Жанр: История
Я пришел дать вам волю
...у руку, - не ведает он... - Митрополит смотрел
вверх, на распятие, и крестился беспрестанно.
Степан бросил саблю в ножны, вышел из храма.
- Кто породил его, этого изверга! - горестно воскликнул митрополит, глядя вслед
атаману. - Не могла она его прислать грудного в постеле!..
- Цыть! - закричал вдруг Матвей. - Ворона... Туда же - с проклятием! Поверни его
на себя, проклятие свое, бесстыдник. Приспешник... Руки коротки - проклинать! На себя
оглянись... Никона-то вы как?.. А, небось языки не отсохли - живы-здоровы, попрошайки.
Степан шагал мрачный через размахнувшийся вширь гулевой праздник. На всей площади
Кремля стояли бочки с вином. Казаки и астраханцы вовсю гуляли. Увидев атамана, заорали со
всех сторон:
- Будь здоров, батюшка наш, Степан Тимофеич!
- Дай тебе бог много лет жить и здравствовать, заступник наш!
- Слава батюшке Степану!
- Слава вольному Дону!
- С нами чару, батька?
- Гуляйте, - сказал Степан. И вошел в приказную палату.
Там на столе, застеленном дорогим ковром, лежал мертвый Иван Черноярец. Ивана убили
в ночном бою.
Никого в палате не было.
Степан тяжело опустился на табурет в изголовье Ивана.
- Вот, Ваня... - сказал. И задумался, глядя в окно. Даже сюда, в каменные покои,
доплескивался шумный праздник.
Долго сидел так атаман - вроде прислушивался к празднику, а ничего не слышал.
Скрипнула дверь... Вошел Семка Резаный.
- Что, Семка? - спросил Степан. - Не гуляется?
Семка промычал что-то.
- Мне тоже не гуляется, - сказал Степан. - Даже пить не могу. Город взяли, а
радости... нету, не могу нисколь в душе наскрести. Вот как бывает.
И опять долго молчал. Потом спросил:
- Ты богу веришь, Семка?
Семка утвердительно кивнул головой.
- А веришь, что мы затеяли доброе дело? Вишь, поп-то шумит... бога топчем. Рази мы
бога обижаем? У меня на бога злости нету. Бога топчем... Да пошто же? Как это? Как это мы
бога топчем? Ты не думаешь так?
Семка покачал головой, что - нет, не думает. Но его беспокоило что-то другое - то, с
чем он пришел. Он стал мычать, показывать: показывал крест, делал страшное лицо, стал даже
на колени... Степан не понимал. Семка поднялся и смотрел на него беспомощно.
- Не пойму... Ну-ка ишо, - попросил Степан.
Семка показал бороду, митру на голове - и на храм, откуда он пришел, где и узнал
важное, ужасное.
- Митрополит?
Семка закивал, замычал утвердительно. И все продолжал объяснять: что митрополит
что-то сделает.
- Говорит? Ну... Чего митрополит-то? Чего он, козел? Лается там небось? Пускай...
Семка показал на Степана.
- Про меня? Так. Ругается? Ну и черт с им!
Семка упал на колени, занес над головой крест.
- Крестом зашибет меня?
- Ммэ... э-э... - Семка отрицательно затряс головой. И продолжал объяснять: что-то
страшное сделают со Степаном - митрополит сделает.
- А-а!.. Проклянут? В церквах проклянут?
Семка закивал утвердительно. И вопросительно, с тревогой уставился на Степана.
- Понял, Семка: проклянут на Руси. Ну и... проклянут. Не беда. А Ивана тебе жалко?
Семка показал, что - жалко. Очень... Посмотрел на Ивана.
- Сижу вот, не могу поверить: неужели Ивана тоже нету со мной? Он мне брат был. Он
был хороший... Жалко. - Степан помолчал. - Выведем всех бояр, Семка, тада легко нам
будет, легко. Царь заартачится, - царя под зад, своего найдем. Люди хоть отдохнут. Везде на
Руси казачество заведем. Так-то... Это по-божески будет. Ты жениться не хошь?
Семка удивился и показал: нет.
- А то б женили... Любую красавицу боярскую повенчаю с тобой. Приглядишь, скажи
мне - свадьбу сыграем. Ступай позови Федора Сукнина.
Семка ушел.
Степан встал, начал ходить по палате. Остановился над покойником. Долго вглядывался в
недвижное лицо друга. Потрогал зачем-то его лоб... Поправил на груди руку, сказал тихо, как
последнее сокровенное напутствие:
- Спи спокойно, Ваня. Они за то будут кровью плакать.
Пришел Сукнин.
- Ступай к митрополиту в палаты, возьми старшего сына Прозоровского, Бориса, и
приведи ко мне. Они там с матерью.
Сукнин пошел было исполнять.
- Стой, - еще сказал Степан. - Возьми и другого сына, младшего, и обоих повесь за
ноги на стене.
- Другой-то совсем малой... Не надо, можеть.
- Я кому сказал! - рявкнул Степан. Но посмотрел на Федора - в глазах не злоба, а
мольба и слезы стоят. И сказал негромко и непреклонно: - Надо.
Сукнин ушел.
Вошел Фрол Разин.
- Там Васька разошелся... Про тебя в кружале орет что попало.
- Что орет?
- Он-де Астрахань взял, а не ты. И Царицын он взял.
Степан горько сморщился, как от полыни; прихрамывая, скоро прошел к окну, посмотрел,
вернулся... помолчал.
- Пень, - сказал он. - Здорово пьяный?
- Еле на ногах...
- Кто с им? - Степан сел в деревянное кресло.
- Все его... Хохлачи, танбовцы. Чуток Ивана Красулина не срубил. Тот хотел ему укорот
навести...
Степан вскочил, стремительно пошел из палаты.
- Пойдем. Счас он у меня Могилев возьмет.
Но в палату, навстречу ему, тоже решительно и скоро вошел Ларька Тимофеев, втолкнул
Степана обратно в покои... Свирепо уставился атаману в глаза.
- Еслив ты думаешь, - заговорил Ларька, раздувая ноздри, - что ты один только в
ответе за нас, то мы так не думаем. Настрогал иконок?!.
Степан растерянно, не успев еще заслониться гневом, как щитом, смотрел на есаула.
- Ты что, сдурел, Ларька? - спросил он.
- Я не сдурел! Это ты сдурел!.. Иконы кинулся рубить. А митрополит их всем
показывает. Зовет в церкву и показывает... Заместо праздника-то... горе вышло: испужались
все, дай бог ноги - из церквы. На нас глядеть боятся...
До Степана теперь только дошло, как неожиданно и точно ударил митрополит: ведь он же
сейчас нагонит на людей страху, отвернет их, многих... О, проклятый, мудрый старик! Вот это
- дал так дал.
Степан сел опять в кресло. Посмотрел на Ларьку, на брата Фрола... Качнул головой.
- Что делать, ребята? Не подумал я... Что делать, говорите? - заторопил он.
- Закрыть церкву, - подсказал Фрол.
- Как закрыть? - не понял Ларька.
- Закрыть вовсе... не пускать туда никого.
- А? - вскинулся с надеждой Степан.
- Нет... видели уж, - возразил Ларька. - Так хуже.
- А как? - чуть не в один голос спросили Степан и Фрол. - Как же? - еще спросил
Степан. - Разбегутся ведь, правда.
- Сам не знаю. Выдь на крыльцо, скажи: "Сгоряча, мол, я..."
- Ну, - неодобрительно сказал Степан. - Это что ж... Знамо, что сгоряча, но ведь -
иконы! А там - мужичье: послушать послушают, а ночью все равно тайком утянутся. Где
Матвей? Ну-ка, Фрол, найди Матвея.
- Э-э! - воскликнул Ларька. - Давай так: я мигом найду монаха какого-нибудь, научу
его, он выйдет и всем скажет: "Там, мол, митрополит иконы порушенные показывает: мол,
Стенька изрубил их - не верьте: митрополит сам заставил меня изрубить их, а свалить на
Стеньку". А?
Братья Разины, изумленные стремительным вывертом бессовестного Ларьки, молча
смотрели на него. Есаул мыслил, как в ненавистный дом крался: знал, где ступить неслышно,
как пристукнуть хозяина и где вымахнуть, на случай беды, - все знал.
- Где ты такого монаха найдешь? - спросил Степан первое, что пришло в голову;
Ларька часто его удивлял.
- Господи!.. Найду. Что, монахи жить, что ли, не хочут? Все жить хочут.
- Иди, - сказал Степан. - Иди, останови митрополита вредного. Промахнулся я с им.
- А ты потом выйдешь и устыдишь митрополита принародно. Скажи: "Ая-яй-яй, старый
человек, а такую напраслину на меня..."
- Нет, - возразил Степан, - я не пойду. Сам устыди его хорошенько. А батька, скажи
всем, пьяный лежит. Нет, не пьяный, а... куда-то ушел с казаками. Найди, найди скорей монаха,
надавай ему всякой всячины - пусть разгласит всем, что иконы рубил. Хорошая у тебя голова,
Ларька. Не пьешь, вот она и думает хорошо. Молодец. Ай, как я оплошал!..
Трезвый Ларька, а с ним и Фрол пошли улаживать дело.
Ларька смолоду как-то чуть не насмерть отравился "сиухой" и с тех пор не мог пить.
Казнился из-за этого - стыд убивал, но никакая сила не могла заставить его проглотить хоть
глоток вина: пробовал - тут же все вылетало обратно, потом был скрежет зубовный и
страдание. Так и жил - мерином среди жеребцов донских. Может, оттого и злобился лишний
раз.
- Мы с Федькой Шелудяком будем стыдить митрополита, - сказал оборотистый есаул
Фролу, - а пока монаха пошукаем... Нет, давай-ка так сделаем, - приостановился Ларька, -
вы с Федькой Сукниным народу суда назовите побольше - вести, мол, важные, а я монаха
приведу. Потом уж митрополита выташшим...
- Матвея тоже возьмите с собой, - посоветовал Фрол, - пусть тоже пристыдит его.
Мужичьими словами... он умеет.
- Да пошел он... ваш Матвей - без его управимся.
...Уса Степан не нашел в кружалах: собутыльники Уса, прослышав, что его ищет гневный
атаман, заблаговременно увели куда-то совсем пьяного Василия.
На берегу Волги казаки и стрельцы, приставшие к казакам, дуванили добро астраханских
бояр. Степан пошел туда, проверил, что делят справедливо, набрал с собой голи астраханской и
повел селить в дома побитых начальных людей и купцов. Скоро за атаманом увязался весь
почти посад астраханский... Многие наизготовке несли с собой скарб малый - чтоб немедля и
вселяться в хоромы.
Сперва ходили по домам убитых у Черного Яра, потом пошли в дома убитых в эту ночь и
в утро, но народу за атаманом прибывало... Степан вышел на главную улицу - от Волги к
Белому городу - и пошел подряд по большим домам: селил бедноту и рвань.
Почти в каждом доме ни хозяина, ни взрослых сыновей не оказывалось - прятались.
Остальных домочадцев и слуг выгоняли на улицу... Везде были слезы, вой. Никого не трогали
- атаман не велел. Давали забрать пожитки... И в каждом доме справляли новоселье с новыми
хозяевами. И в каждом доме - поминки по Ивану Черноярцу.
К концу дня Степан захмелел крепко. Вспомнил Уса, сгребся, пошел опять искать его. К
тому времени с ним были трезвые только Матвей Иванов, Федор Сукнин и брат Фрол. Степан
то лютовал и грозился утопить Ваську, то плакал и звал Ивана Черноярца... В первый раз,
когда Матвей увидел, как плачет Степан, у него волосы встали дыбом. Это было страшно...
Видел он Степана в жуткие минуты, но как-то знал - по глазам - это еще не предел, не
безумство. Вот - наступил предел. Вот горе породило безумство. В глазах атамана, ничего не
видящих, криком кричала одна только боль.
Оказались возле Кремля, Степан пошел в приказную палату, где лежал Иван. Упал в ноги
покойного друга и завыл... И запричитал, как баба:
- Ваня, да чем же я тебя так обидел, друг ты мой милый?! Зачем ты туда? О-ох!.. Больно,
Ваня, тоска-а! Не могу! Не могу-у!..
Степан надолго умолк, только тихо, сквозь стиснутые зубы стонал и качал головой,
уткнувшись лицом в ладони. Потом резко встал и начал поднимать Ивана со смертного ложа.
- Вставай, Ваня! Ну их к... Пошли гулять.
Иван с разбитой головой повис на руках Степана... А Степан все хотел посадить его на
столе, чтобы он сидел, как Стырь сидел в царицынском приказе.
- Гулять будем! Тошно мне без тебя... - повторял он.
- Степан, родной ты мой, - взмолился Матвей. - Степушка!.. Мертвец он, Иван-то,
куда ты его? Положь. Не надо. Убитый он, очнись ты, ради Христа истинного, чего ты
тормошишь-то его: убили его.
Вот тут-то сделалось страшно Матвею. Степан глянул на него... И Матвей оторопел - на
него глянули безумные глаза, знакомые, дорогие до слез, но - безумные.
- Кто убил? - спросил тихо Степан. Он все держал тело в руках.
- В бою убили... - Матвей попятился к двери. - Ночью...
- Кто? Он со мной был все время.
- Опомнись, Степан, - сказал Федор. - Ну, убили... Рази узнаешь теперь? Возле ворот
кремлевских... стрельнули. Иван, царство небесное, завсегда вперед других лоб подставлял. Со
стены стрельнули. И не с тобой он был, а с дедкой Любимом вон, спроси Любима, он видал...
Мы уж в городе были, а у ворот отбивались ишо.
Степан долго стоял с телом в руках, что-то с трудом, мучительно постигая. Горестно
постиг, прижал к груди окровавленную голову друга, поцеловал в глаза.
- Убили, - сказал он. - Отпевать надо. А не обмыли ишо...
- Да положь ты его... - опять заговорил было Матвей, но Федор свирепо глянул на
него, дал знак: пусть отпевает! Пусть лучше возится с покойным, чем иное что. Вся Астрахань
сейчас - пороховая бочка, не хватает, чтоб Степан бросил в нее головню: взлетит к чертовой
матери весь город - на помин души Ивана Черноярца. Стоит только появиться Разину на
улице и сказать слово.
- Отпевать надо, - поспешил исправить свою оплошность Матвей. - А как же? Надо
отпевать - он христианин.
- Надо, - сказал и Фрол Разин.
Степан понес тело в храм.
- Зовите митрополита, - велел он.
Митрополита искали, но не нашли. Стыдили-таки его, принародно стыдили - Ларька и
Шелудяк - за "подлог". У митрополита глаза полезли на лоб... Особенно его поразило, что
нашелся монах, уличивший его во лжи. После того он исчез куда-то - должно быть, спрятался.
Отпевал Ивашка Поп, расстрига.
Потом поминали всех убиенных...
16
Утром Степана разбудил Матвей.
- Степан, а Степан!.. - толкал он атамана. - Поднимись-ка!
- А? - Степан разлепил веки: незнакомое какое-то жилье, сумрачно, только еще
светало. - Чего?
- Вставать пора.
- Кто тут?
- Подымись, мол. Я это, Матвей.
Степан приподнял тяжелую хмельную голову, огляделся вокруг. С ним рядом лежала
женщина, блаженно щурила сонные глаза. Молодая, гладкая и наглая.
- Ты кто такая? - спросил ее Степан.
- Жонка твоя. - Баба засмеялась.
- Тю!.. - Степан отвернулся.
- Иди-ка ты отсудова! - сердито сказал Матвей бабе. - Развалилась... дура сытая.
Обрадовалась.
- Степан, застрель его, - сказала баба.
- Иди, - велел Степан, не глядя на "жонку".
Баба выпростала из-под одеяла крепкое, нагулянное тело, сладко, со стоном потянулась...
И опять радостно засмеялась.
- Ох, ноченька!.. Как только и выдюжила.
- Иди, сказали! - прикрикнул Матвей. - Бесстыжая... Урвала ночку - тем и будь
довольная.
- На, поцалуй мою ногу. - Баба протянула Матвею ногу.
- Тьфу!.. - Матвей выругался, он редко ругался.
Степан толкнул бабу с кровати.
Баба притворно ойкнула, взяла одежонку и ушла куда-то через сводчатый проем в
каменной стене.
Степан спустил ноги с кровати, потрогал голову.
- Помнишь что-нибудь? - спросил Матвей.
- Найди вина чару. - Степан тоскливо поискал глазами по нарядной, с высокими
узкими окнами белой палате. - Мы где?
Матвей достал из кармана темную плоскую бутыль, подал.
- В палатах воеводиных.
Степан отпил с жадностью, вздохнул облегченно:
- Ху!.. - Посидел, свесив голову.
- Степан, так нельзя... - Матвей изготовился говорить долго и внушительно. - Эдак
мы не только до Москвы, а куда подальше сыграем - в гробину, как ты говоришь. Когда...
- Где Васька? - спросил Степан.
- Где Васька?.. Кто его знает? Сидит где-нибудь так же вот - похмеляется. Ты
помнишь, что было-то?
Степан поморщился:
- Не гнуси, Матвей. Тошно.
- Будет тошно! С Васькой вам разойтиться надо, пока до беды не дошло. Вместе вам ее
не миновать. Оставь его тут атаманом - куда с добром! И - уходить надо, Степан. Уходить,
уходить. Ты человек войсковой - неужель ты не понимаешь? Сопьются же все с круга!..
Нечего нам тут делать больше! Теперь мужа с топором - нету. За спиной-то...
- Понимаешь, понимаешь... А не дать погулять - это тоже обида. Вот и не знаю, какая
беда больше: дать погулять или не дать погулять. С твое-то и я понимаю, Матвей, а дальше...
никак не придумаю: как лучше?
- Сморите маленько. Да сам-то поменьше пей. Дуреешь ты - жалко же. И страшно
делается, Степан. Страшно, ей-богу.
- Опять учить пришел? - недовольно сказал Степан.
Матвей на этот раз почему-то не испугался.
- Маленько надо. Царем, вишь, мужицким собираисся стать - вот и слушай: я мужик,
стану тебе подсказывать - где не так. - Матвей усмехнулся. - Мне, стало быть, и подсказать
можно, где не так делаешь: не боярам же тада подсказывать...
- Каким царем? - удивился Степан. - Ты что?
- Вчерась кричал. Пьяный. - Матвей опять усмехнулся. - А знаешь, какой мужику
царь нужен?
- Какой? - не сразу спросил Степан.
- Никакой.
- Так не бывает.
- А еслив не бывает, тада уж такой, какой бы не мешал мужикам. И чтоб не обдирал
наголо. Вот какого надо. Тут и вся воля мужицкая: не мешайте ему землю пахать. Да ребятишек
ростить. Все другое он сам сделает: свои песни выдумает, свои сказки, свою совесть, указы
свои... Скажи так мужику, он пойдет за тобой до самого конца. И не бросит. Дальше твоих
казаков пойдет. И не надо его патриархом сманивать - что он вроде с тобой идет...
Степан заинтересовался:
- Вон как!.. А вот здесь у тебя промашка, хоть ты и умный: он, мужик твой...
- Да пошто же он мой-то?
- Чей же?
- Твой тоже. Чего ты от его отрекаесся?
- Хрен с им, чей он! Он своего поместника изведет и подумает: хватит, теперь я
вольный. А невдомек дураку: завтра другого пришлют. А еслив он будет знать, что с им
патриарх поднялся да царевич...
- Какой царевич? - удивился Матвей.
- Алексей Алексеич.
- Он же помер!
- Кто тебе сказал? - Степан пытливо глядел на рязанца, точно проверяя на нем эту
неслыханную весть.
- Да помер он! - заволновался было Матвей.
- Врут. Он живой... Царь с боярами допекли его, он ушел от их. Он живой.
Матвей внимательно посмотрел на Степана. Понял.
- Во-он ты куда. Ушел?
- Ушел.
- И к тебе пришел?
- И ко мне пришел. А к кому больше?
- Знамо дело, больше некуда. Про Гришку Отрепьева слыхал?
- Про Гришку? - Степан вдруг задумался, точно пораженный какой-то сильной,
нечаянной мыслью. - Слыхал про Гришку, слыхал... Как бабу-то зовут?
- Какую?
- Жонку-то мою...
Матвей засмеялся:
- Ариной.
- Ариша! - позвал Степан.
Арина вошла, одетая в дорогие одежды.
- Чево, залетка моя? Чево, любушка...
- Тьфу! - обозлился Степан. - Перестань! Сходи передай казакам: пускай найдут
Мишку Ярославова. Чтоб бегом ко мне!
Арина скорчила Матвею рожу и ушла.
Степан надел штаны, чулки. Заходил по палате.
- А бог какой мужику нужен? - спросил через свои думы.
- Бог?.. - Теперь и Матвей задумался, хотел сказать серьезно, а серьезно, вплотную
никогда так не думал - какой мужику бог нужен.
- Ну? - не сразу переспросил Степан; из всех разговоров с умным мужиком он не
понял: верует тот богу или нет.
- Да вот думаю. Какой-то, знаешь... чтоб мне перед им на карачках не ползать.
Свойский. Чтоб я с им - по-соседски, как ты вон рассказывал. Был у меня в деревне сосед...
Старик. Вот такого бы. Так живой, говоришь, царевич?
- Что ж старик? - Степан не хотел больше про царевича.
- Старик мудрой... Тот говорил: я сам себе бог.
- Ишь ты!
- Славный старик. Помер, царство небесное. Такого я б не боялся. А ишо - понимал бы
я его хоть. Того вон, - Матвей посмотрел на божницу, - не понимаю. Всю жись меня им
пугают, а за что? - не пойму. Ты вон страшный. но я хоть понимаю: так уж человек себя
любит, что поперек не скажи - убьет.
Степан остановился перед Матвеем, но тот опередил его неожиданным вопросом.
- А меня-то правда любишь? - спросил.
- Как это? - опешил Степан.
- Вчерась говорил, что жить без меня не можешь. - Матвей искренне засмеялся. - Ох,
Степан, Степан... смешной ты. Не всегда, правда, смешной. Да как же царевич-то уцелел, а?
- Я его про бога, он мне про царевича. С царевичем дело простое: поведем на Москву,
спросим отца и бояр: чего там у их?.. Ты богу веруешь?
- Про бога, Тимофеич... не надо - боюся. Думать даже боюся. Вишь, тут как: залезешь
в душу-то, по-правдишному-то, а там и говорить нечего - черным-черно. Вовсе жуть возьмет.
Вошел Мишка Ярославов.
- Здорово ночевал, батька! - Сам Мишка не светлей атамана с утра; только, видно,
разбудили, опухший.
- Здорово. Садись пиши. - Степан недовольно посмотрел на есаула. - Тоже красавец...
Не просвистеть бы нам, есаул, с этой сиухой последний умишко.
- Чего писать-то? - Мишка не глядел на атамана, а на Матвея украдкой, зло зыркнул:
овца рязанская, успел наябедничать. - С утра писать...
- Чего говорить буду, то и пиши. Сумеешь хоть?..
Мишка нашел в воеводиных палатах бумагу, чернила, перо... Подсел к столу, склонил
набок пудовую голову... Еще раз презрительно глянул на Матвея.
- Давай.
- Брат! - стал говорить Степан, прохаживаясь по горнице. - Ты сам понимаешь... Нет,
погоди, не так...
- Это кому ты? - спросил Матвей.
- Шаху персицкому. Брат! Бог, который, ты сам знаешь, управляет государями не так,
как целым миром, этой ночью посоветовал мне хорошее дело. Я тебя крепко полюбил. Надо
нам с тобой соединиться против притеснителев...
- Погоди маленько, - сказал Мишка. - Загнал. Притеснителев... Дальше?
Матвей изумленно и почтительно смотрел на атамана и слушал.
- Я прикинул в уме: кто больше мне в дружки годится? Никто. Только ты. Я посылаю к
тебе моих послов и говорю: давай учиним дружбу. Я думаю, у тебя хватит ума и ты не
откажесся от такого выгодного моего предлога. Заране знаю, ты с великой охотой согласисся со
мной, я называю тебя другом, на которого надеюсь. У меня бесчисленное войско и столько же
богатства всякого, но есть нуждишка в боевых припасах. А также в прочих припасах, кормить
войско. У тебя всяких припасов много...
- Погодь, батька. Много... Так?
- У тебя припасов много, даже лишка есть, я знаю. Удели часть своему другу, я заплачу
тебе. Я не думаю, чтоб тебе отсоветовали прислать это мне. Но если так получится, то знай:
скоро увидишь меня с войском в своей земле: я приду и возьму открытой силой, еслив ты по
дурости не захочешь дать добровольно. А войска у меня - двести тыщ. - Степан подмигнул
Матвею.
- Так, - сказал Мишка. - Думаешь, клюнет?
- Так что выбирай: или ты мне друг, или я приду и повешу тебя. Печать есть у нас?
- Своей нету. Я воеводину прихватил тут... На всякий случай: добрая печать.
- Притисни воеводину. Пора свою заиметь.
- Заимеем, дай срок. - Мишка хлопнул воеводиной печатью в лист, полюбовался на
свою писанину и на красавицу печать.
- Собери сегодня всех пищиков астраханских: писать письма в городки и веси, - велел
Степан, подавая есаулу плоскую темную склянку. - Много надо! Разошлем во все стороны.
- Разошлем, - сказал Мишка, принимая из рук атамана бутылицу. А ему показал
лист. - Чисто указ государев!
- Доброе дело, - похвалил Матвей мысль атамана - про письма-то: он давно талдычил
про них.
- К шаху сегодня послать. Скажи Федору; пускай приберет трех казаков... - Степан
взял у Мишки бутылицу с "сиухой", допил остатки.
- Когда же вверх-то пойдем? - спросил Матвей.
- Пойдем, Матвей. Погуляем да пойдем. Наберись терпения. Дай маленько делу
завязаться... Пускай про нас шире узнают, народишко-то, - пускай ждут по дороге, чтоб нам
не ждать. Пускай и письмишки походют по свету... Надо было раньше с имя додуматься: с
зимы прямо двигать. Вот где надо, так ни одного дьявола с советом нет! - Степан отпил еще
из бутылки. - Интересно, говоришь, как уцелел царевич? - спросил он легко и весело.
- Шибко интересно. Как же это он, сердешный...
- О, это цельная сказка, Матвей. Разное с им приключалось... Я тебе как-нибудь
порасскажу.
Часть третья
КАЗНЬ
А в Москву писали и писали...
Думный дьяк читал царю и его ближайшему окружению обширное донесение,
составленное по сведениям, полученным из района восстания:
- "...Великому государю изменили, того вора Стеньку в город пустили. И вор
Стенька Разин боярина и воеводу князя Ивана Семеныча Прозоровского бросил с
раскату (Раскатом в XVII веке называли, очевидно, всякое сооружение, которое
практически служило еще и целям обзорной высоты: башни крепостных стен, лобные
места, колокольни. - Прим. автора. ). А которые татаровя были под твоею, великого
государя, высокою рукою, и те татаровя тебе, великому государю, изменили и
откочевали к нему, вору, к Стеньке. А двух сынов боярских он, Стенька, на городской
стене повесил за ноги, и висели они на стене сутки. И одного боярского большого
сына, сняв со стены, связав, бросил с раскату ж, а другого боярского меньшого сына,
по упрошению матери его, сняв со стены и положа на лубок, отвезли к матери в
монастырь. А иных астраханских начальных людей, и дворян, и детей боярских и
тезеков всех, и которые с ним, Стенькою, в осаде дрались, побил. И в церквах божьих
образы окладные порубил, и великого государя денежную казну всю поимал, и всякие
дела в приказах пожег с бесовскою пляскою, и животы боярские и всяких чинов
начальных людей в том городе Кремле все пограбил же. И аманатов из Астрахани
отпустил по кочевьям их, и тюрьмы распустил. А боярская жена и всяких начальных
людей жены все живы, и никого тех жен он, Стенька, не бил.
А был он, Стенька, в Астрахани недели с две и пошел на Царицын Волгою. И
после себя оставил он, Стенька, в Астрахани товарищев своих, воровских казаков, с
десятка по два человека; а с ними, воровскими казаками, оставил в Астрахани
начальным человеком товарища своего Ваську Уса.
А стольник и воевода князь Семен Львов ныне в Астрахани жив. А как ему, вору
Стеньке, астраханская высылка на Волге сдалась, и он, вор Стенька, учиня круг, и в
кругу говорил: любо ль вам, атаманы молодцы, простить воеводу князь Семена
Львова? И они, воровские казаки, в кругу кричали, что простить его им любо.
А из Астрахани он, вор Стенька, до Царицына шел Волгою две недели.
И пришел он, вор Стенька, на Царицын, послал от себя на Дон воровских казаков
с братом своим Фролкою - всех человек с 500 с деньгами и со всякими грабежными
животами, да с ними восемь пушек. И у него, у вора Стеньки, на Царицыне были
круги многие.
А с Царицына он, вор Стенька, пошел под Саратов. А конных людей у него,
Стеньки, нет ни одного человека, потому что которые конные люди у него, Стеньки,
были, и у них лошади у всех попадали.
А стружки у него, Стеньки, небольшие, человек по десяти, и в большем человек
по двадцати в стружке, а иные в лодках человек по пяти. А которых невольных людей
с посадов и стругов неволею к себе он, Стенька, имал, и у тех всех людей ружья нет.
А богу он, вор Стенька, не молится и пьет безобразно, и блуд творит, и
...Закладка в соц.сетях
