Жанр: История
Емельян Пугачев
...ком на его сиятельства графа Ягужинского
заводы, на Урал.
- Ура-а! - закричал проснувшийся горбун-подьячий, потешный, жалкий,
вскочил и брякнулся.
- Эх тебя... Приснилось? - пробрюзжал мясник Хряпов.
- Дай-дай-дай... - квакал горбун, подползая к штофу, гарусный колпак его
съехал на левое ухо. - Дай пососать. Все пропил, все потерял...
Супругу схоронил, потомки мои бросили меня, господи помилуй, дыра-дело,
дыра-дело... Нас два брата с Арбата, и оба горбаты. Ха! Погибаю, отцы.
Измывались на службе всяко: били, заушали меня, водой поливали из ушата,
эх... Ну, что ж из того... брал взятки, брал взятки... Тебе полтину, а
начальству сотню... Начальник брюхо отпустил, я погиб... А нас таких пропоиц
по Москве многие тысячи. А почему? Вздыху мелкому человеку нет, вздыху,
вздыху. Кругом не правда, друг дружку поедом едят. В злости все...
Немцы, баре, карантины... А чума валит, господи помилуй. Дыра-дело,
дыра-дело, господи прости, - он выпил, зачихал, закашлялся, пустил слюну,
развалился на лужку и быстро захрапел.
- Пьянь горючая, - с досадой сказал мясник и тоже выпил. - Ха! Горе у
него... Велико ли у него горе-то?.. Подумаешь... дела большие у него,
четвертак в день жалованья получал. Тьфу! А у меня, Гарасим... Веришь ли,
нет ли? - возвысил он голос, вытаращил озлившиеся глаза и стал теребить
бороду. - Ежели у тебя, Гарасим, горе, так у меня вдвое. Ведь я поставщик
двора был! Чуешь? Во как... Двора-а-а императорского! А теперя разорили меня
всего, донага раздели, анафемы. А кто? Жулик один, наш же брат-савоська, из
простых. Сначала он, тварь низкая, ограбил Апраксина графа. Граф, изменник,
взятку на войне взял от короля Фридриха, а его Барышников ограбил. Граф
подох, а Барышников раздулся, в миллионах теперя... Меня разул, раздел, всех
зорит, кто под руку ему подвернется...
Откупщик! Соль откупил, водку откупил... Взятки пригоршнями швыряет...
Все законы за него. За награбленное золото чины себе купил... Помещик
теперя, вот он кто! Своих мужиков дерет на конюшне: на, мужик! На тебе,
мужик! - Хряпов скрипел зубами, смаху бил кулаками в землю, ударял себя в
грудь, рвал ворот рубахи, - в раж вошел. - Мужика мне жалко истязуемого,
натуру мужицкую! Я сам мужик, барина Ракитина крепостной, я своим скудным
умишком капиталы нажил, а Барышников, аспид, разорил меня... Где, Гарасим,
правда, где закон, где бог?! Бей господишек!
Пьяненький, большеносый бородач-казак, отхлебнув из штофа, заморгал на
мясника покрасневшими раскосыми глазами:
- Разорили тебя, говоришь? Ну и слава те Христу, паки человеком станешь.
- Дурак ты, войско яицкое, - сплюнул сквозь зубы Хряпов и отвернулся от
казака. Затем вдруг вскочил с расшитого шерстями саквояжа и закричал на всю
площадь:
- Гарасим! Веришь ли? Обида, обида!.. Дом мой продали, баба с горя
умерла, ребятишек по родне распихал, сам в великой нужде, вот наскреб
остаточков тыщенки полторы, сюда прибыл, думал снова дело заводить здесь...
А вот... эх, Гарасим! Веришь ли? Как поразмыслю, и не тянет уж больше ни к
чему... Лютость во мне, Гарасим! Все печенки-селезенки горят.
В разбойники пойду, в живорезы... Из купчишек, из гра-афьев пух пущу!..
Бей их, грабителей народных, бей! - Лохматый, захмелевший, он тряс
бородой, махал кулаками, как в драке, красная рубаха из полурасстегнутых
штанов вылезла. - Гарасим! Возьми меня, возьми к себе... Атаманом буду! -
орал он, ударяя себя в грудь.
От Никольских ворот к ним пробирались вдоль кремлевской стены четверо
стариков-солдат.
- Брось, брось, жители, буянить, - издали покрикивали они. - Неровен час,
начальник какой... Заарестует... Сами знаете - карантены, чума. Ну, здоровы
будьте. И мы к вам.
Мясник сразу утих, старики, кряхтя и охая, устало присели на лужок,
блеклые глаза их дремали, седые косички потешно топорщились из-под войлочных
шляп.
Один из них был бомбардир Павел Носов - давнишний старый друг молодого
Емельяна Пугачева. Со времени их разлуки на Прусской войне прошел уже
десяток лет, а Павел Носов мало изменился: такой же крепкий, закаленный,
только погасли огоньки в глазах. Крепостной крестьянин, он своей долгой
солдатчиной заслужил себе полную волю, ему бы можно на покой, но он так
сроднился с военной жизнью, что упросил начальство оставить его послужить
отечеству до смерти. Его направили на форпост на вольные оренбургские земли,
да вот он, будучи в Москве, за чумным лихолетьем, задержался.
Корявый и курносый старик, которого товарищи звали Васькой, развязал на
косичке порыжевший бант, привычными пальцами ловко расплел косу, вынул
торчавшую в ней по казенному образцу лучинку, стал расчесывать медным
гребнем длинные, как у женщины, волосы.
- А мы с караула, в Кремле стояли... А теперича поспать в холодке, жарко
дюже... Эвот! У вас и винцо и баранки. Богато, хрещеные, живете...
Дайте-ка нам хотя по бараночке. В брюхе-то пусто у нас... Восемь гривен
на месяц жалованья огребаем - не зажируешь. А кругом дороговизна, ни к чему
приступу нет. Вот помяните мое слово, голод будет, потому - чума.
- Не голод, а бунт... Усобица, - сказал бородач казак Кожин и сплюнул.
- Знамо дело, - подхватил старый солдат, беззубо давя деснами баранку. -
Голод за собой и усобицу приведет. Жрать нечего, а выпить - душа горит.
- Слых был, врут ли, нет ли, - зашамкал беззубый семидесятилетний солдат
Васька, - будто бы царь-государь Петр Федорыч оказал себя на Руси, в
Полтавщине, что ли. Годов с пяток тому прошумела молва, да исчезнула...
Врут, поди.
- Ничего не врут, - подхватил Павел Носов. - Петр Третий жив,
правда-истина. В прошлом годе он где-то под Астраханью объявился, три
солдата нашей батареи сказывали, они с офицером коней закупали тамака. По
всему астраханскому краю вестно было: Петр Федорыч жив, он опять примет
царство и станет льготить мужиков.
- Брешут, - убежденно сказал мясник, поднял штоф, взболтнул, пригубил, -
Петр Федорыч померши, его погребения самовидцем был.
Горбун-подьячий ожил, открыл воспаленный левый глаз, жалобно проквакал:
- Петра Федорыча придушили, Иоанна Антоновича зарезали... Дыра-дело,
дыра-дело. Грех им, душителям не праведным.
5
Архиепископ Амвросий сидел в рабочем кабинете Баженова. С потолка
спускалась елизаветинских времен в наборных хрустальных бляхах люстра с
восковыми розового цвета свечами. Вдоль стен резные, по рисункам хозяина,
дубовые шкафы, шифоньерки, бюро. На стенах, обитых голубоватым штофом, два
портрета кисти Антропова, несколько миниатюр Ротари и датского живописца
Эрихсена. Дорогие ковры - дар графа Салтыкова. Письменный стол завален
"Московскими Ведомостями", брошюрами, книгами на русском и иноземных языках.
Тут и "Эмиль" с первой частью "Исповеди" Руссо, запрещенные Екатериной, и
старинный роман Гриммельсгаузена "Симплициссимус", и устав Вольного
экономического общества. Рулоны чертежей, кроки, эскизы, готовальни,
заграничные краски в тюбиках...
Амвросий поник головой, насупясь, перебирал в смущении янтарные четки.
Потом поднял взор на Баженова, проницательно посмотрел в его печальные,
несколько рассеянные глаза и спросил, вздохнув:
- В то время вы, чаю, за границей были?
- Да, владыко, в Италии. И вскоре после убиения Иоанна Антоновича
вернулся в Россию.
- Могу ли я вас спросить доверительно, по секрету, не доводилось ли вам,
будучи за границей, читать отклики в иностранных изданиях о сем кровавом
позорище русском?
- Разумеется, разумеется, владыко. Даже у меня сохранился изданный в
Лондоне листок. - Баженов открыл полированный изящный секретер и, порывшись
в бумагах, сказал:
- Вот он: "Заметки путешественника на манифест от 17 авг. 1764 г."
Послушайте, владыко, выдержки: "Как ни была уже печальна судьба несчастного
Ивана, ему не удалось избегнуть и последнего насилия со стороны нации, не
охотно упускающей всякий случай проявить свое зверство". Ну, и так далее...
А вот не угодно ли философическое умозаключение: "Одни и те же действия не
всегда имеют одни и те же последствия. Родившиеся под различными созвездиями
два изменника испытывают различную судьбу: один возведен в графы, кавалер
многих орденов, сенатор (Это про Григория Орлова, - пояснил Баженов),
другому (Мировичу) отрублена голова, и тело его сожжено вместе с эшафотом".
- Я не наскучил вам? - закуривая заграничную сигару, спросил Баженов.
- Эта эха в Европе наиболее спокойная. А был, помню, острый как перец,
отзыв "Свободного англичанина"; Екатерина, говорят, сим отзывом, да и
многими подобными была зело задета. Она уразумела, что свободное мнение
общества не щадит и особ коронованных. И прошу вас, владыко, обратить
внимание: Европа кричит: народ, народ, народ!.. А при чем тут русский народ?
В придворных злодеяниях русский народ ничуть не виноват. А общественное
мнение нашей публики зажато клещами...
- Простой народ на сии темные события откликается по-своему, он свою
имеет эху, - отозвался внимательно слушавший хозяина Амвросий. - На убиение
принца Иоанна тотчас же отозвалась провинция. Я имею с некиими сенаторами
связи, чрез оных вестен, что вскоре после убиения появились в провинции
сочувствия не токмо к участи Иоанна, но и к судьбе Петра Третьего. Так, год
спустя, рассматривалось Сенатом по сему поводу шесть тайных дел, а в
следующем году - десять. Народ помнит, народ ничего не забывает и в основу
суждений своих полагает правду единую, - закончил Амвросий и заторопился
уходить.
- Минутку, владыко! Вот не угодно ли взглянуть на кусок из манифеста,
заготовленного несчастным Мировичем, разумеется, от имени принца Иоанна...
- Я знаю этот манифест. Я не люблю Мировича! - воскликнул Амвросий. - Сей
суеславный безумец суть наемник собственного тщеславия. Друг мой Василий
Иваныч, сожгите сии предерзостные и гнусные строки, что изблевал бунтовщик
якобы от имени Иоанна Антоновича. Мирович не о народе, Мирович о себе пекся.
- Ныне наша матушка, великая покровительница искусств, - сказал Баженов,
- от претендентов на престол свободна: ни Петра, ни Иоанна нет.
Опасаюсь - самозванцы будут... Как вы мыслите, владыко?
- Самозванцы были, есть и будут, - и владыко поднялся.
...Меж тем услужливый казак Федот Кожин расстарался еще двумя штофами,
краюхой хлеба и зеленым луком.
Чрез залитую солнцем площадь проходили группами и в одиночку пешеходы,
проезжали кареты, линейки с купеческими семьями.
Тяжело плелась вперевалку Марфуша-пророчица - московская дурочка. Она
жила в башне у Варварских ворот, где келия старика-монаха; она страшилась
татей и разбойников, поэтому всю свою одежонку - платьев с десяток и ветхий
заячий тулупчик - напяливала на себя. Она вся увешана тряпьем. Даже
измызганную подушку, придерживая за угол, волокла но дороге. Двигаясь
необъятной копной по площади, дурочка кривлялась и орала:
- Покарал вас бог, московские люди, покарал! Бога забыли, дураки, водку
жрете! Камением побьет вас бог, чертей нашлет. Брысь, брысь, черти, брысь! -
она стала плеваться и закрещивать пространство со всех сторон, затем
направилась к приземистым одноэтажным галереям торговых рядов,
расположенных, корпус за корпусом, между Ильинкой и Никольской. В рядах
пусто.
- Жрать хочу, жрать хочу, - выскуливает дурочка.
Пятеро пьяных кузнецов, в кожаных прожженных фартуках, обняв друг друга
за шеи, вспотык шагают от Варварки. - Открывай базары! - ругаясь, буйно
кричат они. - Москву со всех застав заперли, привозу нет. Голоду хотите,
бунту? Открывай Москву, а нет - громить учнем!
- Бунтует народ, - прислушиваясь к людскому гулу, промямлил лежавший
вверх бородой мясник и сплюнул через губу.
- По всей Росии беспорядки, - поддержал его Герасим Степанов.
Закинув руки за голову, он лежал возле мясника, силился заснуть и не мог
- душа скорбела.
Все восьмеро приятелей лежали вповалячку. Солдаты и маленький горбун
похрапывали во сне.
- Эй, Фомка! - окликнул будочник пробегавшего сынишку и указал на
лежавшего мясника с компанией, - слетай, голубь, за ров, - чи живые там, чи
мертвые. Пять, шесть, семь, восемь человек. Ежели зачумели, беги на пунхт,
чтобы каторжан спосылали с крючьями. Стой, дослушай! Да чтобы не Спасским
мостом волокли покойников, а в ров пущай скатят да по канаве к Москве-реке,
тамотка у Живого <Живой, или плавучий (на судах), мост шел через Москву-реку
и упирался в Козье болото - место наказания преступников. - В. Ш.> моста
чумовой плот...
ЛИХОЙ КАЗАК. ВОЙСКО ЯИЦКОЕ. В ЦАРСКОСЕЛЬСКОМ ПАРКЕ
Чума все еще давала себя знать и в нашей армии, действующей против турок.
Однако быстрыми мерами ее там пресекли. Вскоре стала донимать наших воинов
азиатская лихорадка. Госпитали были переполнены.
Болезнь Пугачева затягивалась. Он с завистью смотрел на своих
выздоровевших товарищей, покидающих стены лазарета. Ой, да и наскучило же
ему валяться среди больных!
Походный атаман Греков, видя, что Пугачев нуждается в длительном отдыхе,
отпустил его вместе с другими хворавшими казаками на поправку домой.
Здоровье Пугачева восстанавливалось плохо. Старики-станичники
присоветовали ему хлопотать об отставке. В конце февраля 1771 года он на
собственной лодке поплыл в главный их город Черкасск, где имел резиденцию
атаман Войска Донского Ефремов. Там нашел приют у казачки Скоробогатой. В
войсковой канцелярии сказал дьяку:
- Я прибыл сюда в отставку хлопотать: у меня болят грудь и ноги.
- Ложись в лазарет, - ответил дьяк. - И ежели твоя болезнь будет
неизлечима, получишь отставку, а ежели оздоровеешь, опять на войну пошлем.
Пугачеву это не понравилось: идти на войну, покинув на произвол судьбы
большую семью, у него не было никакой охоты. Он не знал, что ему делать. А в
это время в действующую армию вновь затребовали отпущенных на отдых казаков,
в том числе и Пугачева. Атаман Войска Донского Ефремов велел отдохнувшим
казакам двинуться в поход, при этом намекнул им, что от похода можно
откупиться. Пугачев со своей командой направился чрез Донец в действующую
армию, но в дороге убедился, что по болезни он дальше ехать не в силах. Он
нанял за себя казака Бирюкова, отдав ему двух заседланных коней, саблю,
синюю бурку и двенадцать рублей. Бирюков уехал на войну.
Пугачев остался на поправку дома.
Когда здоровье его несколько поокрепло, он поехал в Таганрог к своей
родной сестре казачке Павловой. Муж Федосьи Ивановны, казак Павлов,
жаловался Пугачеву, что вот их, вместе со многими казаками, переселили с
начала турецкой войны из Зимовейской и других станиц на вечное жительство в
Таганрог. А жить здесь трудно, здесь все по-новому: замест атаманов заведены
полковники, замест старшин - ротмистры, а донские привилегии и древние
обычаи повелено матушкой-государыней забыть.
- Нас хотят обучать по-гусарски и всяким регулярным военным приемам.
- Врешь, Павлов, не может тому статься, - удивился Пугачев. - Как отцы и
деды Войска Донского служили, так и вы должны служить.
- Не веришь - присмотрись. И как только почали ломать нашу казачью жизнь,
многие из нас надумали отсель бежать. Да и бегут уж... Я тоже собираюсь...
- Куда намерен?
- Ежели с женой, то на Русь, а ежели один - в Запорожскую Сечь.
- В Сечь не попадешь, а на Руси поймают тебя, - подумав, сказал Пугачев.
- И коли бежать, то бежать надо на Терек, там слух был, нашего семейного
народу много, прожить там способно, и укрыться есть где - лесу довольно. А
сверх того - атаману Терского семейного войска и указ дан, чтобы таких
утеклецов у себя приючал. - Развеселившись, Пугачев ударил ладонью ладонь. -
Бежим! И я с вами...
Сборы были недолги. Федосья отпросилась у начальства съездить в
Зимовейскую станицу повидаться с матерью, и вместе с братом Емельяном
выехала туда, а Павлов с тремя товарищами должны были приехать недели через
две, чтоб избежать подозрения ротмистра.
Когда все сгрудились, Пугачев троих беглецов и сестру оставил в степи, а
сам с зятем Павловым прокрался ночью задворками домой.
- Вот что, матушка, - сказал он. - Зять-то мой с сестрой Федосьей мыслют
за Терек бежать. Да и меня с собой присуглашают. Там воли больше.
Мать с женой и проснувшийся старший сын Трошка заплакали, стали
отговаривать:
- Мы в такой нужде, а ты хочешь бросать нас. То по войнам шатаешься, то
на Терек... Побойся бога!
Прошла неделя в тайных переговорах Пугачева с беглецами (он раздумал
бежать с ними, а те настаивали). Наконец, видя неотступную просьбу зятя,
Пугачев притворился, что согласен.
Посадив беглецов ночью в лодку, он спустился с ними по Дону на семь
верст, высадил их на ногайский берег, а сам на лодке - прочь и крикнул:
- Дорогу на Маныч знаете? Идите той дорогой, в самый Терек упретесь.
- Стой, куда ты?! - всполошились обманутые беглецы. Зять выхватил саблю,
кинулся за Пугачевым в воду. - Стой, лиходей!..
Но Пугачев только шапчонкой помахал и скрылся в сырой туманной мгле.
Под ним холодная вода чернела, вслед ему сквозь туман летела отчаянная
ругань покинутых.
Не найдя дороги к Тереку, беглецы спустя полтора месяца вернулись в
Зимовейскую, их арестовали. На допросе в станичной канцелярии они показали,
что Пугачев переправил их через Дон и хотел бежать с ними. А Пугачев знал,
что за пособничество беглецам он может угодить на каторгу.
Спасая себя, он взял хлеба и скитался по степи недели две. А как вышел
хлеб, ночью вернулся домой. Жена, заплакав, сказала ему:
- Мать и зять увезены в Черкасск. И тебя ищут...
Пугачева вскоре тоже арестовали, увезли в Черкасск, но он из-под караула
сбежал, трое суток просидел в камышах, по зимнему времени продрог, отощал,
крадучись пробрался в Зимовейскую и там скрывался у себя на чердаке до
рождества.
Живому духу Пугачева невтерпеж было томиться взаперти. За двое суток до
рождественских праздников он объявил семье, что едет на Терек, а когда
обоснуется там, то и их к себе возьмет. Ночью вскочил в седло и поминай, как
звали.
Плутая по степным местам и стараясь скрадом объезжать заставы и пикеты,
он благополучно прибыл в станицу Дубовскую. Здесь он обратился к войсковому
атаману с просьбой приписать его в Терское семейное войско.
Пугачев, конечно, утаил, что он беглый, и атаман Татаринцев охотно
записал его в Дубовскую станицу.
Тут он прожил самое малое время, выправил себе билет на три недели и
махнул в станицу Войска Донского - Ищорскую.
Умный и находчивый, он стал проявлять свои богатые способности.
Как-то в праздник, на большом сборище казаков трех станиц, он обратился к
донским казакам:
- Что ж вы, други, смирнехонько сидите да небо коптите зря? Чего ж ради
терские казаки получают жалованье и провиант не в пример больше вас?
Вот избирайте меня своим атаманом, посылайте в Питенбурх, я в
государственной Военной коллегии обхлопочу вам всякие льготы. У меня в
столице крепкая заручка есть. А нет, - так я и до самой государыни дойду, до
самого графа Орлова...
Все три станичных атамана и старики развесили уши. Ухватки, взор и голос
Пугачева им были по сердцу: "Ну и лихой казак!" Они единогласно дали
заручную подписку с желанием иметь Емельяна Пугачева своим главным атаманом
и снабдили его на путевые расходы в Питер двадцатью рублями.
Для каких-то своих умыслов Пугачев заказал двум казакам свинцовую печать
атамана Войска Донского, а сам поехал в город Моздок, купил себе синий
китайский бешмет, желтые сапоги, лисий малахай, саблю, белый шелковый кушак
и провианту, заплатив за все это семь рублей сорок две копейки.
А при выезде из Моздока, 9 февраля, нарвался за рогаткой на заставу, был
схвачен, посажен под арест и прикован цепью к стулу <Очень толстый обрубок
дерева, чурбан пуда на три. - В. Ш.>. А выбравшие его казаки и резчики
свинцовой печати были "нещадно батожьем наказаны".
Емельяна Пугачева как злостного беглого и "прельстителя несмысленых
казаков" ожидала жестокая расправа. Но дело обернулось по-иному. В ночь на
13 февраля 1772 г. арестант выпросился у дежурного офицера за натуральной
нуждой на двор. Его сопровождал часовой. Оба они вышли с гауптвахты,
вытащили по необходимости и тяжелый чурбан, к которому Пугачев был прикован.
Вышли, а назад не вернулись.
В донесении о побеге Пугачева и солдата между прочим говорится:
"Оный Пугачев содержался на стуле с цепью и с замком, которое стуло
оставил у нужника с тремя цепочными звенами, а три звена и замок унес с
собой".
Беглецы свели двух войсковых лошадей и за ночь успели изрядно ускакать.
На день спрятались в лесу. Солдат, греясь у костра, сказал Пугачеву:
- А слышал ли ты, что в Яицком войске несусветная буча идет, кутерьма?
Целая войнишка...
- Откудов знаешь?
- С ветерком доносит, землячок.
Действительно в войске яицких казаков было очень неспокойно.
...Приуральский край, за ним, среднее и нижнее Поволжье переходят в
раздольные донские степи. Все это вместе взятое огромное пространство
издревле считалось казацким вольным краем. Сюда невозбранно стекалась
всякого рода голытьба: обиженные правительством, помещиками, фабрикантами и
заводчиками трудовые люди, приговоренные к каторге и виселице "смерды",
беглые солдаты и гонимые официальною церковью раскольники.
Когда вольный Дон не стал вмещать этих гулящих по степям людей, они
принуждены были податься на восток - в свободные приволжские просторы, на
реки Иргиз и Яик <Река Яик и Яицкий городок после пугачевского восстания
переименованы в реку Урал и город Уральск. - В. Ш.>. Год за годом оседая
здесь, они стали заниматься главным образом рыбной ловлей и охотой. Так с
течением времени образовалось признанное правительством яицкое казачество.
Но, кроме русских гулящих людей, эти степные пространства спокон веков
были еще населены иноплеменными народами: башкирцами, калмыками, киргизами,
татарами и т. п. По этим местам в незапамятное время проходила широкая
дорога кочевых орд, передвигавшихся на Дон, на Днепр, на Дунай и дальше.
Из века в век донское и днепровское казачество вело борьбу с кочевниками,
утверждая свое господство в южных степях. Тем же самым пришлось поневоле
заниматься и яицкому казачеству на юго-восточной окраине России.
Правительство, со времен Петра Великого, стремясь оградить интересы
русской колонизации в богатом уральском крае и в оренбургских степях,
поставило казачью жизнь на военную ногу.
Казаки стали подчиняться государственной Военной коллегии и
руководствоваться в своей жизни законоположениями, исходящими из Петербурга.
Цепи на бывшей казацкой вольности все крепли и крепли, среди казаков все
больше и больше стало наблюдаться расслоение. Казацкая, хоть и выборная,
администрация - атаман и старшины - опиралась в своих действиях по
преимуществу на зажиточную группу яицкого казачества. Образовалась таким
образом "старшинская сторона". Она противопоставляла себя и свои интересы
всей остальной массе казачества, так называемой "войсковой стороне".
И вот мало-помалу началась борьба между старшинской и войсковой
враждующими сторонами.
Сыр-бор в Яицком войске загорелся из-за жульнических махинаций атамана и
старшин.
Рядовые казаки получали от казны жалованье. Хлеба они не сеяли, а
содержали себя рыбной ловлей на Яике.
С 1752 года все рыбные промыслы атаман сдавал частным лицам на откуп,
уплачивая за это казне десять тысяч пятьсот рублей. Остальные деньги,
полученные от продажи рыбы, шли на административные расходы и делились между
казаками.
Вот тут-то и начались злоупотребления власти. Уже в продолжение трех <С
1759 года. - В. Ш.> лет станичный атаман Мартемьян Бородин не выдавал
казакам рыбных денег ни гроша, заявляя, что их едва хватает на покрытие
откупа. Казаки впадали в нищету, начальство жирело.
Мартемьян Бородин, получив чин полковника, захватил себе в степи огромные
участки земли, имел много крепостных из беглых крестьян, калмыков, киргизов,
словом, стал крупным помещиком. Человек с сильной волей, с жестоким
характером, он был главным угнетателем казацкой бедноты.
Казацкая беднота стала предъявлять Бородину свои законные требования:
"Давай деньги, кажи отчет!" Мартемьян Бородин прибегал к насилиям, многих
наказывал плетьми, "яко озорников и людей мятежных", жаловался в
петербургскую Военную коллегию, что большинство казаков бунтует и не
слушается его. С той поры враждующие части войска получили в народе новые,
так сказать, дополнительные клички: меньшая, державшая сторону старшин,
стала называться "старшинской" или "послушной стороной", а все остальные
казаки - "войсковая" или "непослушная сторона", состоящая сплошь из бедноты.
Непослушная сторона решила послать гонцов к самой императрице с
челобитной за подписями двух тысяч восьмисот человек. Казаки просили атамана
Бородина убрать и позволить им, казакам, выбрать нового атамана по своему
хотенью.
Двое выборных потащились на край света, в Питер.
Екатерина отнеслась к просьбе казаков внимательно, приказала Военной
коллегии по всей справедливости рассмотреть их дело, и "если то подлинно
учинено против их привилегии и им принадлежит выбор наказного атамана из их
общества, то дайте им по воле выбрать, кого захотят".
Одна
...Закладка в соц.сетях
