Жанр: История
Я пришел дать вам волю
...ак. Войсковой я им - на походе, войсковой наш в
Черкасском сидит, вам известно.
Меж тем казаки с торгов хлынули все на зов атамана, сгрудились на берегу, попритихли.
- Братцы! - крикнул Степан. - Тут бояры пришли - списывать нас! Говорят, обычай
такой повелся: донских и яицких казаков всех поголовно списывать! Я такого не слыхал.
Вышли теперь вас спросить: слыхали вы такое?!
Вся толпа на берегу будто вздохнула единым вольным вздохом:
- Нет!
- Говори сам, - велел Степан Прозоровскому. - Ну?..
Прозоровский, не без чувства отчаяния и решимости, выступил вперед:
- Казаки! Не шумите! Надо это для того...
- Нет!! - опять могуче ухнула толпа, не дослушав даже, для чего это надо. И в самом
деле, никогда не водилось у казаков такой зловредной выдумки - перепись.
- Да вы не орите! Надо это... Ти-ха!!
- Нет!!!
Прозоровский повернулся и ушел в шатер, злой.
- Скоморошничаешь, атаман! - строго сказал он вошедшему следом Степану. - Ни к
чему тебе с нами раздор чинить, не пожалел бы. Потом поздно будет. Поздно будет!
- Не пужай, боярин, я и так от страха трясусь весь, - сказал Степан. - Слыхал: брата
мово, Ивана, боярин Долгорукий удавил. Вот я как спомню про это да как увижу боярина
какого, так меня тряской трясет всего. - Степан сказал это с такой угрожающей силой, так
значительно и явно, что невольно все некоторое время молчали. И Степан молчал, глядел на
первого воеводу.
- К чему эт ты? - спросил Прозоровский. - При чем здесь брат твой? Он ослушался, он
и пострадал. А ты будь умней его - не лезь на рожон, а то и тебе несдобровать.
- Не пужай, ишо раз говорю.
- Я не пужаю! Ты сам посуди: пошлете вы станицу к царю, а царь спросит: "А как
теперь? Опять они за старое?" Пушки не отдали, полон не отдали, людей не распустили... Как
же? Куда же вы, скажет, глядели-то?
- В милостивой царской грамоте не указано, чтоб пушки, полон и рухлядь целиком
отнять у нас да казаков списывать и теснить.
- Грамота-то когда писана! Год назад писана.
- А нам что? Царь-то один. Может, другой теперь? Мы давно из дому... Но я слыхал -
тот же, дай ему бог здоровья.
На берегу возбужденно гудели казаки. Весть о переписи сильно взбудоражила их; и
впрямь, такого еще не знали на Дону - перепись: сердцем чуяли тут какую-то каверзу, злой
умысел на себя. Для того ли и оставлять было родные деревни и бежать на край света, чтоб тут
опять нечаянно угодить в кабалу: сперва перепись, потом, глядишь, седло накинут и поедут.
Оттого и гудели. Гул этот нехорошо действовал на астраханцев: прямо как к стене припирали
средь бела дня - и мерзко, и деваться некуда.
- Уйми ты их! - попросил князь Львов. - Чего расшумелись-то?
- Они, не ровен час, за сабли бы не взялись, - сказал Степан. - Могут. Тада и мне не
остановить. Останови-ка!..
- Ну что, телиться-то будем? - раздраженно спросил Прозоровский. Он нервничал
больше других. - Как уговоримся-то?
- Кому время пришло - с богом, - миролюбиво сказал Степан. - Мне рано телиться: я
ишо не мычал.
- Ну дак замычишь! - Прозоровский поднялся. - Слово клятвенное даю: замычишь.
Раз добром не хочешь...
Степан впился в него глазами... Долго молчал. С трудом, негромко, будто нехотя,
осевшим голосом сказал:
- Буду помнить, боярин... клятву твою. Не забудь сам. У нас на Дону зря не клянутся, а
клянутся, так помнют. Один раз вот так и я клялся - теперь будем помнить: ты и я.
Разговор принимал нехороший оборот... И очень уж шумели казаки: на нервы
действовали. Самая пора - уйти от греха.
Воеводы пошли из шатра... Прозоровский шел последним, замешкался у выхода - что-то
как будто вспомнил... Остановился.
- Не люблю уходить с тяжелым сердцем... Давай-ка, атаман, не будем друг на дружку
зла таить. Нехорошо это, не по-христиански. Чего молчишь-то?
Степан молчал. Смотрел на воеводу. А тому опять невзначай попалась на глаза шуба. Она
тихо светилась в углу дорогим тусклым светом, мягким, струйчатым.
- Ах, добрая шуба! - сказал он. - Пропьешь ведь! А?
Степан молчал.
- А жалко... Жалко такую шубу пропивать, добрая шуба. Сколько б ты за ее хотел?
Степан молчал.
- Хорошо дам... Все равно же она тебе за так досталась. А?
Степан молчал.
- Зря окрысился-то на меня, - сказал Прозоровский и нахмурился. - Про дела-то твои
в Москву я писать буду. А я могу всяко повернуть. Так-то, атаман... Должен понимать.
Степан молчал.
- Ну, шуба!.. - опять молвил воевода, подходя и трогая шубу. - Ласковая шуба...
Только - один черт - загуляешь ты ее на Дону. Загуляешь ведь?
- Бери себе, - сказал Степан.
Кое-то как дождался князь этих слов! Его даже стала слегка сердить то ли глупость
атамана, то ли жадность его - недогадливость, скорей всего.
- Ну - куда с добром! Только я счас не понесу ее, а вечерком пришлю. Ага, так-то
лучше - чтоб не глазели. А то пойдут глазеть! Греха потом не оберешь...
- Я сам пришлю.
- Ну и вот, и хорошо. И хорошо, Степан... - Воевода даже растрогался, у него и из
головы вылетело, что все-таки казаки уходят - вооруженные, с припасом, богатые. И никакой
острастки на дорогу он им не задал, а забота его - вся-то - страх перед царем, а страх
снимался милостивой царской грамотой. Откровенно говоря, хоть он и пугал вчера своих
помощников возможными выходками казаков, сам в них не верил: казаки устали, добра у них
невпроворот - пить им теперь, заливаться. А мысль эта: что Стенька - не просто разбойная
душа, что это умный, сильный, матерый волк, - мысль эта влетела вчера и вылетела вчера же,
вечером, когда разбирали дома дорогие Стенькины подарки. "На кой ляд, - думал воевода, -
ему теперь разбойничать, когда это-то добро не пропить за пять лет". - Только, Степан... -
Прозоровский прижал руку к груди. - Христом-богом прошу тебя: не вели казакам в город
шляться. Они всех людишек у меня засмущают. Ведь они вот счас всосутся пить, войдут в
охотку, а ушли вы - они на бобах. А похмельный человек, сам знаешь, ни работник, ни
служака. Да ишо злые будут, как псы, сладу с имя не будет.
- Не заботься, боярин. Иди спокойно.
Прозоровский ушел.
Степан, оставшись один, стал ходить по шатру. Думал. Он когда крепко о чем-нибудь
думал, то ходил из угла в угол и приговаривал: "Мгм, мгм".
- Будет тебе шуба, боярин, - сказал он. И остановился. - Будет тебе шуба... свинья
ненасытная.
Ближе к вечеру того же дня, часу этак в пятом, в астраханском посаде появилось странное
шествие. Сотни три казаков, слегка хмельные, направлялись к Кремлю; впереди на высоком
кресте несли дорогую шубу Разина, которую выклянчил воевода. Во главе шествия шел гибкий
человек с большим утиным носом и с грустными глазами и запевал пронзительным тонким
голосом:
У ворот трава росла,
У ворот шелковая!
Триста человек дружно гаркнули:
То-то, голубь, голубь, голубь!
То-то, сизый голубок!
Пока шел "голубь", гибкий человек впереди кувыркнулся несколько раз через себя и
прошелся плясом. И опять тонко запел:
Кто ту травушку топтал.
Кто топтал шелковую?
И снова разом крикнули триста:
То-то, голубь, голубь, голубь!
То-то, сизый голубок!
Худой человек опять кувыркнулся, сплясал и продолжал:
Воеводушка топтал,
Свет Иван Семенович!
То-то, голубь, голубь, голубь!
То-то, сизый голубок!
В вечернем стоялом воздухе вольно и как-то диковато разносилась странная, развеселая
песня. Астраханский люд опять высыпал из домов на улицы. Приветствовали донцов, только
ничего не могли понять с этой шубой.
Разин шел в первых рядах казаков, пел вместе со всеми. Старался погромче... Пели и все
громко, самозабвенно.
Он искал перепелов,
Молодых утятошек!
То-то, голубь, голубь, голубь!
То-то, сизый голубок!
Посадские потянулись за казаками: кто, ожидая большого скандала, кто - выпивки.
А нашел он нашу шубу!
Шубу нашу, шубыньку!
То-то, голубь, голубь, голубь!
То-то, сизый голубок!
Гибкий человек, отплясав, вел рассказ дальше:
Перепелку на тарелку,
Шубыньку на рученьку!
То-то, голубь, голубь, голубь!
То-то, сизый голубок!
Лица казаков торжественны, серьезны. И Разин тоже вполне старателен и серьезен.
Шуба величаво плывет над толпой.
Шубыньку на рученьку,
Душечку, на правую!
То-то, голубь, голубь, голубь!
То-то, сизый голубок!
Несколько казаков отстали, поясняют посадским:
- Шуба батьки Степан Тимофеича замуж выходит. За воеводу. Шибко уж приглянулась
она ему... В ногах валялся - выпрашивал. Ну, батька отдает. Он добрый...
- Не горюйте: в надежных руках будет, - понимали посадские.
- Да мы не горюем! Но проводить надо хорошо - по-доброму, чтоб им жить-поживать с
воеводой в согласии, чтоб согревала она воеводу, как воевода замерзнет.
Полежи-ка, шубынька,
У дружка у милого!
То-то, голубь, голубь, голубь!
То-то, сизый голубок!
У сердца ретивого,
У Ивана Семеныча!
То-то, голубь, голубь, голубь!
То-то, сизый голубок!
Толпа идет не шибко; шубу нарочно слегка колыхали, чтоб она "шевелила руками".
Ты лежишь, как душечка,
Все лежишь, как кунычка!
То-то, голубь, голубь, голубь!
То-то, сизый голубок!
Друг ты моя, шубынька,
Радость моя, шубынька!
То-то, голубь, голубь, голубь!
То-то, сизый голубок!
Ты меня состарила,
Без ума оставила!
Тут особенно громко, "с выражением" рявкнули:
То-то, голубь, голубь, голубь!
То-то, сизый голубок!..
Без ума, без разума,
Без великой памяти!
То-то, голубь, голубь, голубь!
То-то, сизый голубок!
Посадские дивились: так складно, дружно получалось у казаков - и все про шубу, про
шубыньку, да про ихнего воеводу, Ивана Семеныча. Не слыхали раньше такой песни. Не знали
они, что Степан незадолго до этого измучил казаков: ходили туда-сюда берегом Болды,
разучивали "голубя", спевались. Слова им дал скоморох Семка, переиначив, видно, какую-то
нездешнюю песню. Этот-то Семка и шел теперь впереди, и запевал, и приплясывал. Ловкач он
был отменный.
- Ие-э-эх!.. - заголосил напоследок Семка, сильно вытянув жилистую шею. - Все
разом:
То-то, голубь, голубь, голубь!
То-то, сизый голубок!
В покоях воеводы сидели: сам воевода, жена его, княгиня Прасковья Федоровна, дети,
старший, Борис, шестнадцати лет, и младший, тоже Борис, восьми лет, брат воеводы Михайло
Семеныч. Слушали с большим неудовольствием.
Ярыга, большеротый, глазастый, рассказывал:
- Один впереде идет - запевала, а их, чай, с полтыщи - сзади орут "голубя".
- Тьфу! - Иван Семеныч заходил раздраженно по горнице. - Вот страмцы-то! Ну не
гады ли подколодные!..
- Ты уж позарился на шубу! - с укором сказала Прасковья Федоровна. - На кой бы уж
она?..
- Думал я, что они такой свистопляс учинят?! Ворье проклятое. Ну не гады ли!..
- Это кто же у их такой голосистый - запевает-то? - спросил Михайло Семеныч.
Ярыга знал и это:
- Скоморох. Днями сверху откуда-то пришли. Трое: татарин малой, старик да этот. На
голове пляшет, на пузе...
- Ты приметь его, - велел Михайло. - Уйдут казаки, он у меня спляшет.
- Я так смекаю: они с имя уйдут, - ответствовал вездесущий ярыга. - Приголубили их
казаки... С имя ушлепают.
- Стало быть, теперь возьмем, - сказал Михайло Семеныч. - Укажи его, когда суда
явются.
- Укажу. Я его харю приметил.
- Сам ихный там же? - спросил воевода, скривившись как от боли зубной. -
Стенька-то?
- Стенька? Там. Со всеми вместе орет, старается.
- Стыд головушке! - вздохнула Прасковья Федоровна. - Людишки зубоскалить
пойдут. Прямо уж околел ты без этой шубы! Глаз не кажи теперь...
- Иди-ка отсудова, мать! - воскликнул воевода сердито. - Не твое это бабье дело. Иди
к митрополиту, детей туда же возьми. Идите.
Прасковья Федоровна ушла и увела детей.
- Ах, поганец! - сокрушался воевода. - Что учинил, разбойник!.. Голову с плеч долой
снял. Ну, я с тобой поговорю, кобель. Ты гляди, чего выдумал!.. И подумать нельзя было.
В горницу заглянула усатая голова:
- Казаки!
Братья Прозоровские и несколько приказных вышли на крыльцо, изготовились встретить
гостей сурово.
Казаки молча шли по двору Кремля. Увидав воеводу, остановились. Стырь и дед Любим, в
окружении шести казаков с саблями наголо, вынесли на руках дорогую шубу.
- Атаман наш Степан Тимофеич жалует тебе, боярин, шубу со свово плеча. - Положили
шубу на перила крыльца. - На.
- Вон!!! - закричал воевода и затопал ногами. - Прочь!.. Воры, разбойники! Где
первый ваш вор и разбойник?! Он с вами?! Чего он прячется, еслив такой смельчак? Чего же он
такой?!
- Какой? - спросил Стырь. - Ты про кого, батюшка?
- Кого вы атаманом зовете?!
- Степан Тимофеича... Кого же нам больше атаманом звать? Степан Тимофеича.
Степан наблюдал за всем из толпы, щурил злые, мстительные глаза. Случись бы теперь с
ним сила большая и готовая да случись война в открытую, он бы заткнул воеводе крикливый
рот, запечатал бы навек.
- Он больше не атаман вам! - кричал воевода. - Поганец он, вор!.. Он сложил свою
власть! Бунчук его - вот он! - Воевода показал всем бунчук Разина. - Какой он вам атаман?!
Идите по домам, не гневите больше великого государя, коли он вас миловал. Не слухайтесь
больше Стеньки! Он - дьявол! Он сам сгинет и вас всех погубит!..
Степан внимательно слушал, стиснув зубы, смотрел вниз, в землю. Слегка кивал головой.
- Замычал? - сказал он негромко себе. - Подожди, белугой закричишь, сукин сын.
- Пошли отсуда, - тронул его Иван Черноярец. - Он тут несет чего ни попадя... А эти
слушают. Пошли.
- Подожди, дай наслушаюсь досыта. Можеть, когда спомнить доведется. Ты запоминай
тоже. Ишь, как поет!..
- Царь-государь милостив, но и у его сердце лопнет, не дожидайтесь этого! - говорил
громко воевода. - Хуже будет! Не гневите царя-батюшку и бога всевышнего, не слушайтесь
больше атамана: пропадете с им! Он сам себе погибели хочет и вас за собой тянет! Зачем он
оружие не отдает?! Чего затевает?!.
- Пошли, - сказал Степан. - Уводи их, а то правда...
Казаки вышли из Кремля. Шубу оставили воеводе.
За воротами, в толпе, к скомороху Семке присоседился ярыга. Заговорил с ухмылкой, с
восхищением:
- Эт ты на голове-то пляшешь?
- Я. Я ишо на пузе могу, - похвастался Семка.
- Пошли со мной?.. Дворовым людишкам охота глянуть.
Семка колебнулся, подумал...
- Денег дадут, - заторопил ярыга. - Чего? Ну?..
- Нас трое... - Семке не хотелось и от казаков отстать и охота было показать свое
искусство, где просят.
- Зови и их. Где они?
Семка крикнул старика с бандурой и татарчонка, маленького, проворного, смекалистого
парнишку. Втроем они и ходили по городам и деревням русским. Больше - по городам. И
вместе же и бегали, и прятались, когда гнали прочь.
- Пошли! - торопил ярыга. - Накормют, денюжку дадут...
Скоморохи с ярыгой выбрались из толпы казаков, пошли вдоль стены к другим воротам.
Никто из казаков не обратил на них внимания.
- А я один разок видал вас, чуть не сдурел со смеху. Пришел, рассказал нашим, они
загалдели все в один голос: "Тоже хочем!" - Ярыга все ухмылялся и заглядывал в глаза
Семке. - Я говорю: "Денюжку дадите? Они за денюжку пляшут". Они все в один голос:
"Дадим!"
- Девки есть? - спросил Семка.
- Девки? - удивился ярыга; он никак не ждал от хилого, доброго Семки такого
вопроса. - А для че тебе?
- Девки смеяться любют.
- Есть, есть! Полно. Счас посмеемся!..
За казаками на посаде увязались посадские, стрельцы, бойкие бабенки... Казаки ласково
щупали астраханок, те визжали, били казаков по рукам, смеялись: ждали гульбы и подарков.
Казаки сулили и то, и другое... И третье сулили.
И как пришли к стружкам, тут и всё: торговлишка открылась, виночерпии тут как тут,
праздник опять готов раскинуться, море человеческое закачалось, заходило волнами...
Степан смотрел со стороны на знакомую картину... Пожевал ус: картина явно не
пришлась ему по душе. Велел есаулам сесть на коней и ускакал с ними сухопутьем к Болде, в
лагерь.
А казаки подсаживали бабенок на струги. На струги же закатывали бочонки с вином,
вносили караваи хлеба, солонину в туесах, вязанки копченой, вяленой рыбы... Кого не грызут
завтрашние заботы, тот сегодня живет через край. А тут еще такая редкая, дорогая радость -
бабы. Тут уж - кривись, атаман, не кривись - не твое дело. Да и не заметили, что он
кривится-то, - не туда смотрели.
9
Степан заторопил события.
Прискакав из Астрахани в лагерь, он не отпустил есаулов. Собрал их вокруг себя, начал
расспрашивать и распоряжаться.
- Сколько коней закупили, Иван? - к Черноярцу. Спрашивал быстро и быстро же велел
отвечать. Есаулы знали эту его привычку.
- Сто двадцать. А сбруи на полста.
- Закупить! Какого дьявола ждешь? Пошли за Волгу.
- Они посулились сами...
- Некогда ждать! Солнце встанет, роса очи выест. Пошли пять стружков. И пускай не
скупятся. Федор, в Царицын кто поехал? Послал?
- Минька Запорожец, - откликнулся Федор Сукнин.
- Велел передки закупить?
- Велел.
- На Дон ушли? - опять к Черноярцу.
- Ушли. Слышно, Васька Ус собирался к нам, Алешка Протокин...
- Послать к Ваське, к Алешке. Давно ведь велел! Чего ждете?
- В Москву-то будем посылать? - спросил Иван Черноярец.
- Пошлем, - сказал Степан. - Из Царицына. Вот ишо: у воронежцев закупим леса,
сплавим плотами... Тоже послать. Федор, сам поедешь. Бери полста, которые с топорами в
ладах, и чуть свет дуй. Скажи воронежцам: долю ихную - за свинец и за порох - везем.
Свяжите с десять плотов - и вниз. Там, наспроть устья Кагальника, между Ведерниковской и
Кагальницкой, островок есть - Прорва. Там стоять будем. Поделайте засеки, землянки -
сколь успеете. Еслив кто из казаков уйдет домой хоть на день, хоть на два, - тебе, Иван... всем
вам головы не сносить. Мы не зимовые казаки, а войско. Сам буду отпускать на побывку - за
порукой. Иван... - Степан в упор посмотрел на Черноярца. - Где Фрол?
Иван увел глаза в сторону.
- А я откуда знаю! Что я, бегаю за им?
- Где Фрол? - повторил вопрос Степан. - Куда вы его спрятали? Чего в глаза-то не
смотришь?
Иван уперся:
- Не знаю, где он. Никто его не прятал...
Некоторое время все молчали.
- Не трону я его, - негромко сказал Степан. - Пускай вылазит. - И повысил голос: -
Дело делать или по кустам хорониться? Нашли время!..
- Батька, хлопец до тебя, - сказал подошедший казак.
- Какой хлопец?
- Трое шутовых давеч было... шубу-то когда провожали...
- Ну?
- Один, малой, прибег счас из Астрахани; заманули их ярыги воеводины - мстятся за
шубу. А этот вывернулся как-то...
- Позови.
Татарчонок плакал, вытирал грязным маленьким кулаком глаза. Рассказал:
- Семку и дедушку... бичишшем... Мы думали: спляшем им, денег дадут... Семка
соблазнил - девок шибко любит. Сколько уж раз, дурака, били!.. Спаси их, батюшка-атаман! А
то их совсем заколотют там. Спаси, батюшка, ради Христа истинного...
- Не реви, - сказал Степан. - Позови Фрола, Иван. Скажи, хуже будет, еслив счас не
вылезет. Не плачь, сынок, поможем. Давай Фрола!
Иван отошел к кустам дальним, громко позвал:
- Фрол!
Фрол откликнулся, не вылез пока. Они стали переговариваться с Иваном. Иван, как видно,
принялся его уговаривать вылезти. Фрол колебался...
- Били? - спросил Степан татарчонка.
- Бичом. Дедушке бороду жгли... Семку огнем тоже мучают. Батюшка-атаман, пособи
им... родненький...
- За шубу? Так и говорят - за шубу?
- За шубу, Семке посулились язык срезать...
- А ты как же убег?
- Они мне раза два по затылку отвесили и забыли. Семку шибко уж мучают... Батюшка,
ради Христа истинного...
- Вы откуда? - Видно, как изо всех сил крепился Степан, чтобы самому не закричать
тут от жалости и злобы.
- Теперь - из Казани. А были - везде. В Москве были...
Фрол вылез наконец из кустов... Подошли. Фрол остановился в нескольких шагах от
Степана - на всякий случай.
- Загостился ты там, - сказал Степан. - Поглянулось?
- Прямо рай! - в тон ему ответил Фрол. - Ишо бы гостевал, но заела проклятая
мошкара - житья от ее нету, от...
- Отдохнул?
- Отдохнул.
- Теперь так: бери с двадцать казаков и ехайте в Астрахань. Вот малой покажет куда.
Там псы боярские людей грызут. Отбейте. - Степан подтолкнул татарчонка к Фролу.
- Как? Боем прямо? - удивился Фрол.
- Как хошь. Хошь прямо, хошь криво. Чтоб скоморохи здесь были!.. Слышал?!
- Батька, дай я с имя поеду, - попросился Иван Черноярец. - Я больше там знаю...
- Ты здесь нужон. С богом, Фрол. Спробуй не привези скоморохов - опять в кусты
побежишь. - Степан отвернулся.
Фрол пошел отбирать казаков с собой.
- Федор, поедешь к воронежцам не ране, чем придем в Царицын. - Степан помолчал:
все ли сказал, что хотел, не забыл ли чего... Но видно было - другое уже целиком овладело
им. - Сучий ублюдок!.. - вырвалось вдруг у него. Он вскочил. - Людей мучить?! Скорей!..
Фрол! Где он?..
Отряд Фрола был уже на конях.
- Фрол!.. Руби их там, в гробину их! - кричал атаман. - Кроши подряд!.. - Его начало
трясти. - Лизоблюды, твари поганые! Невинных-то людей?!.
С ним бывало: жгучее чувство ненависти враз одолевало, на глазах закипали слезы; он
выкрикивал бессвязные проклятия, рвал одежду. Не владея собой в такие минуты, сам боялся
себя. Обычно сразу куда-нибудь уходил.
- Отворяй им жилы, Фрол, цеди кровь поганую!.. Сметай с земли! Это что за люди?!. -
Степан сорвал шапку, бросил, замотал головой, сник. Стоявшие рядом с ним молчали. - Кто
породил такую гадость? Собаки!.. Руби, Фрол!.. Не давай жить... - негромко, с хрипом
проговорил еще атаман и вовсе опустил голову, больше не мог даже говорить.
- Он уехал, батька, - сказал Иван Черноярец. - Счас там будет, не рви сердце.
Степан повернулся и скорым шагом пошел прочь.
Оставшиеся долго и тягостно молчали.
- А ведь это болесть у его, - вздохнул пожилой казак. - Вишь, всего выворачивает.
Маленько ишо - и припадок шибанет. Моего кума - так же вот: как начнет подкидывать...
- Он после Ивана так, после брата, - сказал Стырь. - Раньше с им не было. А после
Ивана ослабнул: шибко горевал. Болесть не болесть, а сердце надорванное...
- Никакая не болесть, - заспорили со стариками. - С горя так не бывает... Горе
проходит.
- С чего же он так?
- Жалосливый.
- Ну, с жалости тоже не хворают. И мне жалко, да я же не реву.
- Да ты-то!.. С жалости-то как раз и хворают. У тебя одно сердце, а у другого... У
другого - болит. У меня вон Микишка-то, сын-то, - вспомнил Стырь, - когда помер? -
годов с двадцать. А я его все во сне вижу. Проснусь - аж в груде застынет от горя, как, скажи,
вчерась его схоронил. Вот те и проходит - не проходит. А он брата-то вон как тоже любил...
Да на глазах задавили - какое тут сердце надо иметь - камень? Он и надорвал его.
- А ты-то был в тем походе? Видал?
- Видал. - Стырь помолчал... и еще раз сказал: - Видал. Не приведи господи и видать
такое: самых отборных, головку самую...
- А вы чего глядели?
- А чего ты сделаешь? Окружили со всех сторон - чего сделаешь? Рыпнись - перебили
бы всех, и с концами.
- Дед, скажи, - заговорил про свою догадку один казак средних лет, - ты батьку лучше
знаешь: ничего он не затевает... такого?..
- Какого? - вскинулся Стырь.
- Ну... на бояр, можеть, двинуть?.. К чему он, правда, силу-то копит? На кой она ему
так-то?
- Это ты сам его спроси, он про такие дела со мной не советуется. Никуда он не
собирается двигать... С чего ты взял?
- А силу-то копит...
- Сила завсегда нужна. Кому она мешала, сила?
- Ну, не такую же... Слыхал, по домам - за порукой только? Это уж - войско прямо.
Ларька Тимофеев, бывший тут, сощурил в усмешке девичьи глаза.
- Ну, а доведись на бояр стрепенуться?.. - спросил он. - Как вы тада?
Вопрос несколько ошеломил казаков. Так прямо еще не спрашивали.
- На бояр?.. Дак это ж - и на царя?
- Ну - на царя... - Синие глаза жестокого есаула так и светились насмешливым,
опасным блеском. - Чем он хуже других?
- Да он-то не хуже... - трезво заговорил Стырь. - Нам бы не оплошать: у нас сила, а у
его - втрое силы.
- Наша сила ишо не вся тут, - гнул свое Ларька. - Она вся на Дону. Туда нонче из Руси
нашугало темные тыщи - голод там... Вот сила-то! А куда ее? Зря, что ль, ей пропадать?
Оружьишко с нами...
- Нет, Лазарь, не дело говоришь. - Стырь решительно покачал головой. - Не дело,
парень. Еслив уж силу девать некуда, вон - Азов на то... Чего же мы на своих-то попрем?
Глаза Ларькины утратили озорство и веселье... Он помолчал и сказал непонятно:
- Своих нашел... Братов нашел. Вон они, свои-то, чего вытворяют: невиновных людей
огнем жгут, свои.
Все промолчали на это.
Иван с Федором нашли атамана в кустах тальника, у воды.
Степан лежал в траве лицом вниз. Долго лежал так. Сел... Рядом - Иван и Федор. Он не
слышал, как они подошли.
Степан выглядел измученным, усталым.
- Принеси вина, Федор, - попросил негромко.
Федор ушел.
- Как перевернуло-то тебя!.. - сказал Иван, присаживаясь рядом. - Чего уж так? Так -
сердце лопнет когда-нибудь, и все.
- Руки-ноги отвалились, как жернов поднял... - тихо сказал Степан. - Аж внутре
трясется все.
- Я и говорю: надорвешься когда-нибудь. Чего уж так?
- Не знаю, как тебе... Людей, каких на Руси мучают, - как, скажи, у меня на глазах
мучают, - с глубоким и нечаянным откровением сказал Степан. - Не могу! Прямо как
железку каленую вот суда суют. - Показал под сердце. - Да кто мучает-то!.. Тварь, об
которую саблю жалко поганить. Невиновных людей!.. Ну за что они их? И нашли кого - калек
слабых...
- Ладно, скрепись. Счас Фрол привезет их. Лоб расшибет, привезет: ему теперь любой
ценой вину надо загладить.
Федор принес вина в большой чаше. Степан приложился, долго с жадностью пил,
проливая на колени. Оторвался, вздохнул... Подал чашу Ивану:
- На.
Иван тоже приложился. Отнял, посмотрел на Федора...
- Пей, я там маленько прихватил, - сказал тот.
- Сегодня в большой загул не пускайте, - сказал Степан. - Ишо не знаем, чего там
Фрол наделает. Надо сбираться да уходить: больше ждать нечего. - Он опустил голову,
помолчал и еще раз сказал негромко, окрепшим голосом. - Нечего больше ждать, ребяты.
Фрол ворвался в нижний ярус угловой, Крымской, башни, когда там уже никого из
палачей не было. На земляном полу лежали истерзанные скоморохи. Семка был без памяти,
старик еще шевелился и сла
...Закладка в соц.сетях
