Жанр: История
Емельян Пугачев
...т над землей, сменяя ночь на день, сбрасывая прах ночной
в бесконечную череду столетий.
Глава XII
"НЕ РАДИ СЕБЯ, РАДИ ЧЕРНИ ЗАМОРДОВАННОЙ ПОЛОЖИЛ Я ОБЪЯВИТЬСЯ". КЛЯТВА
Утром над степью появилось солнце. Стали в балке, крадучись, разводить
огонь. Чика присмотрелся к Пугачеву, покачал головой.
- Э-э, да ты, ваше величество, седеть зачал. Глянь, в бороде и на висках
- у тя...
- Ну? С чего бы это? - буркнул Пугачев.
- Да кой тебе год-то будет?
- Тридцать пять...
- Молодой ты, - любовно сказал Чика. Пугачев как-то сразу стал ему родным
и близким.
- Глянь, двое конников! - вскричал Пугачев и кивнул к востоку, где
верстах в четырех от стана ленивой рысцой двигались всадники.
Чика живо поймал лошадь и без седла вмах полетел им напересек.
- Стой! Куда вы, ребята?
Оба казака остановились.
- Сайгаков промышлять едем. А ты откуль?
- А вот поворачивайте коней, айда к дымку. Там человек нас ждет.
- Кто такой?
- Великий государь Петр Федорыч, - крепко сказал Чика и, насупив брови,
со строгостью взглянул на казаков.
Те изумились ("откуда быть в степи государю"), но перечить не посмели, да
и любопытство одолевало их.
Пугачев, завидя приближавшихся, быстро надел новые красные сапоги, медным
гребнем расчесал волосы и бороду, разбросал ковром нарядный намет, положил
шитую бисером подушку, сел и подбоченился левой рукой.
Не доезжая до него, всадники, вместе с Чикой, соскочили с лошадей, чинно
приблизились к Пугачеву, низко поклонились ему.
- Ваше императорское величество! - браво гаркнул Чика, сдернув шапку с
головы. - Дозвольте доложить! Это двое наших казаков, Чапов да Кочуров.
- Куда путь держите? - кивнул казакам Пугачев.
- Да вот сайгачишек пострелять собралися.
- Ну нет, други мои. Уж раз вы встретились со мной, так уж не уходите от
меня. Я государь ваш... (Казаки переступили с ноги на ногу, переглянулись.)
А ежели вы замыслите убежать, бойтесь... Как вступлю в городок, велю
повесить вас.
Казаки с внутренней неохотой повиновались.
Вскоре приехал из городка Тимоха Мясников. Улучив минуту, Чика отвел его
в сторону и поведал разговор свой с Пугачевым. Тот не особенно удивился,
подумал и, таясь, сказал:
- Наше дело маленькое. Царь или не царь он - наплевать. Войско захочет,
так и из грязи сделает князя.
- Проворства и способности, я примечаю, с избытком в нем. Опять же с
норовом он, видать... Горазд люб он мне, - сказал Чика.
- А нам чего же боле надобно, - рассудительно промолвил краснощекий
Мясников; он был предан начатому делу искренно и бескорыстно, стал деятелен,
отважен и сноровист. - Мы его за царя сочтем. А уж он за это постарается для
нас... Так ли, Чика?
- Так, Тимоха... Только, чур-чура, великая тайна это...
- Дурак ты какой... Башка-то у меня одна ведь.
После обеда Чика поехал на хутора Кожевниковых да Коновалова попросить
снеди и палатку для царя. Утром, вместе с Чикой, в царскую ставку прибыли
Сидор Кожевников (младший из братьев), старик Василий Коновалов и еще четыре
казака. Разбили Пугачеву палатку, а сами, десять человек, жили под открытым
небом с неделю. Впрочем, деловитый Мясников то и дело гонял в городок.
На другой день приехал Михайло Кожевников. Его сомнение в "батюшке" ловко
разбил Чика. Теперь Михайло слепо верил, что Пугачев есть царь.
Емельян Иванович считал Михайлу Кожевникова человеком бывалым (в Питер
ездил), для дела полезным и пригласил его в свою палатку.
- Не наезжали ль к тебе, Михайло, какие люди с розыском?
- Нет, батюшка, ваше величество, все благополучно. Когда же вы, батюшка,
объявитесь?
- А когда войско на плавни соберется, тогда уж...
- Не знаю, батюшка, - подумав, сказал Михайло, - ведь туда старшины
понаедут и казаки послушной стороны. Пожалуй, вас принять не согласятся.
- А тогда мы всех казаков послушной стороны перевяжем и со славой в
городок войдем.
- А ведь там, в городке-то, Симонов комендант с регулярным войском да с
пушками. Пожалуй, не допустит вас.
- Не допустит и не надобно. Тогда мимо пройду, на Русь пробираться стану.
- А с кем же на Русь-то пойдете?
- Так полагаю, люду разного огромно много пристанет ко мне. А ежели малое
людство будет, скроюсь опять. Ведь мне не надлежало еще показываться год
семь месяцев, да кровь печенками стала спекаться во мне, как увидел я на
Руси, что народ-то простой терпит. Ах, бедные вы, несчастные детушки мои...
Ведь не ради себя, р а д и ч е р н и з а м о р д о в а н н о й п о л о ж и л
я д о с р о к у о б ъ я в и т ь с я. Ведь пришел я к вам на отеческую и вашу
славу, други мои. А уж сам я царствовать не стану, чего-то не нравится мне
царствовать, а возведу на царство Павла Петровича, сына моего. Ну, а
начальство во всяком месте сменю, губернаторов да воевод, казнокрадов да
взяточников, да душегубов всех вон! И по всей Руси казацкое устройство
заведу. Чтобы солдат и духу не было.
Так изложил Пугачев программу своих действий.
Приехал Иван Харчев поклониться государю полведром водки.
- Ежели бог допустит, мы, ваше величество, головы за вас положим и
послужим вам... - сказал он.
- Благодарствую. Вы меня побережете, детушки, и я вас поберегу.
Морщась от дыма, расторопный Тимоха Мясников варил в овраге похлебку из
баранины, мешал в котле крутую кашу с салом. Чика кромсал астраханские
селедки, арбузы, хлеб, накрывал под деревом ужин прямо на земле.
За ужином Пугачев восседал на почетном месте. Он в набойчатой чистой
рубахе и пестром халате - дар старика Василья Коновалова. Михайло Кожевников
вытряхнул из торбы несколько оловянных чарок. А одну, серебряную, с орлом,
купленную им в Питере, он подал Пугачеву.
- Ишь ты, государственная, - улыбаясь, сказал тот. - Благодарствую.
Иван Харчев, глотая слюни, вытащил затычку из дубового бочонка и налил
всем хмельнику <Хорошо очищенная водка. - В. Ш.>.
Пугачев взял чарку с орлом, поднял ее и громко провозгласил:
- Здравствуй я, надежа-государь Петр Федорыч Третий!
Все поднялись с места и во весь голос закричали:
- Быть здоров тебе, отец наш! На многие лета здравствовать... - и выпили.
Этот первый заздравный тост и публичное признание казаками Пугачева царем
своим прошли торжественно и чинно. Собравшиеся, особливо сам Пугачев, ясно
почувствовали, на какой опасный подвиг они обрекают себя, в какую
мучительную неизвестность бросают свою жизнь. У всякого в этот момент не раз
перевернулось сердце и застыла в жилах кровь; но дело сделано, возврата нет!
Борода Пугачева тряслась, он смахнул пот с лица.
Резко прокаркал пролетавший ворон. Казаки проводили его тревожными
взорами.
- Присядьте, господа казаки, - кивнул Пугачев; он хотел бы показать
фасон, но ни вилок, ни ножей не было, он взял кусок селедки рукою и, снова
вспомнив трудные господские слова, сказал:
- Я приобвык на фуршетах есть, чтобы саблея да вестивал, а вот довелось
же...
- Уж не прогневайся, батюшка, - и Харчев налил по второй.
- А теперь давай выпьем в честь всемилостивой государыни, - невпопад
проговорил Василий Коновалов.
- Негоже за нее пить, - строго остановил его Пугачев. - Катька в беду
меня ввела. - Он поднял вторую чару, возгласив:
- Здравствуй, наследник мой, Павел Петрович!
Все закричали в честь наследника "ура", выпили. Прежде чем выпить чару,
Пугачев всякий раз крестился. Становилось шумно.
- Эх, хороша беседа, да подносят редко, - шутил веселый Чика.
Пугачев замигал, отвернулся, вытер халатом набежавшую слезу, с горечью в
голосе сказал:
- Разрывается, разрывается отцовское-то сердце мое... Ох, и жаль мне
Павла Петровича, нарожонное детище мое, шибко жаль... Спортят там его,
сердешного...
Казаки притихли, с умилением и любопытством взирали на своего царя,
изливавшего родительские чувства. Горячий, неуравновешенный Зарубин-Чика
глядел на Пугачева во все глаза, шептал как во сне:
- Господи помилуй... Да ведь он - царь, да вот ей-богу же он всамделишный
царь Петр Третий...
Спустя два дня в Яицком городке решались вопросы первостатейной важности.
Шигаев, Зарубин-Чика, Мясников, Караваев, еще илецкий казак Максим Горшков
темным вечером сидели без огня в бане. Они прослышали, что до коменданта
Симонова дошли кой-какие вести о таинственных событиях.
- Ну, братцы, таперя уши-то пошире надо держать, а рот-то поуже, -
вполголоса сказал Чика.
Эта пятерка в последний раз совещалась пред началом дела, признать ли
Пугачева за царя.
- Раз такой слух в народе издавна утвердился, что Петр Третий жив, -
заговорил, покашливая, длинный Шигаев, - значит, казаков надо к тому
склонять, что есть он истинный царь. А обличьем, сказывают, смахивает на
покойного императора, и человек, кажись, расторопный.
- Проворства в нем хоть отбавляй, казак смышленный, - заметил Чика. - И
сильный, черт... Под ним малодушная лошаденка на четыре колена
раскорячится...
- Я полагаю, братцы, признать его, - сказал Тимоха Мясников. - А ты как,
Денис Иваныч?
- Я в полном согласье, - ответил Караваев.
- А ты, Горшков?
- Да чего про меня толковать, я не спячусь. А спячусь - убейте, -
басистым голосом проговорил безбородый, как скопец, Максим Горшков.
В тесной бане каганец погашен, лишь в каменке раскаленные угли
золотились, красноватые отблески мягко ошаривали напряженные лица казаков.
Умный Шигаев, мазнув пальцами по надвое расчесанной бороде и покашляв,
неторопливую, дельную речь повел:
- Ну, други, не единожды советования промежду нас были, и, видать по
всему, домыслили мы принять на себя почин к объявлению войску Яицкому, что
рекомый Пугачев есть истинный и природный царь Петр Федорыч. Стало, о т н ы
н е м ы б е р е м о б ъ я в и в ш е г о с я г о с у д а р я п о д с в о е з
а щ и щ е н и е и с т а в и м н а д с о б о ю в л а с т е л и н о м.
Все притихли, едва переводили дыхание. Складные, значительные слова
товарища глубоко западали в душу, пьянили кровь.
- А кто из нас сему воспротивится, того смертию казнить, - гулко добавил
Максим Горшков.
- Это верно, - подтвердили все, - чтоб страх среди нас был за дело наше
общее.
- Слушай дальше, казаки, - помедля, сказал Максим Шигаев. - У нас, на
Яике, жизнь ныне учинилась трудная, и удовольствия никакого мы от Петербурга
не получили. Так ли, братья казаки? И злоба неутолимая на толикую
несправедливость завсегда крылась в нас и доныне кроется. А вот таперь время
приспело, и случай удобный в руки нам пал. Стало, приняв государя, мы чаем,
что будет он восстановителем изничтоженных прав наших, вольностей наших и
обрядов дедовских, а б а р и в с я к и х г о с п о д и ш е к, к о и в с е м
д е л е б о л ь ш е в с е г о у м н и ч а ю т, о н с к о р н е м и с т р е б
и т с и л о ю н а р о д н о ю... Да он, батюшка, и сам такожде мыслит, он,
батюшка, с очей на очи сказывал мне сие. Опричь того, я чаю, что сила наша
умножится и приумножится от черни, коя тоже вся вконец разорена.
Совет закончился обоюдною клятвою и целованием креста, который был
захвачен с собою предусмотрительным Караваевым. Все пятеро облобызались друг
с другом, говоря: "Бог нам в помощь... Дай-то господи... Либо головы
положим, либо здоровы будем и во счастии. И ты будь здрав, государь Петр
Федорыч!"
Взволнованные казаки роняли слезы, но тьма скрывала эти их слезы от них
самих.
Петербургским ставленником, комендантом Симоновым, были пущены в народ
соглядатаи. Они толкались по кабакам и базарам, прикидывались простачками
или пьяными, пытались завести разговоры по душам, но казаки сразу узнавали
их.
- Молчком, братцы... Высмотрень идет, сыщик комендантский.
Иной казак-запивоха и взболтнет что-нибудь в питейном и выкрикнет с
угрозой:
- Погодь, погодь, скоро добрая учнется раскачка! Весь Яик на дыбы
подымется...
Его хватали, волокли "еле можахом" в канцелярию, давали проспаться, а на
допросе он, знай, одно твердил: "Ничего не помню, зря ума молол, гораздо
пьян был". Ему всписывали спину, морили суток трое в каталаге и ни с чем
выбрасывали.
Коменданту полковнику Симонову крайне нужно было знать, где скрывается
преступный человек, принявший на себя имя покойного государя, и кто те
злоумыслители, которые укрывают самозванца. Но казаки столь крепко спаяны и
молчаливы, что Симонов никак не может залучить в свои сети хотя бы одного
предателя-доносчика. Даже приведенный сюда из Малыковки арестант Еремина
Курица не смог дать нужных о Пугачеве сведений. Симонов выходил из себя,
посылал во все стороны розыскные отряды, но толку не было.
Меж тем партия Пугачева не дремала, молва о царе шла теперь по городку
между степенными людьми более открыто. Старый казак Плотников, пригласив к
себе соседа казака "середовича" <Средних лет.> Якова Почиталина, вел с ним
разговор.
Василий Якимыч Плотников, пользовался всеобщим уважением, к нему
стекались все новости и часто приходили казаки за советами. Его дом не
богат, но гостеприимен. Старик жил со своей старухой и внуком Васькой, а сын
был убит в прошлогоднюю усобицу.
- Великие милости нам царь обещает, - говорил Плотников. Он
благообразный, бородатый, с большой лысиной и крючковатым, как у филина,
носом. - Как ты думаешь, следует ли нам принять его?
- А как же не принять, Василь Якимыч? - почтительно ответил старику
пожилой усатый Почиталин. - Ведь житьишко наше день ото дня гаже.
Пришел на огонек молодой казак Сидор Кожевников, поздоровался со
стариками, отвел хозяина к печке, зашептал:
- По важному делу к тебе, Василий Якимыч.
- Да ты не таись. Почиталин - свой человек.
Сидор взглянул в открытое, большеусое со впалыми щеками лицо Почиталина
и, присев на лавку, обратился к хозяину:
- Государь требует, Василий Якимыч, как можно постараться о хорунках.
Не поможешь ли, Василий Якимыч? Мы искали, да...
И не успел он досказать, как явился краснощекий Тимоха Мясников и стал
тоже говорить о знаменах.
- Да еще государь наказывал голи разных цветов купить, да шелку, да
галуна. А денег не дал. А у меня за душой хоть бы грош.
- Денег я собрал, - ответил хозяин и полез в сундук. - Я десять рублев
собрал, кто два, кто рубль пожертвовал. Хватит, поди, - он вытащил из
сундука матерчатый сверток.
- Ну-ка, держи, Тимофей, давай размотаем.
Два огромных войсковых знамени, старых и потрепанных, сероватого и синего
цвета протянулись от стены к стене.
- Да откуда ты это, Василий Якимыч?! - воскликнули трое гостей и
восторженно заулыбались. - Ведь это наши, войсковые...
- Они, они, - ответил хозяин, лысина его блестела, борода шевелилась от
самодовольной улыбки. - Как есть они. Государыней жалованные войску.
Это мне один детина притащил. Как убивали генерала Траубенберга, казак
Дроздов спроворил из войсковой избы стянуть.
- Государыня - войску, а войско государю их пожалует! - и здоровяк Тимоха
Мясников захохотал.
- Ну, а батюшка-т не собирается в городок прибыть? - спросил Почиталин.
- Нет, - ответил Мясников. - Я об этом толковал государю, он сказал:
"А пошто я к ним воровски поеду? Пущай-ка лучше войско пришлет ко мне
выборных своих, старичков либо середовичей, тогда, говорит, я усоветуюсь с
ними о дальнейшем". Да еще говорит: "Всенепременно письменного человека
добудьте мне, чтоб с бумагой явился, с чернилами". Вот что молвил батюшка.
Казаки помолчали, подумали. Ни Плотников, ни Почиталин, разумеется, не
знали, что "батюшка" не царь, а такой же простой казак, как и они.
- Слышь-ка, Яков Митрич, - обратился хозяин к Почиталину, - чего нам
долго грамотея-то искать? Посылай-ка к государю Ивана своего... Чего лучше.
Глаза Почиталина горделиво заблестели, он подергал длинный серый ус,
сказал смиренно:
- Да, поди, молод для этаких делов мой Иванушка-т... Правда, голова-то
золотая у него и книжки многие с отрочества читывал, а чего он в государевом
деле смыслит?
- Брось, брось! - посыпались на него подзадоривающие восклицания. - Царь
не станет с него строго взыскивать. Парень натореет живо, а в почете-то
будет в каком... Ого!
Морщинистые щеки Почиталина-отца вспыхнули. Потупив глаза в пол,
проговорил:
- Что ж, ежели ваш совет да его усердье будет, благословлю сынка,
благословлю.
В этот миг раздался резкий стук в закрытое ставнями окно. Хозяин крикнул:
- Васютка знак подает... Лезь, приятели, в подвал, хоронись! Знамена
хватай с собой! - и погасил огонь.
Закрыв за ними люк, перекрестился и, нервно вздрагивая, вышел на улицу.
Поздний вечер был. Медленно, вдоль улицы, направляясь к его дому, шел
патруль. Солдаты громко разговаривали, смеялись, их объемистые короткие
трубки попыхивали сквозь сутемень огоньками и дымили.
- Есть в доме кто чужой? - спросил Плотникова старший.
- Никого нетути... Свои только.
- Не ждешь ли царя, старик? - крикнул седой капрал с косичкой и
захохотал.
- Окстись, служивый, - продрожал голосом перепуганный Плотников. -
Отродясь не слыхивал. Какой такой царь? Откудов он?
- Тебе о том лучше знать, - на ходу сказал капрал. - Кое-кто у нас на
примете имеется из ваших. - И патруль, удаляясь, растаял во тьме.
Плотников проводил их ненавистным взором, постоял, подумал, поблагодарил
притаившегося у ворот внучка своего Васютку, что караулит хорошо, и хотел
уже домой идти, как вдруг показался из-за угла пьяный старшина Мартемьян
Бородин. Этот богач, из-за плутней которого разгорелось кровавое дело яицких
казаков, распоряжением Петербурга снова был восстановлен в своих правах. За
самостоятельный характер Плотникова, за смелые его речи на войсковых кругах
Бородин считал старого казака личным своим врагом.
- Стой, казак! - заорал он, когда Плотников повернулся было к калитке. -
Руки по швам! Пред кем стоишь?
Плотников вытянулся.
- У тебя, старый черт, сборища бывают!.. Царя, сукины дети, ждете!..
Я вам покажу царя!.. - Бородин развернулся и ударил старика в ухо.
Удар был крепок. Плотников покачнулся, сквозь стиснутые зубы замычал от
боли, в голове звон пошел.
Васютка громко заплакал, побежал в дом.
Тучный Мартемьян Бородин напирал на старика грудью, сжимал кулаки,
собирался еще ударить. Плотников пятился.
- За что ж бьете, ваше высокоблагородие, меня, старика? Побойтесь бога...
- с горьким укором сказал он.
Мартемьян Бородин, запыхтев, еще раз с силой ткнул казака жирным кулаком
в лицо и с грязной руганью зашагал дальше. Из разбитого носа Плотникова
потекла кровь. Не вытирая ни слез, ни крови, Плотников вошел в дом.
- Вот, приятели, смотрите, как нашего брата сволочные старшины за верную
службу потчуют, - жаловался вылезшим из подполья казакам.
- Да кто тебя? Матюшка Бородин, что ли?
- Он, брюхатый боров, он!
- Эх и дураки мы, ребята, не зарубили его, дьявола, когда растатурица
была, - сказал Тимоха Мясников. - Да еще дождется. Быть ему на пике!
"ЗДРАВСТВУЙ, ВОЙСКО ЯИЦКОЕ!"
Пред полковником Симоновым, в комендантской канцелярии стоял колченогий
отставной казак Кононов.
- Как получил сведения сии? Показывай, - звонко приказал узкоплечий
Симонов с большим шрамом на щеке. - Писарь, заноси.
- Во избежание новой смуты... - опираясь на клюшку и покашливая, робко
начал Кононов. - Ко мне... это самое... пришел, значит, мой крестник, как
его... Петр Кочуров, в сильном во хмелю. Во избежание смуты молвит мне: "А
вот, говорит, крестный, слухи, говорит, ходят о царе... как его... быдто
царь проявился под Яиком". Я, конечно, на крестника загайкал:
"Ой ты, говорю, пьяный дурак. Откудов сии посоромные речи слышал?" Он
говорит: "Да Мясников Тимоха брякал мне, токмо никому не приказывал
сказывать..." А я возьми да и спроси крестника своего: "А где же, мол, этот
проходимец, этот царь упомещается?" А крестник говорит... как его... что,
мол, "где-то на Усихе... То ли на Усихе на речке, то ли на кожевниковских
хуторах..." Сам пьяный, это верно... Может, и врал все с пьяных глаз... А во
избежание смуты, ваше скородие... надо бы... как его... проверку тому месту
произвесть.
Тем временем выехали к Пугачеву депутаты войска - Кузьма Фофанов и
Дмитрий Лысов. Чтоб отвлечь подозрение, они правились поодиночке и в разное
время, сначала в Сластины зимовья, принадлежавшие Мясникову, в десяти
верстах от городка. А сам Мясников еще ночью прибыл в это место и поджидал
казаков.
Фофанов всегда пользовался доверием товарищей, а юркий Лысов, избежавший,
подобно Шигаеву, наказания за бунт, был у бедноты в подозрении. Человек
сравнительно зажиточный, смекалистый и настойчивый, он прямо к горлу с ножом
пристал к Тимохе Мясникову: возьми да возьми меня к "батюшке". И до того
Мясникову надоел, что тот скрепя сердце взял его.
Вот дело сделано, и все трое отправились из Сластиных зимовьев в стан
Пугачева. Сутулый, небольшого роста, Лысов, пошевеливая козлиной бородкой на
треугольном сухощеком личике, рассказывал разные побаски, беспечно хохотал.
Ну до чего нахрапист этот дьявол Митька!
А вот и караулистое дерево, а вот и стан. Зарубин-Чика, верный страж
царя, увидав вдали трех всадников, принял их за передовой отряд объездной
команды, что по-казацки - эртаул. "Ах, черти, - подумал он, - придется в бой
вступить, людей хватит у нас..." - И стал маячить пикою, что означало:
"Не подходи, сопротивляться будем".
- Ха, пугает... Уж не батюшка ли это? - сощурив пронырливые глаза,
закатился деланным хохотом сутулый Митька Лысов и, по озорству, тоже стал
маячить пикой. Но дальнозоркий Мясников, узнав осанистого Чику-Зарубина,
поспешил сделать на рысистой своей лошади беглый круг, что означало:
"съезжаются не враги, а товарищи". Такой же ответный круг сделал и Чика.
- Детушки, бегите скорей к старикам, примите коней от них с честию, -
приказал под деревом Пугачев бывшим при нем Коновалову и Сидору Кожевникову.
У речки белела царская палатка. Возле нее горел костер, толпились вновь
прибывшие к государю люди - казаки и четыре татарина: пожилой плечистый
Идыркей Алметьев, прозвищем Идорка, его сын Болтай, еще Барын Мусаев,
прозвищем Баранка, и еще старик Аманыч.
Когда Фофанов и Лысов подошли, Пугачев приосанился, сказал громко:
- Здравствуй, войско Яицкое! - и протянул им правую, вниз ладонью, руку.
Те, низко наклонясь, облобызали ее. Лысов, мысленно смеючись, подумал:
"Ручка навряд ли царская, этакой лапищей волков давить". - Пошто же вы,
други мои, прибыли сюда? - спросил Пугачев.
- А прибыли мы в честь поклона вашему величеству, - степенно отозвался
Фофанов. - Опричь того хотелось ведать нам, в добром ли вы здоровье...
- Благодарствую. Я великий государь ваш Петр Федорыч. Поставьте меня на
престол по-прежнему. Тогда по всей Руси державу казацкую сотворю, сниму с
народа все тяготы, горькие слезы вытру, чтоб всякой душе вольготно жилось. А
сюда призвал я вас, детушки, чтоб вы оповестили войско собраться ко мне
скопом... - Пугачев нахмурил брови и потер ладонью лоб, ему хотелось
говорить складно, веско и чтоб не мужичья, не простая его речь была, а
складная, как у царя, как у старца Филарета. "Эх, беда... в башке мыслей
много, а язык-дурак не вырабатывает". - И я, значит, так порешил... значит,
высокие умыслы во мне царские такие... Повелеваю собраться казакам, сот до
пяти, об это место в полной походной амуниции. Чуете, господа казаки мои
верные? Такожде повелеваю великим моим царским именем оповестить войско
ждать меня, государя, на первом же обеде <П е р в ы й о б е д - первая
остановка на кормовом месте при выезде казаков из Яицкого городка на плавни;
сюда со всех хуторов, со всех мест съезжаются казаки и присоединяются к
общей массе.>. С пятисотенным верным воинством своим я, великий государь,
прибуду к ним.
- Навряд ли, надежа-государь, плавни-то у нас будут, - прервали его
Фофанов и Лысов. - Как бы Симонов полковник не отказал нам рыбу-то ловить...
Пугачев прищурился, посоветовался глазами с Чикой и, забрав в горсть
бороду, раздумчиво проговорил:
- Хорошо... хорошо... Да и не время, детушки, рыбу ловить. Это верно.
Мы и на другую горазды ловлю, замест багров - пики да ружья, да пушки
картечами забьем. А рыба не уйдет. А все ваши протори я царской своей казной
покрою. - Пугачев вдруг оживился, вскинул голову, взмахнул рукой:
- И промыслил я, великий государь, идти силой прямо в Яицкий городок.
Якобы ведет царь не Яицкое, а Донское войско... Сие будет полковнику
Симонову в страх, а нам во славу!
Казаки молчали. За спиной государя стояли подошедшие от костра четверо
татар. Махалкой из конского хвоста Идорка усердно отгонял от государя
налетавших шмелей и мошкару. Фофанов, кланяясь, сказал:
- Ваше величество, не сумлевайтесь... Мы о ваших приказах войско
оповестим...
- Благодарствую. Да вот одежишку бы привезли мне, вишь сряда-то на мне
какая, вот я весь тут, - ухмыльнулся Пугачев и потрепал заплатанные штаны. -
Даже чекменя <Военный казачий кафтан, мундир. - В. Ш.> нетути.
- Ежели сыщем, привезем, - грубовато ответил Митька Лысов, он вконец
разочаровался в "батюшке". - А то, верно, сряда-то у тебя не государева.
Пожалуй, войско увидит в такой сряде, носом закрутит, - и Митька
хихикнул.
Пугачев сверкнул на него глазами, Чика из-за спины государя угрожающе
Митьке кулаком потряс.
Мясников раскинул на луговине два знамени. Пугачев, прищелкивая языком,
полюбовался, сказал:
- Горазд огромные, да мало их, треба еще, - и велел каждое знамя
разорва
...Закладка в соц.сетях
