Жанр: История
Емельян Пугачев
...им крепостным был, да бежал -
теперя в казаки уже десять лет записан. Маялись мы под монастырем во как. А
Петр Федорыч, как сел на престол, слободил нас, сирых, волю нам даровал. За
это и был с престола, свет наш, скинут... А кем? Боярами большими да
архиереями.
- Да он бы, ежели б господь привел поцарствовать, не токмо церковных да
монастырских, а всех бы под чистую мужиков слободил!
- Ежели Петр Федорыч объявится, помещикам лихо будет, - нажав на голос,
подхватил Пугачев. - По всей России царь, поди, освобождение мужику-то
провозгласит. Лишь бы похотел прийти к народу своему.
- Придет, придет батюшка! Дай срок, придет, - осеняя себя крестом и
вздыхая, с воодушевлением прорекали казаки и казачки.
Эти разговоры замутили Пугачеву голову и сердце. Он заторопился ехать на
Волгу, в дворцовое село Малыковку <Город Вольск бывшей Саратовской губернии.
- В. Ш.>, откуда в Мечетную слободу <Бывший город Николаевск бывшей
Самарской губернии. - В. Ш.>, что на реке Иргизе, к всечестному игумену
Филарету, поближе к яицкому казачеству.
4
Река Иргиз, левый приток Волги между Хвалынском и Саратовом, издревле
заселена была раскольниками. По переписи 1765 года обитало там тысяча сто
восемьдесят оседлых душ. Но при переписи множество беглецов временно
поутекало, и количество их не поддается исчислению.
Пройдя с котомкой за плечами около восьмидесяти верст, Пугачев достиг
Филаретова скита с деревянной церковкой Введенья богородицы. Дремучий лес,
кусты, узкая дорога в пеньях и кореньях, в лесу, на полянках, десятка
полтора крепко срубленных избушек. Было утро, легкий снежок летел, из церкви
вышли толпой в длинных одеждах старики-бородачи. Впереди, подпираясь
посохом, семенил вертлявый чернобородый человек с желтым испитым лицом,
орлиным носом и живыми из-под хмурых бровей глазами.
Суконный с беличьим воротником зипун его распахнулся, обнажив добротный
подрясник, перехваченный голубым, шитым шерстями широким поясом, в левой
руке ременные четки-лестовки, на голове - четырехгранная шапка с шерстяным
внизу обручиком.
Пугачев сразу признал в нем игумена и, подойдя к нему, повалился в ноги.
- Благослови, старец ангельский... Раскольник <Пугачев раскольником не
был, но по практическим соображениям называл себя таковым. - В. Ш.> я, с
Ветки шествую спасения ради. И шлет тебе добрянский купец Кожевников низкий
поклон до самые земли.
- Встань, сын мой... Здрав буди именем господа, - игумен Филарет прощупал
Пугачева быстрым проницательным взглядом, по-старозаветному благословил его
и поцеловал в щеку.
От Пугачева пахло вином и редькой. Филарет чуть поморщился, черные глаза
его по-хитрому заулыбались.
Старцы, уставя бороды в грудь, с любопытством толпились возле Пугачева.
Кругом запорошенный снегом лес, перепархивали стайки веселых галок, тоненько
перезванивали колокола.
- Я беглый казак донской, - тихо сказал Пугачев, прикрывая рот рукой.
- Только не выдай меня, отец Филарет, приголубь, пожалуй...
- Что ты, что ты! Покамест ты путешествовал, купец Кожевников цедулку про
тебя прислал с верным человеком, восхвалял тебя. Мужайся, чадо, и не унывай,
что беглец суть, - ответил Филарет и переглянулся со старцами. - Исус
Христос, господь наш, такожде не имел, где главу приклонити... - и снова
воззрился на старцев.
Старцы смущенно потупились. Все до единого они тоже были бродяги и
беглые. И жизнь каждого из них замысловата и по-своему красочна. В эти
глухие места, на Иргиз, бежали со времен Петра I всех толков раскольники не
только ради спасения души, но и спасая шкуру свою от церковных гонителей,
царских тиранов и помещиков. А в древние времена сюда слеталась и всякая
вольница, искавшая свободы и легкой наживы. Но как выросли здесь
раскольничьи скиты да уметы (постоялые дворы), в иргизских лесах и в оврагах
стало потише.
- Вот, зри, чадо, - сказал Филарет, указывая посохом. - Это ветрянка
наша, муку молоть. За лесом - пашни, бахчи, пасеки. А эвот - омшаник, в нем
господня пчелка зимует. Вот оставайся нито, раб божий, потрудись вкупе с
нашей братией бога для. А жительство у нас обширное, скитов много.
Пугачев быстро поднял голову, встряхнул плечами и надел заячью
шапку-сибирку.
- Нет, старец ангельский, - сказал он, - спасать душу погожу, вот поболе
накоплю грехов, тогда уж... А мне бы с тобой, отец, тово... побалакать кой о
чем... Как на Яике-то? В народе молва - замордовали казачишек-то.
- Пойдем в келью, кстати молвить, и потрапезовать час приспел, -
проговорил Филарет и, обратясь к старцам:
- Грядите с миром, отцы, восвояси... Да будет над вами благословение
божие.
Старцы отдали поясной поклон Филарету, побрели чрез лес, чрез сугробы,
зверючьими тропками. Мимо идущего Филарета с Пугачевым двигались подводы с
бревнами, сеном, дровами. Возницы загодя сдергивали шапки, низко кланялись
Филарету.
- Вот бревна заготовляем, - пояснил Филарет Пугачеву, - трапезную ладим
строить, число братии нашей приумножается, да и беглыми бог не оставляет - о
вчерашней ночи шестеро притряслось помещичьих, с ними - баба с ребенком. Да
вот они...
Путники подошли к большой избе Филарета. Ставни расписаны белым и синим.
На лбу ворот врезан восьмиконечный, крытый финифтью крест. Группа
крестьян-оборванцев опустилась на колени. Четырехлетний мальчик в
лапоточках, стоя возле матери, тер кулачками глаза и похныкивал.
- Хлеба, хлеба, отец игумен, хле-е-ба. Не жрамши... Хоть корочек, - в
один голос завыли беглые, складывая крест-накрест руки на груди.
Пугачев быстро сбросил с плеч торбу и все содержимое ее высыпал в
подставленные бабой полы шубейки: мороженая рыба, куски хлеба, лепешки,
криночка с маслом, - всю эту снедь наподавали Пугачеву в дороге. Баба,
скривив рот, заплакала: "Кормилец, кормилец". Мальчонка уцапал лепешку и с
жадностью - в рот.
- Нешто вас не покормили утресь-то? - строго спросил Филарет.
- Нет, отец... Кору в лесу с древес отымали да чавкали, да стебельки по
ельнику, да желуди... Ох, ты...
Филарет постучал в окно посохом, выскочил белобрысый парень в беспоясной
рубахе.
- Брат Пантелей, отведи сирых к отцу Ипату, пущай вдосыт напитает их, -
приказал парню Филарет и, обратясь к мужикам:
- А землянку-т нашли?
- Нашли, нашли, отец, спасет тя бог. Там, бают, человек вчерась
задавился... Да нам ни к чему, господь с ним. Мы ведьмежьей берлоге рады.
- Пошто в бега-то ударились? - шевеля бровями, спросил Пугачев.
- Ой, кормилец, - гнусаво заголосили вразнобой крестьяне. - Вишь, два
семейства нас... Вишь ты, барин-то, помещик-то наш, гвардии подпрапорщик,
Колпаков Лексей Лександрыч, дюже свиреп, многих до смерти запарывал езжалыми
кнутьями. А нас, вот два семейства, на гнедого жеребца да на двух борзых
кобелей сменять пожелал, в чужедальную сторону, вишь ты, довелось бы
перебираться нам, убогим. Ну, мы поупорствовали. Нас всех перепороли на
конюшне. И бабочку вот эту самую, тетку Маланью, тоже не пощадили. А тут,
вишь ты, душевный человек, в ночь барина-то нашего дворня решила жизни - по
горлу ножом полыснули, по горлу, по горлу, родимые мои, гвардии
подпрапорщика-то, барина-то. А барин-то, злодей, одинокий был, при нем
девушков наших-то до двух десятков жило, спать к себе таскал по две да по
три, это барин-то... Ну, тут шум великий содеялся, а до города далече, до
начальства-то... Вот многие и дали тягаля - поминай, как звали. И мы, вишь
ты, в том числе подобру-поздорову пожелали утечь. Вот тебе и вся недолга.
Пугачев сразу вспомнил путь-дорогу с Ванькой Семибратовым на Каму,
вспомнил встречу с толстобрюхим барином, вспомнил хлесткие нагаечки барских
холуев.
Над его переносицей легла вертикальная складка, сквозь зубы он сказал:
- А ведь я барина-то вашего, злодея, знаю, Лексея-то Лександрыча. И
девок, коих он на прогул брал, видывал...
- О-о-о-ой! - изумились крестьяне. - Стало, ты бывал в наших-то местах?
- Бывал. И старика знаю, коего барин по огневым угольям босого таскал,
как его?.. Григорий, кажись...
- О-о-о-о!.. Верно, верно... Не Григорий, а Гаврилой звать. Умер он,
покойна головушка, умер. Антонов огонь приключился с ним, ноженьки-то
почернели, дюже маялся, на всю деревню в голос вопил...
- Жалко старика, - сказал Пугачев. - А вашему барину нужно бы напредки
шкуру до ребер содрать, а уж опосля прирезать.
Келья Филарета большая, о двух горницах, а кухня отдельно, чрез сени, -
там и брат Пантелей жил. Гостевая горенка, куда вошли Филарет с Пугачевым, в
четыре крохотных слюдяных оконца. В переднем углу в серебряных окладах
темноликие иконы, кипарисные большие и малые кресты, три синего и красного
стекла возженные лампады. Огоньки играли на серебряных ризах, ласково
дробили сутемень, горели тихими цветистыми отблесками. От этих огоньков и
всего вида чистой горницы, пропахшей ладаном, воском и ароматом кипарисного
дерева, сумрачной душе Пугачева стало уютно и тепло.
Раздевшись, Филарет подошел к кожаному аналою и, перебирая лестовку,
сотворил краткую молитву. Пугачев рассеянно тоже помахал рукой. На широкой
жарко натопленной лежанке сидел бровастый и пучеглазый, как филин, рыжий
кот. Кровать старца вся в шелках, гора подушек к потолку, белые наволоки в
прошивках.
- Это - почитатели мои московские, да и тутошные казацкие женки такожде
пекутся обо мне, многогрешном. Всего натащили в убогую келию мою, - как бы
оправдываясь, проговорил Филарет певучим голосом. - Ведь сам-то из купцов я
буду - да, да, из московских купцов, во второй гильдии числился, мелочным
товаром торговал. Только господь призвал меня к себе, и я все бросил, ибо -
суета сует и всяческая суета есть суета мирская.
Пугачев в разговор не вступал, только потряхивал в знак согласия головой
да бросал взгляды на горячую лежанку. Старец же Филарет говорить зело любил.
Высокий и тощий, стриженный по-кержацки в скобку под горшок, как и Пугачев,
он и лицом своим, и живыми - то веселыми, то строгими глазами смахивал на
Пугачева.
- Я, старец ангельский, на печку сяду, чего-то ноги окоченели, зашлись.
На турецкой войне застудил их, ноют дюже, да и раны... - сказал Пугачев,
взгромоздился на лежанку, приятно закряхтел, снял стоптанные сапоги,
принялся сматывать с ног прелые онучи. Рыжий кот потянул ноздрей крепкий,
как спирт, дух, блаженно зажмурился, замурлыкал. Пугачев, посапывая,
развесил онучи на душник.
Филарет опустился в кресло под белейшим чехлом, начал, смакуя слова,
вспоминать вслух о Москве и нравах ее, о греховной жизни вельможной знати, о
матушке Екатерине и Григории Орлове, с коим она восхотела прикрыть свой
блудный грех таинством венчания, да Синод не разрешил ей - наступил на
длинный шлейф, затем он перешел на воспоминания об императоре Петре III и
трагической судьбе его.
- Вот он, он... Зри, чадо Емельян. С живого царя списан, - и старец
указал перстом на поясной, в масляных красках, портрет Петра, висевший в
простенке между окон.
Пугачева как ветром сдунуло с лежанки. Он с живостью подбежал к портрету,
сощурил по-кошачьи глаза и, выборматывая: "С живого. Ишь ты... С живого..."
- жадно впился в картину. Однако маленькие оконца скудно давали свет.
Пугачев вытащил из предиконного подсвечника толстую, желтого воска свечку,
затеплил ее от лампадки и, ошаривая пламенем лик царев, стал как бы
впитывать в себя странные черты молодого, в седых буклях человека,
насмешливо глядевшего на бродягу-казака большими улыбчивыми глазами.
Ему не раз доводилось видывать царские портреты, только он мало обращал
тогда на них внимания - думал, что царей малюют понаслышке, как в ум
взбредет. А вот тут - с живого!
- Сей потрет прислан мне чрез московского первой гильдии купца Бурдастова
в дар от гвардии секунд-майора Ярославцева, почитателя истинной веры. Потрет
зело схож, сказывали мне...
- Он не в бороде, царь-то, - тоном сожаления тихо проговорил Пугачев.
- Даром, что не в бороде, - возразил старец, - зато нам, рекомым
раскольникам, соизволил манифестом даровать "крест и бороду", сиречь -
пресек гонения нас, сирых, установил нам право по старозаветному обычаю
бороду носить и поклоняться животворящему кресту восьмиконечному, а не крыжу
постыдному, аки у рекомых православных. А наипаче мил сей праведник нашему
старозаветному сердцу тем, что дал разрешенье всем сущим за границей нашим
беглецам-раскольникам ничтоже сумняшеся воротиться в Русь, селиться, кто где
похощет, строить свои храмы и чинить церковную службу по-своему. Да,
поистине, сей император Петр Федорыч светлой памятью своей во вся дни почиет
неисходно в сердцах наших... - Филарет вдруг встал и порывисто выбросил руку
с лестовкой к портрету. - И если б сей государь снова появился среди своего
народа, чтоб низвергнуть с престола воровски захватившую трон дщерь Вавилона
окаянную, мы, старообрядцы, все до единого сложили бы к его царским стопам
земные богатства наши: злато, жемчуг, серебро и самую жизнь свою отдали бы
на служение сему великому страдальцу!
- со страстностью восклицал в полусумраке тенористым голосом старец
Филарет. - А ты ведаешь, какая сила на Руси мы, рекомые раскольники? Мы и
грамотностью взяли, и многие вельможи к нам преклонны, и доброй половиной
всех капиталов владеем мы...
Свеча в руке Пугачева дрожала, опустив голову, он дышал всей грудью, с
внутренним трепетом вслушиваясь в слова Филарета.
- Раб божий Емельян! - горящими глазами взглянул на него старец. -
Сотворим молитву о пресветлом государе Петре Федорыче. Ежели он в бозе почил
лютой смертью от рук нечестивой боярщины, да будет ему место свято в
небесном раю отца славы. А ежели он жив и здравствует, как гласит людская
молва, да явится он снова на поприще всенародное, да соберет возле знамен
свою силу великую, и да вложит сам бог в десницу его карающий меч, а в
сердце - пламя... Молись, Емельян! - И чернобородый старец упал на колени
пред лампадами. То часто ударяясь головой в землю, то воздевая руки к
небесам, он выдыхал гулким шепотом жаркие слова молитвы.
Пугачев, как зачарованный, стоял дубом позади Филарета, рассеянно болтал
рукой, думал о своем, заветном, водя помутившимся взором от огоньков
лампады, от распростертого на полу старца к насмешливым устам Петра, к
угревной лежанке, на которой рыжий кот, сшибив лапой прелую онучу,
сладострастно жевал ее, зажмурившись. "Без бороды, без бороды...
Скобленое рыло... А глазом, кажись, схож..." - думал Пугачев, вспомнив
турецкую кофейню и любопытный разговор гусара с черногорцем.
Старец поднялся и снова сел устало в кресло. Пугачев сам насквозь был
пропитан дорожными слухами о Петре III. Желая проверить их, он спросил
старца:
- А нешто в народе чутко?.. Про самого-то, про императора-то?
- Чутко, сыне мой, чутко, - и многознающий начетчик-старец стал в
убедительных словах рассказывать усевшемуся на лежанку гостю о том, что уже
на его памятях четырежды объявлялись под именем императора Петра III
какие-то люди-человеки. Но по малому ли уму своему или по воле божией
самозванцы те всякий раз были уловляемы. Вот и последний самозванец в городе
Царицыне, тому назад всего четыре месяца, был схвачен, но будто бы бежал,
только нам плохо в сие верится. Скорей всего - самозванца задавили палачи.
- Самозванец, не настоящий? - дыша сквозь ноздри и колупая мозоли на
ногах, спросил с лежанки Пугачев.
- Да, сыне мой, мнится мне, - не настоящий. А настоящий - может, и жив,
может, Петра Федорыча бог спас. Ну да жив ли, не жив ли, не нам знать, а
только народ ждет его с упованием, и народу все едино - царь али самозванец,
лишь бы заодно с ним был. И то сказать: народ похощет - любого вождем своим
сотворит!
Пугачев выпучил глаза на Филарета, замер. Наступило молчание.
Но вот встал в дверях брат Пантелей.
- Обоз пришел с Яицкого городка, отец игумен, - сказал он, отдавая
поясной поклон игумену. - Казаки рыбкой да икоркой кланяются святой обители
твоей. Выгружать благословишь?
- На ключи. Я помедля выйду.
Слово "икорка" вызвало в Емельяне Пугачеве вкусовое ощущение; ему
захотелось есть, на минуту он позабыл о самозванце, но все же, превозмогая
чувство голода, сказал:
- Чудно все это, отец честной игумен. Чудны слова твои... Похощет народ,
любого вождем над собой сделает... А ежели... самозваный он, вождь-то?..
Разжуй, старец ангельский, чтоб в мысль мне пало.
Старец взглянул в суровое лицо гостя и, подойдя к нему, спросил:
- Грамотен ли ты, чадо?
- Нет, темный, - глухо ответил Пугачев.
- И читать по-печатному не маракуешь?
- По-печатному - могу. А вот писать...
Старец вздохнул, сказал:
- Вопрошаешь меня о самозванцах. Изволь, обскажу... Самозванцев много на
Руси было о всяку пору. Но главные суть - два ложных объявленца: два
Дмитрия. Сие в досюльные времена началось, в смутную годину, при царе
Годунове Борисе... А как помре Борис, сын его, вьюноша Федор, вступил на
царство. Ну, Лжедимитрий Первый и сковырнул законного царя Федора и сам сел
царствовать...
- И долго он в царях ходил?
- Нет, не долго. Наущенный боярами, народ дознался, что не царь он да что
латынскую веру ввести умыслил, растерзал его.
- Ишь ты, - задумчиво сказал Пугачев. - Стало, не угодил народу. - И
неожиданно, просящим голосом:
- Старец ангельский, попитал бы ты меня трохи-трохи. Животы подвело...
Спроворь, пожалуй.
- Добро, добро, - старец подхватил Пугачева под руку и повел трапезовать.
В кухне жарко. Хозяин и гость разделись до рубах. За столом, покрытым
чистой браной скатертью, сидели два бородатых казака. Они вскочили,
бухнулись Филарету в ноги. Обняв казаков, он благословил их.
Голодный Пугачев дорвался до осетровой икры. Он наложил ее стогом в
оловянную тарелку, накрошил луку и давай есть икру большой деревянной
ложкой, словно кашу. Но вот горбоносый, чубатый сотник Терентьев, степенно
оглаживая бороду, завел речь. Пугачев сразу оживился.
Терентьев подробно рассказал о последней кровавой схватке, когда беднота
на богачей поднялась, казенного генерала убили, войскового атамана Петра
Тамбовцева убили, а с ним еще четырех старшин.
Пугачев, слушая, то и дело задавал вопросы, ему хотелось все знать до
подоплеки.
- Любопытен и жаден ты, в корень смотришь. Сие зело одобрительно, -
похвалил его Филарет. - Хлебай уху.
Казаки говорили:
- Великое разорение у нас... Многих похватали, казни ждут. Умышляли мы
всем войскам бежать в Астрабад, да генерал Фрейман повернул нас...
- Нет, - сказал Пугачев, - не в Астрабад, а куда бежал Некрасов <При
Петре I, в 1717 г., после Булавинского бунта много донских казаков под
началом Игнатия Некрасы бежало из России на Кубань. - В.Ш.>, вот туда надо,
на Кубань-реку... Там наши донцы примут вас и не покашляют.
- Да мы бы не прочь и ныне туда утечь, да с чем? Ни денег, ни
человска-знатеца нет, - проговорил Терентьев.
- Деньги есть, - не задумываясь, хвастливо сказал Пугачев и приосанился.
- У меня на все войско хватит. И места те я знаю хорошо. А вам,
казаки-молодцы, атамана треба доброго, вот чего.
Все уставились на Пугачева. Проницательный Филарет, взглянув Пугачеву в
глаза, с лукавым недоверием спросил:
- Откуда ж у тебя, чадо, деньги столь великие?
- Это - мое дело, - помедля, ответил Пугачев загадочно. Филарет
ухмыльнулся в черные усы. Пугачев деловито продолжал:
- Ладно, господа казаки... Я, как-нито, смахаю на Яик лично, рыбы мне
надобно трохи-трохи купить да икры. Там разведаю, чем дышите. И вы уж не
оставьте меня, буде нуждица придет насчет... рыбы-то.
В церковке зазвонили к повечерию. Игумен Филарет с казаками пошли
молиться. Пугачев улегся спать.
За трое суток, проведенных в скиту, Пугачев отъелся, подобрел лицом,
впалые щеки его закраснелись. Снова ходила в нем силища. Он целыми днями
сидел в бездействии на печке, с интересом слушал, что говорит ему старец
Филарет. Но у того целая охапка всяких дел, придет, потолкует и надолго
скроется. Впрочем, Пугачев рад побыть и в одиночестве. Все сильней, все
настойчивей его обольщала мысль пробраться на Яик, уговорить казаков идти
всем войском в Туретчину, - только пускай выберут его, Пугачева, атаманом.
А что же, и выберут. Чем он не вышел? А уже ему ли не суметь войску
угодить - он человек бывалый, всяческих генералов несчетное число перевидал.
Эх, и зажил бы Емельян Иваныч Пугачев. Семью перевез бы к себе, в каменных
палатах обитали бы...
Мерещилась его живому воображению и другая ослепляющая возможность, но
он, с решимостью и ничуть не сожалея, гнал ее прочь как колдовское
наваждение.
Игумен Филарет проводил его до Мечетной слободы.
ЗАГРАНИЧНЫЙ КУПЕЦ. "КАК ВО ГОРОДЕ БЫЛО ВО КАЗАНИ"
В Сызранской степи, на берегу речки Таловой, от Яицкого городка в
шестидесяти, от Иргиза в семидесяти верстах, находился так называемый
Таловый умет, или постоялый двор.
Покосившаяся, в шесть окон, изба, большой сарай, две амбарушки, баня да
кой-как крытый пригон для лошадей. На высоком шесте, прибитом к воротам,
укреплено старое колесо и болтается на бечевке клок сена - самодельная
вывеска: заезжайте, мол, обогреться и коней покормить.
Лохматый, сидящий на привязи барбос выставил из катуха седую от мороза
башку и сипло залаял в степь.
И сразу со всех сторон набежала с дурашливым лаем целая свора шавок.
Низкорослый хозяин Талового умета Оболяев с пегой бороденкой и добрыми
обморщиненными глазами цыкнул на собак и закричал пришлой беглянке-бабе,
рубившей колуном дрова:
- Старуха, слышь, едуть, еремина курица! Затопляй скорей печку.
Подводы, одна с мешками муки, другая с двумя седоками, остановились у
ворот. Пугачев, не торопясь, выпростался из саней. Он - в овчинном новом
тулупе, в валенках, в заячьей белой шапке-сибирке, в огромных собачьих
рукавицах. Старик, хозяин лошадей - Филиппов, выпряг их, повел в хлев
отстояться.
- Будь здоров! - поприветствовал Пугачев Оболяева и прошел с ним в избу.
- Сколько до Яицкого городка считаете?
- Шестьдесят верстов, еремина курица... А твоя милость - какой человек,
откудов и куда путь держишь?
- Я заграничный, купец, на Яик за рыбой еду... А тебя как звать?
Живал ли ты в Яицком городке?
- Я пахотный солдат Оболяев Степан, а прозвищем - Еремина Курица. Я
сам-то из мужиков Симбирского уезда, а сызмальства в Яицком городке в
работниках трепался у богатых казаков, у самого атамана, еремина курица,
царство ему небесное, Петра Тамбовцева работал. Мне все казачество, еремина
курица, знакомо. Да и ныне вот то один, то другой наезжают ко мне, в умет,
потужить да покалякать... Мне вся их подноготная ведома.
- Погано живут?
- У-у-у, не приведи господь... - затряс головой Еремина Курица и шумно
отсморкнулся на земляной пол. В тоске живут.
Пугачев выпил одним духом ковш квасу, крякнул, спросил, вытирая усы:
- А не поедут ли люди на Кубань со мною, к некрасовцам? Как полагаешь!
- Да чего полагать! Знамо, еремина курица, поедут... Ежели, твоя милость,
желаешь, близехонько тут два казака живут, в землянке, два брата Закладновы,
они гулебщики <Охотники.>, лисиц приехали имать.
- Не можно ли спосылать за ними? Мол, у проезжающего нуждица до них есть.
Вскоре после трапезы в избу вошли два рослых казака, братья Закладновы.
- Кто нас требует? - спросил Григорий Закладнов.
- Я, - ответил Пугачев. Покосившись на бабу у печки, он сказал:
- Выйдемте-ка, потолковать треба.
Оба брата Закладновы, Еремина Курица и Пугачев подошли к сараю.
Пугачев тихо заговорил:
- Вот, господа казаки, скажите-ка, не утаивая, что у вас там, какие
разорения, какие обиды от старшин?
Братья Закладновы, переглядываясь друг с другом и с Ереминой Курицей,
пересказали Пугачеву, что творится сей день в войске Яицком.
- Многих под караул берут, многих сыскивают, - говорил Григорий
Закладнов, всматриваясь в хмурое лицо Пугачева. - Слых идет, в Оренбурге
двенадцать наших к четвертованию приговорены, сорок семь - к повешению, да
трое - к отсечению голов...
- Не слых идет, а доподлинная правда, - перебил брата молодой парень
Ефрем Закладнов. - Самолично я объявление читал. Следственная комиссия этак
постановила от семнадцатого сентября сего года. В Питер увезли
постановленье-то на подпись всемилостивой государыне.
- А-я-яй, а-я-яй, - причмокивая, качал головой Пугачев. - Надо, господа
казаки, как-нито выкручиваться из беды, а нет - всех вас переимают. Я бы вас
мог на Кубань свести, к некрасовцам, на реку Лобу. А там отдались бы в
подданство турецкому султану. Нам бы только границу проскочить, там у меня
товару на двести тысяч рублев, на первое время я все войско коштовать бы
стал. Да и турецкий паша нас встретит, ведь он мне знаком, он хоть пять
миллионов нам выдаст, только знай живи...
- А кто таков ты сам-то? - с недоверчивостью в голосе спросил Пугачева
оробевший Григорий Закладнов.
- А сам я - заграничный купец Емельян Федоров, раскольник. Меня за раскол
царские чиновники шпыняют, едва в тюрьму не угодил. Мне такожде треба
куда-то укрыться. Только вы, господа казаки, о нашей беседе - молчок, чтобы
шито-крыто!
Братья Закладновы повеселели. Григорий даже перекрестился.
- Дай-т
...Закладка в соц.сетях
