Жанр: История
Я пришел дать вам волю
...мцев, гадов смердящих! Нечестивцы, чего удумали - молебен служить!.. - Голова
митрополита затряслась того пуще; старец был крут характером, прямодушен и скор на
слово. - Это Стенька с молебном вас надоумил? Я прокляну его!..
- Они пьяные, - брезгливо сказал князь Михаил.
- У вас круг был? - спросил Львов.
- Нет. - Черноярец пожалел, что взял Стыря: с молебном перехватили. Оставалось
теперь держаться достойно. - Будет.
- Это вы своевольно затеяли?.. С молебном-то? - хотел понять митрополит.
- Пошто? Все войско хочет. Мы - Христианы.
Воевода поднялся с места, показал рукой, что переговоры окончены.
- Идите в войско и скажите своему атаману: завтра пусть здесь будет. И скажите, чтоб он
дурость никакую не затевал. А то такую стречу учиню, что до дома не очухаетесь.
5
Странно гулял Разин: то хмелел скоро, то - сколько ни пил - не пьянел. Только
тяжелым становился его внимательный взгляд. Никому не ведомые мысли занимали его; выпив,
он отдавался им целиком, и тогда уж совсем никто не мог понять, о чем он думает, чего хочет,
кого любит в эту минуту, кого нет. Побаивались его такого, но и уважали тем особенным
уважением, каким русские уважают сурового, но справедливого отца или сильного старшего
брата: есть кому одернуть, но и пожалеть и заступиться тоже есть кому. Люди чуяли
постоянную о себе заботу Разина. Пусть она не видна сразу, пусть Разин - сам человек,
разносимый страстями, - пусть сам он не всегда умеет владеть характером, безумствует,
съедаемый тоской и болью души, но в глубине этой души есть жалость к людям, и живет-то
она, эта душа, и болит-то - в судорожных движениях любви и справедливости, и нету в ней
одной только голой гадкой страсти - насытиться человечьим унижением, - нет, эту душу
любили. Разина любили; с ним было надежно. Ведь не умереть же страшно, страшно
оглянуться - а никого нет, кто встревожился бы за тебя, пожалел бы: всем не до того, все
толкаются, рвут куски... Или - примется, умница и силач, выхваляться своими
превосходствами, или пойдет упиваться властью, или возлюбит богатство... Много умных и
сильных, мало добрых, у кого болит сердце не за себя одного. Разина очень любили.
"Застолица" человек в пятьсот восседала прямо на берегу, у стругов. Выстелили в длину
нашестья (банки, лавки для гребцов) и уселись вдоль этого "стола", подобрав под себя ноги.
Разин сидел во главе. По бокам - есаулы, любимые деды, Ивашка Поп (расстрига),
знатные пленники, среди которых и молодая полонянка, наложница Степана.
Далеко окрест летела вольная, душу трогающая песня донцов. Славная песня, и петь
умели...
На восходе было солнца красного.
Не буйные ветры подымалися,
Не синее море всколыхалося,
Не фузеюшка в поле прогрянула,
Не люта змея в поле просвиснула...
Степан слушал песню. Сам он пел редко, сам себе иногда помычит в раздумье, и все. А
любил песню до слез. Особенно эту; казалось ему, что она - про названого брата его дорогого,
атамана Серегу Кривого.
Она падала, пулька, не на землю,
Не на землю, пуля, и не на воду.
Она падала, пуля, в казачий круг,
На урочную-то на головушку,
Што да на первого есаулушку...
И совсем как стон, тяжкий и горький:
Попадала пулечка промеж бровей,
Што промеж бровей, промеж ясных очей:
Упал молодец коню на черну гриву...
Сидели некоторое время подавленные чувством, какое вызвала песня. Грустно стало. Не
грустно, а - редкая это, глубокая минута: вдруг озарится человеческое сердце духом ясным,
нездешним - любовь ли его коснется, красота ли земная или охватит тоска по милой родине -
и опечалится в немоте человек. Нет, она всегда грустна, эта минута, потому что непостижима и
прекрасна.
Степан стряхнул оцепенение.
- Ну, сивые! Не клони головы!.. - Он и сам чувствовал: ближе дом - больней сосет
тоска. Сосет и гложет. - Перемогем! Теперь уж... рядом, чего вы?!
- Перемогем, батька!
- Наливай! - велел Степан. - Ну, осаденили разом!.. Аминь!
Выпили, утерли усы. Отлетела дорогая минута, но все равно хорошо, даже еще лучше -
не грустно.
- Наливай! - опять велел Степан.
Еще налили по чарам. Раз так, так - так. Чего и грустить, правда-то. Свое дело сделали,
славно сделали... Теперь и попировать не грех.
- Чтоб не гнулась сила казачья! - сказал громко Степан. - Чтоб не грызла стыдобушка
братов наших в земле сырой. Аминь!
- Чарочка Христова, ты откуда?..
- Не спрашивай ее, Микола, она сама скажет.
- Кху!..
Выпили. Шумно сделалось; заговорили, задвигались...
- Наливай! - опять велел Степан. Он знал, как изъять эту светлую грусть из сердца.
Налили еще. Хорошо, елкина мать! Хорошо погулять - дом рядом.
- Чтоб стоял во веки веков вольный Дон! Разом!
- Любо, батька!
- Заводи! Веселую!
- Э-у-а!.. Ат-тя! - Громадина казачина Кондрат припечатал ладонь к доске... А петь не
умел.
Грянули заводилы, умелые, давно слаженные в песне:
Ох, по рюмочке пьем,
Да по другой мы, братцы, ждем;
Как хозяин говорит:
За кого мы будем пить?..
- Ат-тя! - опять взыграла душа Кондрата, он дал по доске кулаком. - Чего бы
исделать?
А хозяин говорит:
Ох, за тех мы будем пить, -
За военных молодцов,
За донских казаков.
Не в Казани, не в Рязани,
В славной Астрахани...
Кто-то так свистнул, аж в ушах зачесалось. Не у одного Кондрата душа заходила,
запросилась на волю. Охота стало как-нибудь вывихнуться, мощью своей устрашить - заорать,
что ли, или одолеть кого-нибудь.
В другом конце подняли другую песню, переорали:
А уж вы, гусельки мои, гусли звонкие,
Вы сыграйте-ка мне песню новую!
Как во полюшке, во полянушке
Там жила да была молодая вдова,
Ух-ха-а! Ух-х!..
- Батька, губи песню! - заорали со всех сторон.
Забеспокоилась, забеспокоилась тыща; большинство, особенно молодые, не пели -
смотрели с нетерпением на атамана. Но песня еще жила, и батька не замечал, не хотел замечать
нетерпения молодых. Песня еще жила, еще могла окрепнуть.
Ох, вдовою жила - горе мыкала,
А как замуж пошла - слез прибавила;
Прожила вдова ровно тридцать лет,
Ровно тридцать лет, еще три года...
- Батька, не надо про вдову, а то мне ее жалко. А то зареву-у!.. - Кондрат закрутил
головой и опять трахнул по доске. - Заплачу-у!..
- Добре лу укусили, казаченьки?! - спросил атаман.
- Добре, батька! - гаркнули. И ждали чего-то еще. А батька все никак не замечал этого
их нетерпения. Все не замечал.
- Не томи, батька, - сказал негромко Иван Черноярец, - а то правда заревут. Давай
уж...
Степан усмехнулся, глянул на казаков... Его, как видно, самого подмывало. Он крепился.
Он очень любил своих казаков, но раз он повел праздник, то и знал, когда отпустить вожжи.
- А добрая ли сиуха?
- Ох, добрая, батька!
- Наливай!
Теперь, кажется, близко ожидаемое. Выпили.
Степан поставил порожнюю чару, вытер усы... Полез вроде за трубкой... И вдруг резко
встал, сорвал шапку и ударил ею об землю.
- Вали! - сказал с ожесточением.
Это было то, чего ждали.
Сильно прокатился над водой мощный радостный вскрик захмелевшей ватаги.
Вскочили... Бандуристы, сколько их было, сели в ряд, дернули струны. И пошла, родная...
Плясали все. Свистели, ревели, улюлюкали... Образовался большущий круг. В середине круга
стоял атаман, слегка притопывал. Скалился по-доброму. Тоже дорогой миг: все жизни враз
сплелись и сцепились в одну огромную жизнь, и она ворочается и горячо дышит - радуется.
Похоже на внезапный боевой наскок или на безрассудную женскую ласку.
Земля вздрагивала; чайки, кружившие у берега, шарахнули ввысь и в стороны, как от
выстрелов.
А солнце опять уходило. И быстро надвигались сумерки. Запылали костры по берегу.
Праздник размахнулся вширь: не было теперь одного круга, завихренья праздника
образовывались вокруг костров.
У одного большого костра к Степану волокли пленных, он их подталкивал в круг: они
должны были плясать. Под казачью музыку. Они плясали. С казаками вперемешку. Казаки от
всей души старались, показывая, как надо - по-казачьи. У толстого персидского купца никак
не получалось вприсядку. Два казака схватили его за руки и сажали на землю и рывком
поднимали. С купца - пот градом: он бы и рад сплясать, чтобы руки не выдернули, и
старается, а не может.
- Давай, тезик! Шевелись!
Тезик (купец) тяжко и смешно (уж и рад, что хоть смешно) прыгает - только бы не зашиб
невзначай этот дикий праздник, эта огромная лохматая жизнь, которая так размашисто и опасно
радуется.
- Оп-па! Геть! Оп-па! Геть! Ах, гарно танцует, собачий сын!.. Ты глянь, ты глянь, что
выделывает!..
Среди танцующих - и прекрасная княжна. И нянька ее следом за ней подпрыгивает: все
должно плясать и подпрыгивать, раз на то пошло.
- Дюжей! - кричит Разин. - Жги! Чтоб земля чесалась...
К нему подтащили молодого князька, брата полонянки: он отказывался плясать и
упирался. Степан глянул на него, показал на круг. Князек качнул головой и залопотал что-то на
своем языке. Степан сгреб его за грудки и бросил в костер. Взметнулся вверх сноп искр...
Князек пулей выскочил из огня и покатился по земле, гася загоревшуюся одежду. Погасил,
вскочил на ноги.
- Танцуй! - крикнул Степан. - Я те, курва, пообзываюсь. Самого, как свинью, в костре
зажарю. Танцуй!
Не теперь бы князю артачиться, не теперь бы... Да еще и ругаться начал... Тут многие
понимали по-персидски.
- Ну? - ждал атаман.
Бандуристы приударили сильней... А князек стоял. Видно, молодая гордость его
встрепенулась и восстала, видно, решил, пусть лучше убьют, чем унизят. Может, надеялся, что
атаман все же не тронет его - из-за сестры. А может, вспомнил, что совсем недавно сам
повелевал людьми, и плясали другие, когда он того хотел... Словом, уперся, и все. Темные
глаза его горели гневом и обидой, губы дрожали; на лице отчаяние и упрямство, вместе. Но как
ни упрям молодой князь, атаман упрямей его; да и не теперь тягаться с атаманом в упрямстве:
разве же допустит он, хмельной, перед лицом своих воинов, чтобы кто-нибудь его одолел в
чем-то, в упрямстве в том же.
- Танцуй! - сказал Степан. Он въелся глазами в смуглое тонкое лицо князька. Тот опять
заговорил что-то, размахивая руками. Степан потянул саблю... Из круга к атаману подскочила
княжна, повисла на его руке. Персы схватили князька и втащили сами в круг. Степан откинул
княжну и, следя за князем, велел: - Дюжей! Повесели глаза казацкие... Вот отец выкупит, там
уж... сам заставляй других.
У одного из костров группа молодых и старых затеяли прыгать через огонь. И тут рев и
гогот. Мочили водой только голову и бороду. Больше нигде. Пахло паленым.
"Бедный еж" набрел на эту группу... А был он вовсе пьян.
- Ммх!.. Скусно пахнет! - И "еж" стал снимать с себя кафтан. - Дай-ка я свой тоже
подвялю.
Его прогнали. И он пошел, и опять запел:
Ох,
Бедный еж!..
А на все это, изумленно мигая, глядели с темного неба крупные звезды. И еще из темноты,
из кустов, смотрели завистливые глаза караульных. Не все из них удержались: кое-кто сумел
урвать малую малость - чарку-другую.
Иван Черноярец с сотниками обходил караулы... В одном месте, где должен был стоять
караульный, случилась заминка. Караульный спал... Услышав, однако, шаги, он вскочил, но
поздно. Короткая возня, хриплое дыхание, обрывки слов:
- Держи руку! Руку!.. Собака!..
- Дай ему по башке.
- Руку! Мх!.. Ыэк! - Тупой удар, должно быть, под дыхало: часовой перестал
сопротивляться. - Я те покусаюсь! Вяжи, Семен. Суда другого поставь.
- Федька! - позвал сотник. - Становись. Руку укусил, змей. Долго теперь не заживет.
Человечий укус долго не заживает. Собачий - и то скорей. Вот змей-то!.. Как жилу не
повредил.
- Помочись на ее - заживет.
- Этот пускай лежит, - велел есаул. - Развяжешь, Федька, - гляди! При солнышке мы
с им погутарим.
Группа с Черноярцем, шурша кустами, двинулась дальше. Пока войско гуляло, первый
есаул покоя не знал.
К Степану пришло состояние, когда не хочется больше никого видеть. Он выпил еще чару
и пошел к стругам - побыть одному. Он не опьянел, только в голове толчками качалось.
Его догнала персиянка. Сзади, поодаль, маячила ее нянька.
- Ну? - спросил Степан, не оборачиваясь: он узнал легкие шаги девушки. -
Наплясалась?
Персиянка что-то сказала.
- Испужалась за брата-то? Чего он, дурак, заупрямился?
Она опять залопотала что-то - скоро-скоро, негромко, просительным нежным голоском.
Подошли к воде. Степан присел, ополоснул лицо... Потом стоял, задумавшись. Смотрел в
вязкую темень.
Тихо плескались у ног волны; колготил за спиной пьяный лагерь; переговаривались на
стругах караульные. Огни смоляных факелов на бортах отражались в черной воде, змеились и
дрожали. Теплая ночь мягким брюхом лежала на земле, на воде, на огнях... Немного душно
было; пахло рыбой и дымком.
Долго стоял Степан неподвижно. Казалось, он забыл обо всем на свете. Какие-то далекие,
нездешние мысли опять овладели им. Он умел отдаваться думам, он иногда очень хотел быть
один.
Персиянка притронулась к нему: она, видно, замерзла. Степан очнулся.
- Никак, озябла? Эх, котенок заморский, - ласково и с удивлением сказал он. Погладил
княжну по голове. Развернул за плечо, подтолкнул: - Иди спать. А то и правда, свежо у
воды-то.
Княжна радостно спросила что-то, показывая на свой струг.
- Иди, иди, - подтвердил Степан. - Иди.
Княжна всплеснула руками и побежала. Крикнула на бегу своей няньке; та откликнулась,
тоже довольная.
Степан, глядя в ту сторону, куда убежала княжна, качнул головой.
- Вот и возьми с ее... В куклы тут играют, дуреха малая. - И подумал: "Отдам, хватит.
А князька пусть выкупают: заломлю, как за полста жеребцов добрых".
Стал опять смотреть в темень... И вспомнилась почему-то другая ночь, далекая-далекая.
Тоже было начало осени... И тоже было тепло. Стенька с братом Иваном (Ивану было
тогда лет шестнадцать, Стеньке - десять) засиделись на берегу Дона с удочками, дождались -
солнышко село, и темень прилегла на воду. Не хотелось идти домой. Сидели, слушали тишину.
И наступил, видно, тот редкий тоже и дорогой дар юности, который однажды переживают все в
счастливую пору: сердце как-то вдруг сладко замрет, и некий беспричинный восторг захочет
поднять зеленого еще человечка в полный рост, и человечек ясно поймет: я есть в этом мире! И
оттого, что все-таки не встаешь, а сидишь, крепко обняв колени, - только желанней и ближе
вера: "Ничего, я еще это сделаю - встану". Это сильное чувство не забывается потом всю
жизнь.
Братья сидели долго, молчали. Станица отходила ко сну. Вдруг они услышали неподалеку
женские голоса - казачки пришли купаться. Они всегда купались, когда стемнеет.
Блаженствовали одни. Разговаривали они негромко, но как-то сразу голоса их потревожили
ночь, заполнили весь простор над водой. Слова слышались отчетливо, близко.
- Ох, вода-а, ну парная!.. Ох хорошо-то!
- Ласкает... Господи, прямо ласкает. Правда, хорошо.
- Нюрашка, прыгай, какого ты?!. Прыгай, Нюрашка!
- Нюрашка Сазонова, - сказал Иван Разин. - Слушай, какой счас визг подымут.
Он скинул одежду, залез в воду и неслышно поплыл. Стенька сразу же и потерял его из
виду. Потом Иван рассказывал, что он, невидимый и неслышимый, подплыл к казачкам,
поднырнул и поймал какую-то за ногу. Стенька услышал, как тишину ночи прорезал
страшенный, щемящий душу женский крик... Он сдуру побежал туда и стал звать брата. Он
испугался. Стеньку узнали по голосу, и узнали, кто нырял - Ванька Разин. И схватил он не
Нюрашку, а, как на грех, схватил казачку постарше, Феклу Миронову, и без того-то
заполошную, а тут... Тут она выдала древний крик и сникла в воде. Ее вытащили на берег
полуживую. Костька Миронов, муж Феклы, ночью же и пошел к Тимофею Разе - требовать
судилища над сорванцами. Тимофей принял было к сердцу упрек и укоры Константина,
вознамерился учинить расправу сынам, как только они заявятся домой... но Константин
разошелся в обиде и забрал высоко:
- Наплодили живодеров каких-то! Они эдак голову кому-нибудь открутют - шастают
по ночам-то. Чего по ночам шастать?
- Если она у тебя припадошная, то теперь и купаться в реке не моги? - сдержанно
спросил Тимофей.
- Купаться!.. Он же, гаденыш такой, под их нырял! Купаться... Купайся он себе, чего его
под баб понесло нырять? Ясное дело: испужать хотел, страмец.
- А ты чего это к гаду пришел жалиться? Рази ж гад тебя может понять? Гаденыш-то -
от гада.
- И то, смотрю, - гады. Вся порода гадская - на ножах ходите, живорезы.
- Зачем нож?.. С крыльца-то я и так сумею тебя спустить, без ножа, - вконец обозлился
Тимофей.
Поругались.
На прощанье Костька пригрозил:
- Я сам с имя управлюсь! Я им ходули-то повыдергаю!
- Это - как выйдет, - сказал Тимофей. - Спробуй.
Костька пробовал. Не вышло. Не смог.
Костька Миронов погиб вместе с Иваном Разиным в польском походе. Память о том
роковом походе была свежа, сколь ни утекло времени, ныла и кровоточила раной под сердцем.
И теперь видел Степан... Мучился проклятым видением: брата Ивана, головщика
(предводителя казачьего отряда, полковника), и его есаулов, связанных, ведут к суковатой
сосне. Иван шагал твердо, кривил в усмешке рот: никто не верил, что казаков повесят, и сам
Иван не верил. Весь проступок казаков был в том, что они - по осени - послали горделивого
князя Долгорукого к такой-то матери, развернулись и пошли назад - домой: зимой казаки не
воевали. Так было всегда. Так делали все атаманы, участвовавшие в походах с царевым
войском. Так поступил и Разин Иван. Князь Долгорукий догнал мятежный отряд, разоружил...
А головщика принародно, среди бела дня, повел давить. Это было невероятно, поэтому никто
не верил. Иван сам влез на скамью, ему надели на шею веревку... Только тут стали
догадываться: это не нарочно, не попугать, это - казнь. Долгорукий был здесь же... Иван в
последний момент с тревогой глянул на князя, спросил: "Ты что, сука?" Князь махнул рукой,
скамью выбили из-под ног Ивана. Так было... И теперь Степан, как закроет глаза, видит
страшную муку брата: бьется он в петле, извивается всем телом. И Степан скорей куда-нибудь
уходил с глаз долой, чтоб не видели и его муку, какая отражалась на его лице. Вот уж чего ни в
жизнь, видно, не позабыть!
"Славный царь!.. Славные бояре... Долгорукие: махнул белой рученькой - и нет казака.
Во как!"
Степан стиснул зубы и весь напрягся от боли: боль лизнула сердце. Чтобы успокоиться,
трижды сказал себе, не разжимая зубов: "Мгм, мгм, мгм", как если бы соглашался или
уговаривал себя. И пошел в свой шатер на струге.
Долго еще гудел лагерь. Но все тише и тише становился этот гул, все глуше. Только
самые крепкие головы не угорели вконец; там и здесь у затухающих костров торчали малые
группы казаков, о чем-то невнятно беседующих. Храп стоял по всему берегу. Спали - где кто
упал. Караульные оставались на местах и сменялись вовремя.
Вдруг среди ночи со стороны стругов раздался отчаянный женский вскрик. Он повторился
трижды. На стружке с шатром, где находились молодая персиянка со своей нянькой, забегали.
Громко всплеснула вода: кого-то не то сбросили, не то сам кто-то сорвался. И еще раз отчаянно
закричала молодая женщина...
Степан проснулся как от толчка. Вскочил, нашарил рукой саблю и как был в чулках,
шароварах и нательной рубахе, так выскочил из шатра.
- Там чего-то, - сказал караульный, вглядываясь во тьму. - Не разберешь... Кого-то,
однако, пришшучили. Вроде бабенку...
Степан, минуя зыбкую сходню, махнул из стружка в воду, вышел на берег и побежал. Он
знал, кого прищучили - его персиянку, он узнал ее голос.
К стружку пленниц бежал с другой стороны Иван Черноярец.
При их приближении мужская фигура на стружке метнулась к носу... Кто-то там, на носу
стружка, помедлил, всматриваясь в ту сторону, откуда бежал Степан; должно быть, узнал его,
прыгнул в воду и поплыл, сильно загребая руками. Когда вбежал на струг Иван, а чуть позже
Степан, пловец был уже далеко.
У входа в шатер стояла персиянка, придерживала рукой разорванную на груди рубаху,
плакала.
- Кто? - спросил Степан Черноярца. Его трясло.
- А дьявол его знает... темно, - ответил Иван. И незаметно сунул за пазуху пистоль.
- Дай пистоль, - сказал Степан.
- Нету.
Степан вырвал у него из-за пояса дротик и сильно метнул в далекого пловца. Дротик
тонко просвистел и с коротким сочным звуком - вода точно сглотнула его - упал, не долетев.
Пловец, слышно, наддал.
- Далеко, - сказал Иван, послушав всплески на реке.
Степан сгоряча начал было рвать с себя рубаху, Иван остановил:
- Ты что, сдурел? Он выплывет - и в кусты, а там его до второго Христа искать будешь.
Он уж у берега почти...
Подошла сзади княжна, стала говорить что-то, показывать за борт. Потащила Степана к
борту... Говорила быстро-быстро, так быстро, что Степан не понимал, хоть много знал
по-персидски - мог бы в другое время понять.
- Чего? - не понимал он. - Кто там? Ты скажи мне, кто та-ам вон!.. - Степан
повернул ее лицом к реке, показал. - Там-то кто?!
- Ге!.. - воскликнул Иван. - Старушку-то он, наверно, того - скинул! Он старуху
туда? - спросил он княжну; та уставилась на него. Иван плюнул и пошел в шатер. - Ну да! -
крикнул оттуда. - Старушку торнул - нету. - Вышел из шатра, крикнул караульному на
соседнем струге: - Ну-ка, кто там?! Спрыгни, пошарь старушку.
Караульный разболокся, прыгнул в воду. Некоторое время пыхтел, нырял, потом крикнул:
- Вот она!
- Живая? - спросил Иван.
- Кого тут!.. Он ее, видно, зашиб ишшо до этого - вся башка в крове, липкая.
Степан мучительно соображал, кто тот пловец. Кто же это?
- Фролка! - сказал он. - Вот кто.
- Минаев? - изумился Черноярец. - Господь с тобой, Степан!.. Да ты что?
- Ну-ка... как тебя? - перегнулся Степан через борт, где шарился караульный.
- Пашка Хоперский, - откликнулся тот.
- Дуй до Фрола Минаева. Позови суда. Скорей!
- А эту-то куда?
- Оттолкни - пусть домой плывет, - велел Черноярец.
Княжна, догадавшись о чем-то, забеспокоилась, тронула Черноярца и стала знаками
показывать, чтоб старуху подняли.
- Иди отсуда! - зашипел тот и замахнулся. - Тебя бы туда надо... змею черную. -
Ивану как кто на ухо шепнул - вдруг понял он: Степан прав в своей догадке.
Караульный побежал к есаульскому стругу.
- Потеряли есаула, - горько вздохнул Иван. Он теперь вовсе не сомневался, что это был
фрол Минаев, бабский угодник, падкий на эту сладость. И знал, что Фрол - от атаманова гнева
- двинет далеко теперь. Если совсем не скроется с глаз долой. Какую дурь спорол есаул!
- На дне морском найду, гада, - сказал Степан. - Живому ему не быть.
Черноярцу до смерти жалко было Фрола. В таком загуле, конечно, что-нибудь да должно
случиться, но потерять такого есаула... Из-за кого! Было бы хоть из-за кого.
- Можеть, она его сама сблазнила, - сказал он. - Чего горячку-то пороть?
- Я видел, как он на ее смотрит.
- Прокидаемся так есаулами, - не отступал Иван.
- Срублю Фрола! - рявкнул Степан. - Сказал: срублю - срублю! Не встревай.
- Руби! - тоже повысил голос Иван. - А то у нас их шибко много, есаулов, девать
некуда! Руби всех подряд, кто на ее глянет! И я глядел - у меня тоже глаза во лбу.
Степан уставился на него... Помолчал несколько и сказал просительно, но глубоко
неукротимо:
- Не наводи на грех, Иван. Добром говорю...
- Черт бешеный, - негромко сказал Иван. И пошел со струга.
По дороге встретил посыльного: тот возвращался с есаульского струга. Иван остановил
его, спросил обреченно:
- Ну?
- Нету Фрола, - сказал посыльный. И хотел бежать дальше - сказать атаману.
- Погоди, - остановил Иван. Подумал, но ничего не придумал, махнул рукой. - Тьфу!..
Иди. - Он хотел выдумать какой-нибудь увертливый ход, но тут же и понял, что все без толку:
случилось то, что случилось, никуда от этого не уйдешь. Хорошо, хоть Фрол вовремя дал тягу
- несдобровать бы ему этой же ночью.
Иван еще постоял... И пошел будить стариков: Стыря и расстригу. Что-то такое ему
все-таки влетело в лоб.
Степан сидел в шатре, подогнув под себя ногу, когда вошли Стырь и Ивашка Поп. Они
еще не проспались как следует; их покачивало. Но что им надо делать, они знали.
- На огонек, батька, - сказал притвора Поп, старик блудливый, трусоватый, но
одаренный краснобай и гуляка.
- Сидай, - пригласил Степан.
- Эххе, - вздохнул Стырь. - Какой я сон видал, Тимофеич!.. - И этот тоже пошел
заходить издалека. Его не раз подсылали смирить атаманов гнев на милость. Иногда ему это
удавалось. Степан любил старика (Стырь и отец Разина, Тимофей, были земляки - из-под
Воронежа), уважал старого воина, но поблажек никаких не давал, Стырь даже обижался. "Ты
только об мертвых сокрушаисся! - брякнул ему один раз Стырь. - Что потом кости-то
жалеть? Ты лучше меня живого приветь". Степан помрачнел на это, но ничего сразу не сказал.
Потом уж, много позже, вроде мимоходом, спросил: "Ты со зла это? Или правда так думаешь?"
А Стырь и думать забыл, не сразу и понял, о чем говорит атаман. "Да что мертвецов только
жалею", - напомнил Степан. И пытливо смотрел в глаза старику. Стырь не растерялся, а
кинулся далеко и туманно рассуждать, что он так, конечно, не думает, но порой ему кажется...
Степан не дослушал, махнул с досадой: "Чего выворачиваться-то начал? Я тебя виню, что ли? Я
же не виню". Но мысль эта - что он не жалеет товарищей, а жалеет, только когда их убьют, -
эта колючая мысль застряла занозой, и Степан нет-нет, а невзначай пытал то одного, то другого.
"Конешно, атаман у вас злой, никого не жалеет... Так, видно?" Нет, так не думали. Но, кто
посмелей, не скрывали и того, как думают. Иван Черноярец, когда Степан допек его такими
намеками, сказал напрямки: "Да пошто злой? Дурак бываешь, это правда, ты и сам про то
знаешь, а злой... Не знаю. Не лезь ко мне, Степан, с такими делами, я тут тебе не помогу: не
умею. Да и сам-то... не задумывайся шибко - злой, не злой... Какой есть". Нет, не понимал
Иван, как это важно душе. Интересно бы с Фролом Минаевым поговорить, но тут Степан сам
не давал себе ходу. Что-то тут останавливало. Может, то, что Степан постоянно чувствовал: не
до конца искренен с ним Фрол, нараспашку здесь не будет, не выйдет... Что-то таил Фро
...Закладка в соц.сетях
