Жанр: История
Емельян Пугачев
...важный, не вор, не конокрад какой-нибудь, ведь он тогда невесть чего
наболтал про себя старому Денису Пьянову. "Я царь, я царь..." Ой, словят,
ноздри вырвут, на каторгу сошлют... "Эх, бедная моя головушка!..
Знать, не дождаться мне денечков золотых". А может, и пофартит еще.
Может, яицкие казаки вожаком своим выберут. "А я повел бы их, я бы на Кубань
повел их, либо в другие вольные места. А как утрафил бы казакам трохи-трохи,
они, может статься, и атаманом поставили бы над собой. Чего бы лучше. Атаман
вольного войска Яицкого Емельян Пугачев! Булава в руке, войсковая печать в
кармане!.."
- Была бы голова, будет и булава, - сказал он вслух, и от вожделенных
мечтаний что-то, похожее на стон, вырвалось из его груди.
Вдруг видит: на противоположном высоком откосе маленькой речонки
зашуршал-зашевелился куст, из-за него вылез дед с котелком и стал спускаться
к воде.
- Здорово, старина! - выйдя на берег, крикнул Пугачев. - Беглый, чево ли?
От сыщиков, чево ли, спасаешься? Да ты меня не бойся, я и сам вроде так...
- Ой, кормилец, - вглядевшись в чернобородого детину, сказал старик.
- Беглые мы, это верно. От лютого помещика тягаля задали. Нас здеся-ка в
укрытии четыре семейства. Не жравши сидим. В городок бы надо за хлебушком,
да опасаемся. Нет ли у тя хошь корочки, кормилец? Да ты сам-то кто будешь?
Пугачев распластал ножом пополам буханку хлеба, сказал:
- Лови, дед, - и перебросил хлеб чрез речку.
- Ой ты, кормилец, ой, миленький... - давясь радостными слезами,
прокричал старик. А Пугачев, будто сраженный пулей, мигом упал в кусты: на
том берегу, один за одним выросли шестеро конных казаков.
- Ты что за человек? - спросил старика рыжебородый.
- Житель, кормилец, - краюха хлеба выпала из рук старика.
- Кажи паспорт!
- Нетути, кормилец, - и старик повалился в ноги рыжебородому. Тот вытянул
его нагайкой, огляделся по сторонам, махнул своим:
- Эй, сюда!.. Ого, да тут много их, глянь, каких нор понарыли, что твои
суслики. А ну, молодцы, пошукай!
Казаки бросились выгонять на свет живущих в земле людей. Выскакивали из
нор старые и молодые, бабы, ребята. Казаки подстегивали их, вязали руки.
- За что экая напасть... Ой, господи! - вопили женщины. - Родненькие
наши, помилуйте нас, пожалейте.
- Пожалеть? - взъерошился было рыжебородый, но сразу сбавил тон. - Я-то
пожалел бы, да ведь с нас взыск. Поди, про старшину Бородина слыхали, про
Мартемьяна? Он нас самих в нагайки. Черти-то вас носят, окаянных. Нет, чтобы
куда подале схорониться, к городку претесь все.
- Нужда велит, кормилец. Ой, ослобони, родименький...
- Вот скажите без утайки, - важно подбоченился казак, - не слонялся ли
промеж вас чернобородый такой, лет ему с тридцать пять, росту по приметам не
больно высокого, взором нахрапист, а звать - Емелька Пугачев.
Вот, дедушка, укажи, где он, ты врать не будешь. Тогда живчиком развяжу
всех, идите на все стороны.
Пугачев, лежа на противоположном берегу крохотной речонки, обомлел,
вмялся в землю, затаил дыхание.
- Ну так как, дедушка? - переспросил рыжебородый.
Старик поднял с земли хлеб, сдунул с него песок, раздумчиво посмотрел за
речку, в сторону Пугачева, затем перевел глаза на казака, сказал:
- Нетути, кормилец. Не примечали такого человека, - лицо его вдруг
наморщинилось, борода затряслась, колени подогнулись, он охнул, схватился за
куст.
Пугачев едва передохнул. "Ой, дед... Вот спасибо-то". Подбородок его
дрогнул, сердце под рубахой заныло-застучало.
Рыжебородый приказал:
- Китаев с Конопатовым, гоните их в город на одном аркане, сколько их?..
Шесть, восемь, одиннадцать... А мы дальше.
Беглецов нанизали, как бусы, на длинную веревку. Беглецы тащили на себе
немудрый скарб, крутили головами, крестились, плакали. Сзади всех была
привязана маленькая, щупленькая, одетая в рвань девочка. Она семенила босыми
ножонками, все оглядывалась да оглядывалась на свою пещеру, терла
заскорузлыми кулачками глаза, обращаясь к верховому казаку, пискливо
поскуливала: "Ой, дяденька, ой, миленький, я куколку забыла тама-ка.
Развяжи меня, я куколку возьму". Вот ее-то пуще всех было жаль Пугачеву.
Когда скрылись все и стало тихо, он подумал: "Ну, Омелька, берегись... А
то висеть тебе, царю, на перекладинке". Он возвратился в умет ночью.
Как-то в конце недели, придя с охоты домой, встретил он в умете троих
незнакомых крестьян с бритыми, как у каторжников, головами.
- На-ка, Степан Максимыч, вот животину добыл, - сказал он хозяину и
сбросил из-за спины убитого сайгака. - Освежуй, брат, да свари похлебки с
кашицей. А вы что за люди? - обратился он к крестьянам.
Хотя на Пугачеве - простая, запачканная сайгачной кровью, грубого холста
рубаха и рваные коты, а на голове колпак из шерсти, но суровое выраженье
загорелого чернобородого лица, властный взор и повелительный голос испугали
крестьян, они повалились незнакомцу в ноги.
- Ой, желанный человек, мы беглые поселенцы, мужики, вот Алексеев да
Федотов, а я - Чучков зовусь. И гнали нас из-под Москвы, с Коломны, на
стругах, на вечное поселение в Сибирь-землю. Половина в дороге перемерла
народу-то... Из Казани города мы, тройка нас, бежали да сюда ударились...
Уж не оставьте нас...
- Хорошо, братцы, не унывайте, - напуская важность на себя, говорил
Пугачев. - Я вас не оставлю... А покудов живите свободно здесь. Только
старшинских сыщиков страшитесь.
Ободренные крестьяне утирали кулаками слезы. Старший из них, Чучков,
улучив минуту, шепотом спросил уметчика, что это за человек толковал с ними.
- А это дубовский важный казак, - скрытно, по-хитрому ответил Еремина
Курица. Спустя два дня, нарядив крестьян на дальний сенокос, он уехал в
Яицкий городок к знакомому казаку Григорию Закладнову.
В Яицком городке смятение и неустройство продолжались. Казаки ожидали
своей участи по делу об убийстве генерала Траубенберга. А тут, после бегства
казака Дениса Пьянова, распространились слухи, что у Пьянова-де суток трое
жил некий "великий человек", а кто он таков - неведомо. Вместо скрывавшегося
Пьянова полковник Симонов приказал схватить его жену Аграфену. На допросе
под присягой и пристрашиванием она показала только, что был-де в их доме
проезжий купец с черной бородой, из себя видный и нахрапистый, купил-де рыбы
и уехал, а какой он человек, она не знает.
Аграфену продержали под арестом всю зиму и ничего не добились от нее.
Значит, ни начальство, ни казаки не могли доподлинно узнать, кто такой
этот "великий человек" и зачем он побывал в Яицком городке.
Пока Пугачев сидел в остроге, слухи множились, приукрашались.
Какой-нибудь старый дед-казак, нос в нос соткнувшись с другим таким же
дедом и взяв с того страшную клятву, шептал, что "великий человек", пожалуй,
не кто иной, как сам батюшка государь Петр Федорыч. Денис Пьянов, мол,
намеки делал.
- К рождеству в нашем городке объявится, свет наш, обещал.
- Не к рождеству, а весной, когда казаки всем гамузом на плавню
соберутся, на багренье.
Да и среди казаков, что помоложе, всю зиму ходили упорные слухи. Так, на
охоте за лисицами казак Гребнев повстречался с товарищем своим
Зарубиным-Чикой.
- Будь здоров, Чика! Ну, каково промышляешь? А слыхал про добрые вести?
- Про худые слыхал... Будто в Оренбург указ Военной коллегии поступил,
расправу над нами скоро будут чинить. Бежать доведется. А добрые вести не
про нас, брат.
- Есть добрые вести, ой, Чика, есть, только под большой тайной поведаю
тебе. Гришка Закладнов быдто сказывал, что у Ереминой Курицы проживал купец.
Закладнов купца того в умете прошлой зимой встретил. Купец спросил Гришуху:
"Слыхал я, будто яицкие казаки в большой беде. Верно ли?"
Тот обсказал всю несчастную бытность казацкую. Купец записал слова его и
молвил: "Я под видом купца посещу ваш Яик и буду иметь высокое пребывание
свое у Дениса Пьянова", - сказал так и куда-то скрылся. Во, брат Чика...
- Любо слушать, - проговорил меднолицый чернобородый Чика, слез с седла и
стал раскуривать трубку. - Ну, а дале что?
- А дале - Гришуха Закладнов быдто бы встретил купца вдругорядь.
Купец собрался от Ереминой Курицы в Мечетную к старцам ехать. Вскочил в
седло по-молодецки, да и гаркнул: "Прощевайте, господа казаки! Был я у вас в
Яицком городке. К весне опять буду с великими делами. Всех вас избавлю от
лютых бед. Сабли точите да порох готовьте!" - стегнул коня плетью, да и был
таков.
- Кто же он?! - вскричал, загорелся похожий на цыгана Чика.
- Великий человек. То ли обапол царицы живет, то ли сам кровей царских.
Слухи крепли. Казаки, таясь от баб и болтунов, не на шутку стали
готовиться к встрече и з б а в и т е л я; не спалось, не елось - эх, только
бы весна пришла!
Но пришла весна, рыбные плавни кончились, избавитель не явился.
Прошло лето, расцвели-разлапушились сады. И вместо избавителя пал на
яицкое казачество громовой удар. Правда, приговор по делу восстания был
значительно смягчен. Замест шестидесяти двух смертных приговоров чрез
повешенье, четвертованье и отсеченье головы, "всемилостивейше" определено:
шестнадцать человек наказать кнутом, вырезать ноздри, поставить знаки и
сослать на Нерчинские заводы "вечно", кроме сего, шестьдесят восемь казаков
наказывались более умеренно - от плетей и ссылки в Сибирь с женами и детьми
до отдачи в солдаты. Все же остальное мятежное казачество, две тысячи
четыреста шестьдесят один человек, от наказания пока освобождены.
Указано вновь привести их к присяге.
Меж тем возвратившийся уметчик Еремина Курица, войдя в хомутецкую, немало
удивился: Пугачев, положив локти на стол и шевеля бородой, читал вслух
книгу.
- Не пожелаешь ли послухать умных слов? - обратился он к хозяину и подал
ему книгу. - Вот книжица. Нюхни!.. Всем книгам книга, такой ни у старца
Филарета, ни у губернатора нетути. Книга сия немецкая.
Пораженный уметчик, умевший кое-как читать, поднес книгу к подслеповатым
глазам, - действительно, буквицы в книге не русские, книга в важнецком из
свиной кожи переплете пахла кисловато, вкусно, на переплете золотой орел,
обрезы золотые. Хозяин наморщил лоб, недоуменно задвигал бровями, спросил:
- Откудов, гостенек дорогой, эту премудрость добыл?
- Бог даровал, - уклончиво ответил Пугачев (он купил ее за две копейки в
Казани на толчке). - Садись. Слухай.
- Да неужто маракуешь не по-нашенски-то? - озадаченно спросил хозяин.
- Кабы не знал, не стал бы. Я по-немецки буду умом читать, глазами, а
тебе - по-русскому калякать. Чуешь?
- Ах, еремина курица, да откудов ж знаешь все это?
- Откудов, откудов... Не твоего ума дело, - сказал Пугачев. - Я в Пруссии
был, в Туретчине был... Ну, слухай.
Вошли беглец-крестьянин Чучков с своей бабой. Пугачев закрыл книгу.
Баба сказала:
- Идите нито в баню-то, мужики. Жару много.
Уметчик, чтоб подальше от греха, бросил слушать чтение Пугачева и стал
звать его париться. Парились вдвоем. Увидав на груди Пугачева, под сосками,
два белых сморщенных пятна, уметчик спросил:
- Чегой-то у тебя такое?
Нахлестываясь веником, Пугачев смолчал, но подумал, что уметчик неспроста
задал ему такой вопрос. Что бы это значило? Уже не видался ли уметчик с
Денисом Пьяновым, которому Пугачев в конце прошлого года назвал себя Петром
III?
Ужинали в хомутецкой, или "постоялой" горнице, в ней обычно
останавливались прохожие и проезжие постояльцы. Русская глинобитная печь,
возле нее у трубы - густые тучи тараканов, в углу рукомойник и лохань, в ней
плавают арбузные корки. Стены черные, прокоптелые, и в солнечный-то день
здесь мрачно. Воздух пропах кислятиной, копотью, дегтем, вонью прелых онуч.
Вдоль стен - нары с пыльными, просаленными обрывками кошмы, клочьями
овчинных полушубков, грязным тряпьем, пучками соломы в головах. На стене
возле двери, на деревянных спицах - хомуты, вожжи, чересседельники.
После ужина Пугачев уходит с уметчиком спать на свежий воздух в большой
сарай, по-казацки - "баз". Там широкая, под пологом, кровать со свежим
сенником и большими пуховыми подушками. Спят крепко. Пугачев во сне то
храпит, как конь, то бредит с визгливыми стонами и криком.
Поутру, умываясь у колодца, Пугачев прищурился на уметчика, заговорил:
- Вот, Степан Максимыч, ты давеча в бане спросил, что-де за знаки на мне.
Так это знаки - чуешь какие?
- А какие такие знаки, еремина курица?!.
- Курица, Максимыч, ты и есть, - с притворным упреком сказал Пугачев.
- Ужели не слыхал ничего о царских знаках? Ведь всякий царь от рожденья
имеет их. Экой ты, право...
- Да ты, еремина курица, что? Откудов у тебя царские знаки могут быть?..
- воскликнул удивленный уметчик и приткнул на землю ведро с водой.
- Не сдогадываешься, значит, к чему говорю? - утираясь ручником,
взволнованно произнес Пугачев. - Экой ты безумн-а-й! - Пугачев швырнул
ручник на плечо уметчика, сверкнул глазами, с властностью сказал:
- Да ведь я государь ваш Петр Федорыч...
Брови уметчика скакнули вверх, он покачнулся. Задыхаясь и потряхивая
пегой бороденкой, стал выборматывать:
- Ерем кур... Ер кур... Как же это?.. Чтоб ко мне, в умет... Ер кур... ер
кур... Ведь указы есть государыни Катерины... По всему свету, ерем кур,
везде толкуют... Да нет, не может тому статься, ерем кур...
Государь Петр Федорыч умер.
- Врешь! - грозно притопнул Пугачев. Уметчик вздрогнул, одернул рубаху,
вытянул руки по швам. - Петр Федорыч, слава Христу, жив... Это выдумка была,
что умер. Ты взирай на меня, как на него. Я и есть он, он и есть я.
В голове уметчика сразу - буря мыслей: в Царицыне государь объявился,
Денис Пьянов убежал, разные слухи, золотой орел на книге, знаки на груди...
И - все спуталось. Он стоял на дрожащих ногах и кланялся, кланялся и
бормотал, не смея поднять глаз.
- Уж не прогневайся... Не прогневайся, ер кур. По глупости, по простоте с
тобой как с простым человеком. Не вели казнить, ер кур...
- Да что ты, раб Степан! Чего же ради мне гневаться на тебя? - Пугачев
взял его под руку и повел к окруженному ракитами пруду, где хлюпались утки.
- Ведь ты же, Степан Максимыч, не ведал, кто я. Да и впредь до времени чтоб
никакого почтения не оказал ты мне. Чуешь? А обходись со мной как с простым
человеком. И что я государь, никому, окромя яицких казаков, не надо
сказывать. Да и не всякому балакай, а только казакам войсковой стороны, а
старшинской стороне избави бог открыть. А ба-а-бам... - Пугачев строго
пригрозил уметчику пальцем. - Чтоб ни единой бабе, ни войсковой, ни
старшинской. А то они по великой бабьей тайности на базарах болты начнут
болтать.
- Слушаюсь, надежа-государь, - во рту уметчика пересохло, сердце
обмирало, как на крутых качелях. - Я Гришухе Закладному доложу, вы его
знаете с евонным братом Ефремкой: как зимусь в прошлом годе лисиц промышляли
они, вашей милости показывались. Григорий обещал вскорости быть.
- Хорошо, - сказал Пугачев. - Я помню его. Так смотри же, Степан
Максимыч, постарайся. Ведь я тебя не оставлю, счастлив вовеки будешь.
Ведай, тебе откроюсь: лютые вороги мои в цепи меня заковали, в тюрьму в
Казань бросили, только бог спас помазанника своего. Побереги меня, Степан.
Через три дня Григорий Закладнов действительно приехал в Таловый умет,
выпросил у Ереминой Курицы не надолго лошадь для работы и собрался уезжать.
Уметчик тихо зашептал ему, указывая на Пугачева, задумчиво сидевшего возле
база:
- Слышь, Гриша, как ты думаешь об этом человеке, велик ли, мал ли он?
- А я почем знаю... Ведь он ране сказывался купцом заграничным, Емельяном
Ивановым.
- Царь это, - набрав в грудь воздуху, выдохнул уметчик и уставился в
бородатое лицо Закладнова. - Сам государь Петр Федорыч... На выручку,
еремина курица, к вашей войсковой бедноте явился. Книга у него с золотым
орлом, знаки. Вот, еремина курица, какие дела-то...
Закладнов разинул рот, сбил на затылок шапку и, замигав, воскликнул:
- Вот так диво дивное!.. Ну, стало, господь-батюшка поискал нас...
К ним важной выступью, голову вверх, подходил Пугачев. Остановившись в
трех шагах от Закладнова, он спросил:
- Слышал ли ты, Григорий, обо мне от Степана Максимыча?
- Слышал, батюшка.
- Ну, то-то же. Я не купец, а Петр Федорыч Третий, царь. Поезжай, друг,
поскореича домой и толкуй добрым старикам, чтобы ко мне приезжали, да не
мешкали. Присугласи их... А коли замешкаются и добра себе не захотят, я ведь
долго ждать не стану, я ведь скроюсь, как дым. Искать будете, а не найдете.
А я держу в помыслах всех вас избавить от разорения старшин и на Кубань
увести. Да смотри, Григорий, чтобы старшинская сторона не узнала. У тебя
жинка имеется?
- Как же без жинки!
- Ну так и ей не говори. А то сыщики ваши по степи рыщут, всякий куст
обнюхивают.
Закладнов, большим поклоном поклонясь, залез было в телегу. Уметчик
сказал:
- Погоди! Каша упрела. Заправься да уж и поедешь тогда.
Закладнов обедал со всеми на голом столе, Пугачев - за особым столом,
накрытым бранной скатертью. Возле Пугачева - книга. Когда он замечал, что
вся застолица смотрит на него, брал в руки книгу и, шевеля губами, про себя
читал. Григорий Закладнов только головой крутил да причмокивал.
2
...В Яицком городке возле церкви - несусветимый плач и вой: на многих
подводах угонялись в Сибирь сто сорок четыре бедняцких души целыми семьями с
малыми ребятишками и дряхлыми старцами. Огромное скопище бедноты,
сбежавшейся на проводы, мрачно окружало готовый тронуться обоз, а народ все
еще прибывал. Оцепившие обоз конные и пешие солдаты щетинили штыки,
замахивались нагайками, понуждая народ не напирать и расходиться по домам.
Офицерик-немец в темно-зеленом сюртуке и шляпе с белой выпушкой
выкрикивал с коня:
- Какие тут узоры?! Р-р-разойдись!.. Н-не толпись! Что, что? По заслугам
на каторгу везут... Зря не будут.
- Тебя бы, немецкого барина, туда-то, - запальчиво бросали бабы из толпы.
- Тебе русской крови нешто жаль? А на них нет вины...
- Что, что? Благодарите всемилостивейшую монархиню, что ваши головы
остались на плечах...
- Благодарим, благодарим! - явно издевательски зазвенели мужские и бабьи
голоса. - Много довольны государыней.
Офицерик-немец, притворившись, что не понял "оскорбления величества",
весь вспыхнул, стегнул коня и - прочь от крикунов.
По улицам ходили патрули, не давали собираться в кучки. От дома
коменданта, полковника Симонова, усугубляя страдания приговоренных,
прогарцевала к заставе нарядная сотня богатеньких казаков. Заломив бараньи с
бархатом остроконечные шапки, сверкая на солнце сбруей и оружием в чеканном
серебре, сотня важно проехала мимо печального обоза. Богатенькие бросали
презрительные взгляды на удрученно сидевших в телегах каторжан, своих былых
товарищей. Те, отворачиваясь и скрежеща зубами, посылали им вдогонку
проклятия.
Но вот команда: "Вперед, вперед!" - заскрипели телеги, обоз двинулся,
увозя насильно в Сибирь сто сорок четыре души приговоренных. Выдохнув
протяжное "о-о-ой ты..." - они истово закрестились на церковь с погостом,
надрывно, давясь слезами, взголосили в провожавшую толпу:
- Прощайте, прощайте, желанные казаченьки!.. Простите нас, грешных.
Хоть когда вспомяните... Прощайте, могилки сродников наших! Ой, рядышком
не лежать нам с вами, белы косточки. Прощай, Яик вольный!.. Прощай, весь мир
честной... Прощай, прощай навек, вольное казачество!
Толпа отвечала, как буря в лесу, общим ревом, взмахивала шапками,
платками. Заглушая грохот и скрип обоза, громко рыдал весь народ в толпе и
на телегах - от нежных девушек до бородатых, закаленных в боях казаков.
Густейшая пыль, поднявшаяся в воздухе, размазалась по лицам сырой от слез
грязцой. На тридцати пяти телегах - котомки, сундучки, кошели, мешки, и в
каждом заветном семейном сундучке упрятан заветный узелок с родной землей, -
когда настигнет смерть в чужом краю, всякий чает получить под гробовую доску
щепоть священнейшего праха, родной своей земли, облитой в долгую жизнь
яицкого казачества немалой кровью и слезами.
Из дворов выбегали запоздавшие, бросались пред проезжавшими телегами на
колени в пыль, земно кланялись, с болью слезно выкрикивали: "Прощайте,
прощайте!, страдальцы безвинные, до страшного суда Христова!" И так - по обе
стороны дороги, пока двигался обоз, вплоть до самого выезда из города.
У женщин, сидевших на телегах, от напряженного плача и выкриков лица
пожелтели, голоса осипли. Иные женщины, обессилев, лежали поперек телег,
лицом вниз, вздрагивая плечами, взахлеб, приглушенно рыдая. Их отцы, мужья и
братья сидели с окаменелыми лицами; иной сидит-сидит, и вдруг слезы потекут,
он их не унимает, только головой трясет и хватается за сердце.
Спокойно и даже с удовольствием сидели на телегах малолетки, весело
перекликаясь с соседями.
- Ванька! - кричал белобрысый трехлеток. - У нас конь уда-ле-е-е...
- Нет, наш лучше... У нас с хвосто-о-ом!..
- Акулька! Глянь, два кота на крыше-е-е...
- Наплева-а-ть! А у нас у бабушки брюхо схватило... Плачи-ит...
Обоз ушел, сто сорок четыре души уехали мучиться, умирать в чужую землю,
покинув на родине заколоченные хаты.
Обоз ушел, но не ушло из Яицкого городка смертное уныние. Вольное дыхание
увядало, как вянет зеленеющая крона дерева, у которого подрубили корни. Хотя
жизнь все же кой-как тащилась, но всяк существовал теперь, стиснув зубы, и
каждое казачье сердце нудно ныло, как исхлестанная езжалыми кнутами спина.
Солнце светит, но света не дает, птицы распевают, но людские уши
замурованы, колокола заливисто и весело гудят, но каждому бьет в душу
погребальный звон. И каждый видит пред собою отверстую могилу, куда
"милостыню" зазнавшегося Петербурга и высокоматерним попечением
"благочестивейшей" императрицы свалены все вольности казацкие, свалены все
вековечные устои свободолюбивого народа, задавлены и тоже свалены в могилу
полные героизма мятежные вспышки казацкой бедноты, столь опасные для
дворянского покоя империи российской.
И мерещится опальным казакам, что чьи-то услужливые руки уже похватали
лопаты, чтоб эту отверстую могилу казачьих вольностей сравнять с землей. И
мерещится казакам, будто ставят многочисленные виселицы, будто возводят
эшафот и палач восходит по кровавым ступеням к плахе с топором.
Ждет, ждет казацкая громада избавителя, однако избавитель не приходит.
Но вдруг - как в подземном замурованном подвале, до отказа набитом
людьми, где нечем дышать и не для чего жить - вдруг чья-то сильная рука
пробивает брешь и вместо смерти снова в подвале жизнь.
Вдруг, когда уже казалось, что все погибло, трубным звуком прогудела
весть: "Избавитель нашелся!"
Шел теплый дождь, темнело. Еремина Курица задал лошадям овса, подбросил
коровам сена, собирался домой на печку. Слышит, топочут кони, видит сквозь
сутемень и сеть дождя - двое казаков-гулебщиков подъехали к умету.
- Не можно ли от непогоды укрыться у тебя, переночевать? - спросил
низкорослый казак Кунишников. - А то сайгаков промышляли мы да запозднились.
- Заезжайте, заезжайте, места хватит, - сказал Еремина Курица, сразу
сметив, что осторожные гулебщики не ради охоты на сайгаков приехали сюда.
Казаки соскочили с лошадей. Бородач Денис Караваев с бельмом на правом
глазу, подойдя вплотную к Ереминой Курице, тихо проговорил:
- Не ты ли хозяин умета будешь?
- Я самый. А что?
- Да ничего. - Караваев помялся, повздыхал, с опаской поглядел по
сторонам, спросил шепотом:
- Правда ли, что у тебя скрывается человек, который будто бы называет
себя государем Петром Федорычем?
Уметчик подергал пегонькую бороденку, переступил с ноги на ногу, боялся
дать прямой ответ.
- Кто это вам наплел такие баляндрясы? - в смущеньи бросил он.
- Григорий Закладнов, вот кто.
- А-а, так, так, - сразу повеселел уметчик. - Стало, вы оба, ерем кур,
войсковой стороны будете? Дело. В таком разе поведаю: есть у меня такой
человек. Только теперя, ерем кур, видеться с ним не можно, чужие люди есть,
а оставайтесь вы до утра, тогда уж...
Приехавшие пустили стреноженных лошадей на траву, пожевали хлеба с
арбузом и, за поздним часом, устроились спать на базу на сене. У
противоположной короткой стены сарая, за цветистой занавеской, ночевался
Пугачев с хозяином умета.
- Гости, ерем кур, приехали к тебе, - ложась спать, шепнул уметчик
Пугачеву, - утречком прими их, батюшка.
- Ладно, - шепотом же ответил Пугачев. - А ты утресь проведай, бывали ли
они в Питенбурхе во дворце и знают ли, как к государю подходить? Ты прикажи
им, как войдут ко мне, чтобы на колени стали и руку мою, руку облобызали бы.
Утром уметчик подошел к проснувшимся казакам, переговорил с ними,
распахнул ворота сарая - хлынул ослепительный солнечный свет - и с
торжествующим выраженьем помятого, еще не умытого лица отдернул занавеску.
Казаки увидели пред собою сидящего за столом чернобородого, черноусого, с
горящими глазами детину. Они вскочили, отряхнулись, оправили свои кафтаны и,
подойдя к столу на цыпочках, упали на колени.
- Уж не прогневайтесь, вашество, мы путем и поклониться-то не смыслим, -
с волненьем проговорил, заикаясь, бельмастый Караваев.
- Встаньте, господа казаки, - и Пугачев протянул им руку ладонью вниз. Те
с робостью приложились к руке. - Ну, а чего ради прибыли вы ко мне, господа?
- А мы к вам, ваше... величество, присланы мило
...Закладка в соц.сетях
