуже душу бередят атаману. И так-то не сладко, а тут...
- А у тебя сколь? - нетерпеливо прервал его Степан. - Семьсот, я слыхал? - Вот -
семьсот твоих да полста моих - это семьсот с полусотней. Вот это и есть пока наше войско.
Пока сэстоль... Скоро будут многие тыщи. Говорят, а зря не скажут, кресный, - не
отмахывайся. Про вас вовсе вон чего говорят: совсем уж, мол, боярам продались, беглецов
отдают... все вольности отдают, даже и бояр с войском зовут, мол... Я тоже не шибко верю, но
спросить тоже охота: так ли, нет ли? А? - Степан засмеялся. - Тоже врут небось?
Корней старательно разгладил левой ладошкой усы, промолчал на это.
Алена поставила на стол вино. Из всех тут, в землянке, одна, может быть, Алена только и
не понимала, не догадывалась, чем кончится это застолье.
- Разливай, дядя Емельян! - Степан хлопнул по плечу рядом сидящего пожилого,
дородного Емельяна Аверкиева. - Вынь руку-то из-под стола, чего ты там? Уж не забыл ли на
старости, как креститься надо? Лоб надо крестить-то, лоб, а ты... Грех ведь! Тьфу!
Дядя Емельян дернулся было с рукой... и смутился. Сказал с усмешечкой:
- Да ведь ты, Стенька... ложкой кормишь, а стеблем в глаз норовишь.
- Да что ты, Христос с тобой! - воскликнул Степан. - Я грамотку царскую приехал
послушать, грамотку. А вы зачем звали? Мне сказали - грамотка у вас от царя...
Выручил всех Корней. Взял кувшин, разлил вино по чарам. Но опять вышла заминка -
надо брать чары. Левой рукой - поганой рукой, не по-христиански. Опять не знали, что делать,
сидели, кто ухмылялся в дурацком положении, кто хмурился... Упустить Стеньку из виду -
хоть на короткое время занять руки - опасно: неизвестно, кому первому влетит между глаз
Стенькина пуля, а сзади - еще трое с саблями и с пистолями.
Степан взял свою чару, поднял...
- Со свиданьем, казаки!
Старшина сидела в нерешительности.
Степан выложил свой пистоль на стол.
- Кладу - вот. Выкладывайте и вы, не бойтесь. Или вы уж совсем отсырели, в Черкасске
сидючи? Нас ведь четверо только!
Казаки поклали пистоли на стол, рядом с собой, взяли чары.
- Я радый, что вы одумались и пришли ко мне, - сказал Степан. - Давно так надо
было. Что в Черкасск меня не пустили, за то вам отпускаю вашу вину. Это дурость ваша,
неразумность. Выпьем теперь за вольный Дон - чтоб стоял он и не шатался! Чтоб никогда он
не знал изменников поганых!
Переглянулись...
Понесли пить...
Когда пили, Корней незаметно мигнул одному казаку. Тот встал и пошел было из
землянки. Один из сотников Разина остановил его:
- Посиди.
- Ты с чем приехал, Степан? - прямо спросил Корней.
- Карать изменников! - Степан ногой двинул стол. Трое его сотников рубили уже
старшину. Раздались выстрелы... В землянку вбежали. Степан застрелил одного и кинулся к
сабле, пробиваясь через свалку кулаком, в котором был зажат пистоль.
- Степан!.. - закричала Алена. - Они же подобру приехали!.. Степушка!.. - Она
повисла у него на шее. Этим воспользовались, ударили чем-то тяжелым по голове. Удар, видно,
пришелся по недавней ране. Степан упал.
И опять звон ошеломил голову. И ночь сомкнулась непроглядная, беспредельная, и
Степан полетел в нее. Не чувствовал он, не слышал, как били, пинали, топтали распростертое
тело его.
- Не до смерти, ребятушки!.. - заполошно кричал Корней. - Не до смерти! Нам его
живого надо!
...И опять, как сознание помутилось, увидел Степан:
Степь... Тишину и теплынь мира прошили сверху, с неба, серебряные ниточки трелей.
Покой. И он, Степан, безбородый еще, молодой казак, едет в Соловецкий монастырь
помолиться святому Зосиме.
- Далеко ли, казак? - спросил его встречный старый крестьянин.
- В Соловки. Помолиться святому Зосиме, отец.
- Доброе дело, сынок. На-ка, поставь и за меня свечку. - Крестьянин достал из-за
ошкура тряпицу, размотал ее, достал монетку, подал казаку.
- У меня есть, отец. Поставлю.
- Нельзя, сынок. То - ты поставишь, а это - от меня. На-ка. Ты - Зосиме, а от меня -
Николе Угоднику поставь, это наш.
Степан взял монетку.
- Чего ж тебе попросить?
- Чего себе, то и мне. Очи знают, чего нам надо.
- Они-то знают, да я-то не знаю, - засмеялся Степан.
Крестьянин тоже засмеялся:
- Знаешь! Как не знаешь. И мы знаем, и они знают.
Пропал старик, все смешалось и больно скрутилось в голове. Осталось одно мучительное
желание: скорей доехать до речки какой-нибудь и вволю напиться воды... Но и это желание -
уже нет его, опять только - больно. Господи, больно!.. Душа скорбит.
Но опять - через боль - вспомнилось, что ли, или кажется все это: пришел Степан в
Соловецкий монастырь. И вошел в храм.
- Какой Зосима-то? - спросил у монаха.
- А вон!.. Что ж ты, идешь молиться - и не знаешь кому. Из казаков?
- Из казаков.
- Вот Зосима.
Степан опустился на колени перед иконой святого. Перекрестился... И вдруг святой
загремел на него со стены:
- Вор, изменник, крестопреступник, душегубец!.. Забыл ты святую соборную церковь и
православную христианскую веру!..
Больно! Сердце рвется - противится ужасному суду, не хочет принять его. Ужас внушает
он, этот суд, ужас и онемение. Лучше смерть, лучше - не быть, и все.
Но смерти еще нет. Смерть щадит слабого - приходит сразу; сильный в этом мире узнает
все: позор, и муки, и суд над собой, и радость врагов.
Вот уж не бред и видения, - а так и было: прокляли Степана на Руси. Все злое,
мстительное, маленькое поднялось и открестилось от Стеньки Разина, разбойника, изменника,
душегубца.
"Великому государю изменил, и многия пакости и кровопролития и убийства во граде
Астрахане и в иных низовых градех учинил, и всех купно православных, которые к ево
воровству не пристали, побил, со единомышленники своими да будет проклят!.." - так читали.
Вот она - бумага-то!..
Господи, господи!.. Кого клянут именем твоим здесь, на земле! Грянь ты оттуда силой
праведной, силой страшной - покарай лживых. Уйми их, грех и подлость творят. Зловоние
исторгают на прекрасной земле твоей. И голос тут не подай, и руку не подыми за слабых и
обездоленных: с проклятиями полезут!.. С бумагами... С именем твоим... А старания-то все,
клятвотворцев-то, вера-то вся: есть-пить сладко надо.
"...Страх господа бога вседержителя презревший, и час смертный и день забывший, и
воздаяние будущее злотворцем во ничто же вменявший, церковь святую возмутивший и
обругавший..."
Слушали люди... Это - из века в век - слушают, слушают, слушают.
"И к великому государю царю и великому князю Алексею Михайловичу, всея Великия и
Малыя и Белыя России самодержцу, крестное целование и клятву преступивший, иго работы
отвергший..."
Как, однако!.. Как величаво лгут и как поспешно душат всякое живое движение души, а
всего-то - чтоб набить брюхо. Тьфу!.. И этого хватает на целую жизнь. Оно бы и - хрюкай на
здоровье, но ведь хотят еще, чтобы пятки чесали - ублажали. Вот невмоготу-то, господи! Вот
с души-то воротит, вот тошно-то.
"Новый вор и изменник донской казак Стенька Разин, зло мышленник, враг и
крестопреступннк, разбойник, душегубец, человекоубиец, кровопиец..."
Ну, что же уж тут... Ничего тут не сделаешь.
- Врете! - сильный, душераздирающий голос женщины. Если бы его тоже могли
слышать все.
Это кричала Алена-старица с костра. Ее жгли. Это - там, где еще горел бунт, где огонь
его слабел, смертно чадил и гас в крови.
- Врете, изверги! Мучители!.. Это вас, - кричала Алена, объятая пламенем, в лицо
царевым людям (стрельцам и воеводам, которые обступили костер со всех сторон), - не вы,
мы вас проклинаем! Я, Алена-старица, за всю Русь, за всех людей русских - проклинаю вас!
Будьте вы трижды прокляты!!! - Она задохнулась дымом... И стало тихо.
Какая бывает на земле тишина! Непостижимая.
Отлогий берег Дона. Низину еще с весны затопило водой, и она так и осталась там,
образовав неширокий залив.
Ясную, как лазурь поднебесная, гладь залива не поморщит низовой теплый ветерок, не
тронет упавший с дерева легкий лист; вербы стоят по колена в воде и смотрятся в нее светло и
чисто.
Станица в две сотни казаков расположилась на берегу залива покормить коней. Везут в
Москву Степана Разина с братом. Они еще в своих богатых одеждах; Степан скован по рукам и
ногам тяжкой цепью, Фрол гремит цепью послабее, не такой увесистой.
- Доигрался - ишо никого из казаков не проклинали, - горестно сказал Корней
крестнику. - Легко ли?
- Ну, так я тебя проклинаю, - молвил Степан спокойно.
- За что бы? Я на церкву руку не подымал, зря не изводил людей, - стараясь тоже
говорить спокойно, сказал Корней. - Царю служу, я на то крест целовал. И отец мой служил...
И твой тоже.
- Эх, Корней, кресный, - вздохнул Степан. - Вот закованный я по рукам-ногам, и не на
пир ты меня везешь, - а жалко тебя.
- Вон как! - искренне изумился Корней.
- Жалко. Червем прожил. Помирать будешь, спомнишь меня. Спомнишь... Я ишо
раньше к тебе не раз приду - мертвый.
Они сидели чуть в сторонке от других, ближе к воде; Степан привалился спиной к
нетолстой молодой вербе с криулинкой, руки держал промеж ног, чтоб лишний раз не звякать
цепью - этот звяк угнетал его.
- Ладно, - согласился Корней, - я - червем, ты - погулял...
- Не в гульбе дело, - оборвал Степан рассуждения войскового. - А то бы я не нашел,
где погулять!
- Чего же ты хотел добиться? - спросил тогда Корней.
- Не поймешь.
- Где нам! Где нам за тобой угнаться. Мы люди малые...
- Змей ты ползучий, и поганый вдобавок, - сказал Степан негромко. - Подумай: рази
ты человек? Да рази человек будет так, чтоб ему только одному хорошо было! Ты вот торгуешь
Доном... Вольностями нашими. После тебя придут - тоже охота урвать кусок пожирней, -
тоже к царю поползут... Больше-то чем возьмете? - Степан говорил без злобы, спокойно. - И
вот такие лизоблюды... все отдадут. Вот беда-то. Пошто я тебя не пристукнул!.. Можеть,
другим бы не повадно было... Гады вы! Бог тебе ум дал, а ты измусолил его - по углам
рассовал, всю жизнь, как собака, в глаза хозяину свому заглядывал. А доберись я до того
хозяина, - он бы сам завыл, как собака.
- Быть было ненастью, да дождь помешал. Смотри, как бы тебе не завыть там. Там
умеют... сок жать.
- Не завою. Не порадую царя - не дождетесь.
- Стенька... Скажи напоследок: пошто войсковым не захотел стать? Я же тогда не
обманывал тебя, правду говорил. Помнишь? В церкви-то...
- Помню.
- Пошто же?
- У человека душа есть, а рази важно ей - войсковой я или не войсковой. Она небось и
не знает-то про эти слова. Был бы я товарищ верный, да была бы... Да был бы я - вольный.
Вот и все, я и спокойный.
- Ну, и спокойный? Столько людей загубил...
- Не за себя губил, за обиженных.
- Фу-ты, какой заступник выискался!
- А кто же за их заступится? Ты? Тебе лишь бы доползти до кормушки... Эх, надо б мне
тебя раздавить! Пожалел. Моя промашка, кресный. Каюсь.
- Корней Яковлич! Можно и в путь-дорогу! - шумнули от казаков, где их собралось
покучней; которые уж и коней седлали, подпруги подтягивали.
- С богом! - Корней встал и пошел к своей лошади.
За разговором этим наблюдал со стороны Фрол Минаев. За время, пока Степана держали в
Черкасске и потом везли плененного, Фрол Минаев держался поодаль, наблюдал, но не
подходил. А Степану было не до него. Степан, как пришел в память, все время был спокоен и
задумчив. Иногда только подбадривал брата, павшего духом, улыбался и шутил с ним. На всех
остальных смотрел с глубоким презрением.
Теперь, пока казаки ловили и седлали коней, Фрол Минаев подошел к Степану, присел
рядом. Как когда-то, в степи, когда гнался атаман за другом-врагом, не догнал, упал с коня, -
так же сидели теперь, только Степан был в железах. Оба, видно, вспомнили то свое сидение,
глянули друг на друга, помолчали. Близко никого не было; Фрол заговорил:
- Степан...
- Ну? - Степан прищурился на Фрола... Долго смотрел, внимательно. - Что ж ни разу
не подошел поговорить?
- А чего говорить? - наигрывая беспечность, но и принахмурившись, откликнулся
Фрол. - Без разговоров все понятно. Чего говорить? Хотел я только спросить...
- Тебе - есть чего. Ты упреждал меня - твоя взяла. Вот и скажи, а не спрашивай.
Посмейся хоть надо мной. Корней вон выговорил...
- Я не радуюсь, Степан, - искренне сказал Фрол. - Нет. Мне жалко тебя.
- Ну? - удивился Степан. - А кто это угостил меня сзади? В землянке-то?.. Не ты?
- Нет.
- Кто же?
- Не все равно тебе кто?
- Ну, все же.
- Мишка Самаренин.
- А-а. Я, грешным делом, на тебя думал. Похоже на тебя...
- Степан... - раздумчиво, с глубоким, серьезным интересом повторил Фрол, -
дурацкое дело - теперь спрашивать: к чему ты все это затеял?..
- Дурацкое, - согласился Степан. - Надоело. Я ж тебе говорил.
- Ладно, не буду. Скажи только: пошто так легко попался? Сам ведь полез... Знал же:
конец там тебе, зачем же лез?
- Э, не так все легко, Фрол, как на словах у тебя. "Конец"... Перебей мы вас тада, в
землянке... Не знаю. Не знаю, кто из нас какие слова говорил бы счас.
- Четверо-то - двенадцать?! Ты что?
- Не знаю, не знаю. Одно знаю: вовремя меня Мишка угостил по затылку. Не знаю, куда
бы качнулись эти ваши семьсот казаков. Выйди я тада из землянки цел, невредим - поднялась
бы у кого рука на меня? А?
- Не знаю, - признался Фрол. - Как-то... не думал так.
- А я знаю. И ты знаешь: не поднялась бы. Опять хитришь. Все хитришь, Фрол... Ты все
знаешь: они с вами, пока вы - над имя. Убери-ка счас отсуда всю головку старшинскую...
А? - Степан засмеялся. - Встал бы я да зыкнул, как бывало: братцы!.. - Степан и в самом
деле налег на голос, крикнул. Казаки, все как один, враз оглянулись. Кто успел поставить ногу в
стремя, оглянулся, стоя на одной ноге, кто седлал лошадь, оглянулся с седлом в руках... Корней
Яковлев шел к коню, от возгласа Степана, нежданного, аж споткнулся. Резко оглянулся... Не
по-старчески скоро пошел, побежал почти к Степану, невольно сунулся правой рукой к поясу.
И никто ничего не сказал, все молчали. Смотрели на Степана...
- А-а, - сказал Степан. - А ты говоришь.
Фрол Минаев махнул рукой Корнею, чтоб не спешил к пленнику, что пленник -
дурачится. Корней, не поворачивая головы, глянул туда-сюда по сторонам - не видел ли кто,
как он чуть не бегом кинулся к скованному по рукам и ногам человеку и даже за пистоль
схватился? - проверил и, повернувшись, пошел опять к коню, медленно.
- Змей заполошный, - сказал негромко, себе под нос. - Ажник ноги подсеклись.
Степана истинно развеселила эта всполошка казаков.
- Вот, Фрол... говорят: не выливай помоев, заготовь сперва чистой воды. Правда. Всяко
бывает... И так бывает: поехали пир пировать, а пришлось бы горевать.
- Да нет, тебе теперь уж не пировать, - тихо сказал Фрол.
- Как знать... - тоже тихо, глядя на затон, молвил Степан.
- Знаю. Это-то знаю.
- Ну, а чего ж ты ишо хочешь узнать, Фролушка? - спросил Степан ласково. - Чего
тебе сказать, друг мой любый? - Он повернулся к Фролу.
- Зачем в Кагальник-то пришел? Неужель уйтить некуда было? Я прям ушам своим не
поверил, когда сказали, что - едешь.
Степан ответил не сразу. И ответил неясно:
- Спотычка была у меня в жизни... Горькая одна спотычка. - Он посмотрел в далекую
даль, и боль явственная проглянула из его глаз так, что он даже зажмурился. И опять молчал
долго. Открыл глаза, глянул на свои руки и ноги, качнул горестно головой. - Вот за то и
получил... эти дары. - Тряхнул железами, они покорно звякнули.
- Какая спотычка? - Фролу и правда было интересно. - У тебя много спотычек было.
Какая же самая... горькая?
- Это я тебе не скажу. Другу сказал бы... Но у меня их не осталось. Вот на тем свете
свижусь с имя - покаюсь. Повинюсь.
- Жалеешь, что не убил меня? На степи-то? - спросил еще Фрол.
- Нет, -
...Закладка в соц.сетях
