Жанр: История
Каленая соль
...- Да, - сказал я. - Да!..
10.
Что-то теплое и мягкое прикоснулось к моему лбу, скользнуло по щеке - и
серые призраки отпрянули от меня и разлетелись в разные стороны, медленно
растворяясь в серой пустоте. Я открыл глаза и обнаружил, что лежу в
собственной постели. Голова была тяжелой, но не болела.
Комнату пронизывал свет красного дня.
- Наконец-то проснулся, - сказала Хари и убрала руку от моего лица.
Она сидела на стуле возле кровати и на ней вновь был полосатый халат.
Самое странное - я совершенно не помнил, как раздевался и ложился в
постель.
- Я уже думала, ты решил никогда не просыпаться.
Было в окружающем какое-то несоответствие, только я никак не мог понять
- какое. Оглядев потолок и стены, я задержал взгляд на окне и наконец
сообразил: снаружи господствовал красный день. Вновь красный день! Неужели
я так долго спал?
Снаут... Что-то заворошилось в моем сознании, щелкнул какой-то
внутренний переключатель - и все встало на свои места. Снаут.
Обжигающий горло спирт, который мы запивали прохладительным напитком.
Довольно сумбурный разговор в присутствии Хари, в котором, однако, -
это я теперь помнил точно - ни я, ни Снаут не сказали ничего лишнего;
абстрактный был разговор, полный полунамеков, которые понимали мы со
Снаутом, но не могла бы понять Хари. И чем больше мы с ним пьянели, тем
больше полунамеков позволяли себе. Потом - снотворное. Это уже позже,
когда я распрощался со Снаутом и отправился в свою кабину.
Кажется, Хари еще поддерживала меня за локоть, а я отстранял ее руку и
старался идти самостоятельно... А дальше? Уж не она ли меня раздела и
уложила? А почему бы и нет - с ее-то поистине нечеловеческой силой...
Взглянув на Хари, я решил не уточнять все эти детали и сказал:
- Да, выспался я неплохо.
Она молча кивнула, встала и отошла к окну, повернувшись ко мне
спиной... Моя неотлучная тень...
"Ты ни в чем не можешь упрекнуть себя, Кельвин", - сказал Снаут в нашем
не очень связном разговоре, имея в виду то, как я обошелся с "гостьей"
Гибаряна.
"Гостья" Гибаряна! Существует ли еще "гостья" Гибаряна?..
Я вскочил с кровати и начал поспешно одеваться - моя одежда была
аккуратно сложена на стуле. Хари обернулась и я ответил на ее
вопросительный взгляд:
- Мне нужно на ракетодром. Узнать, как там... ассистентка.
- Ты прости, Крис... Я опять полезла не в свое дело... в который раз...
- в ее голосе звучало раскаяние.
Господи, лучше бы мне было не просыпаться, никогда не просыпаться!
Лежать на дне черного колодца, забыв о самом себе, забыв о Земле,
Солярисе и океане... забыв о ней... Любовь ли это? Или чувство вины и
скорбь по так рано и нелепо ушедшей? Чувство вины...
Мертвые должны оставаться мертвыми... чтобы мы, живые, могли любить
их...
Меня передернуло. С третьей попытки попав в рукава куртки, я направился
к двери. Оглядываться не было необходимости - ну куда могла деться твоя
собственная тень?
Шагая среди мусора, усеявшего коридор, я подумал, что хорошо бы навести
здесь порядок. Навести порядок везде. Тщательно вымыть всю Станцию,
запереть все двери - и вместе со Снаутом рвануть на вертолете куда-нибудь
в сторону заката. Без нее. И когда кровавое солнце уберется с глаз долой и
наступит ночь, облепленная гнойниками чужих звезд, на полной скорости
врезаться в черные волны - и захлебнуться в них...
И пусть уже она бродит по обезлюдевшей Станции и взывает к океану, и
пусть упрашивает его... И мой двойник явится к ней и станет ее неотвязной
тенью - и он будет таким, каким я представляюсь ей, - внешняя
благообразная оболочка, скрывающая смрадную уродливую сущность, о которой
не знает никто, кроме меня. Будет ли она тяготиться моим постоянным
присутствием? Или же возникнет ни с чем не сравнимая гармония двух
двойников уже ушедших людей, двух порождений океана?..
Я был готов размышлять о подобной абракадабре сколь угодно долго, лишь
бы не кончался коридор, ведущий к ракетодрому, - пристанищу моей последней
эфемерной надежды. Я умышленно шел именно на ракетодром, хотя до
радиостанции было ближе. Я хотел оттянуть момент окончательного приговора.
Но путь на ракетодром не мог быть бесконечным. Сопровождаемый Хари, я
доплелся до пульта и, не садясь, надел наушники и включил аппаратуру.
Ничего, кроме еле слышного шороха. Черная Афродита не дышала и сердце
ее не билось. Ее уже не было в ракете. Ее уже не было нигде...
Я медленно опустился в кресло, снял наушники и обхватил голову руками.
Вот и закончился очередной эксперимент. Эксперимент, проведенный доктором
Крисом Кельвином, маститым соляристом; благодаря этому эксперименту внесен
новый вклад в изучение квазиразумного квазиокеана планеты Солярис. В ходе
эксперимента установлено, что источник поля, поддерживающий
квазисуществование "существ F", находится вне тела "гостей", и проводимую
океаном операцию "Человек"
можно прервать, посадив всех "гостей" на любой космический крейсер и
удалив их с Соляриса. Это большой шаг вперед в изучении океана, и значение
этого шага трудно переоценить. Доктор Кельвин в полной мере проявил
качества, присущие настоящему ученому...
Доктор Кельвин продолжает эксперименты по налаживанию Контакта с
океаном Соляриса. Доктор Кельвин принял решение никогда не возвращаться на
Землю и всю свою жизнь, до конца дней, посвятить работе на Станции...
- Крис... Что? Что-то не так?
- Эксперимент проходит нормально, - ровным голосом ответил я и кивнул
на экран. - Ракета движется по заданной траектории. Так что беспокоиться
не о чем.
- И ей действительно... станет лучше?
- Ей уже хорошо. - Я поднял голову и взглянул на озабоченное лицо Хари.
- Ей гораздо лучше, чем было здесь.
Все мои эмоции, все мои терзания, переживания и сомнения исчезли.
Исчезло все, кроме холодной тяжести в душе, и эта тяжесть не имела
названия. Я знал, что она непрерывно будет накапливаться там, в глубине,
медленно разбухая, вздуваясь, поднимаясь все выше, - и в конце концов
задушит меня. Я это знал - но не испытывал ни страха, ни боли - ничего.
- Мне кажется, ты чего-то недоговариваешь, - сказала моя тень. - Тебя
что-то мучает. Да? Вас всех... Гибарян... Сарториус... Эта ассистентка...
Это как-то связано с тем "городом", со второй Станцией.
Моя тень не спрашивала, не предполагала, а утверждала. Мне не хотелось
ей отвечать, не хотелось говорить с ней. Я отдал бы сейчас все, что
угодно, за возможность побыть одному. Мне хотелось побыть в одиночестве,
наедине с самим собой, - но я был навсегда лишен такой роскоши...
- Может быть и моя болезнь... - тихим голосом, запинаясь, продолжала
моя неизбежная тень, - может быть и моя болезнь... неспроста? Вы тут
занимаетесь чем-то... Крис... На Земле об этом не знают, да? Зачем ты взял
меня с собой? Почему я была в ракете... тогда?.. Ты хотел... и меня? Я
тоже... как она? Я же чувствую - я не такая! И ты не такой, Крис... Да?
Почему ты молчишь? Объясни мне... или... или... - губы ее задрожали, глаза
наполнились слезами.
Обнять ее, погладить по волосам, успокоить... Но я не мог.
- Перестань, - сказал я. - Моя работа - это моя работа. И обсуждать я
ее буду не сейчас и не с тобой. Пойдем-ка лучше к Снауту. Попробуем
сделать то, что я не успел сделать вместе с Сарториусом. И выкинь все это
из головы.
- Я никуда с тобой не пойду, - тихо, но твердо сказала Хари. - Ни к
какому Снауту. Я останусь здесь. Не хочу...
Я пожал плечами:
- Оставайся. Если сможешь.
Все во мне застыло. Я мог бы сравнить себя с роботом - только роботы не
способны на такое.
- Смогу! - упрямо выдохнула она и отвернулась.
Я отключил аппаратуру, бездумно производя заученные движения, поднялся
и направился к эскалатору. Окружающее было серым и скучным, это был мой
мир, в нем мне предстояло жить и умереть.
Я уже брел по коридору, когда услышал позади торопливые шаги. Я знал,
что не увижу ничего хорошего, но все-таки повернулся. Лицо Хари было
перекошено, остекленевшие глаза смотрели в никуда. Она, задыхаясь, хватала
ртом воздух, из уголка губ стекала на подбородок струйка слюны. Я
содрогнулся от ее безумного вида. Мне приходилось видеть достаточно
душевнобольных, еще со времен учебы в медицинской академии - и Хари сейчас
была очень похожа на них. Она с разбега налетела на меня, так что я едва
удержался на ногах, и вцепилась в мой рукав. Из ее прокушенной губы
сочилась кровь.
- Крис!.. Крис!.. - она трясла меня за руку и теснила к стене, и я
подумал, что она вполне может расплющить меня в лепешку, но даже не
пытался сопротивляться. Это была бы именно та кончина, которую я заслужил.
Когда-то я убил ее - и теперь она была вправе отплатить мне той же
монетой. Воздать по заслугам. Каждому воздастся по делам его.
По мыслям его. Не по вере - а именно по мыслям.
"Мертвые должны оставаться мертвыми..."
Этот черный липкий планетарный кисель ни черта не разобрался в нас.
Шел бы он подальше со своими непрошеными благодеяниями!
- Крис!.. Я не могу... Я старалась... но у меня ничего... не
получилось... Я не хотела... идти за тобой! - она сдавила мою руку с такой
силой, что у меня онемели пальцы. - Эта болезнь... Что вы со мной сделали?
Что ты сделал со мной? Использовал, как подопытную мышь? Это потому я
стала такой? Отвечай!
Ее глаза свело к переносице, она вновь начала трясти меня и я, чтобы
освободиться от ее хватки, довольно сильно ударил ее по рукам. Она
отпрянула и, закусив окровавленную губу, опустилась на корточки и спрятала
лицо в ладонях. Плечи ее содрогались, из-под пальцев доносились сдавленные
рыдания.
- Перестань! - крикнул я, чувствуя, что тоже вот-вот могу сорваться.
- Какая подопытная мышь? Это несусветная чушь! Это твои фантазии, Хари!
Она подняла ко мне залитое слезами лицо.
- Фантазии? А почему после этой болезни я по ночам больше не хочу
спать? Почему больше не хочу есть? Почему я не помню, как мы сюда
прилетели и что я тут делала? Что это за странная болезнь? Ты можешь
объяснить? Объяснить, а не лгать! Я хочу знать правду, я имею право энать
правду!
Я сделал шаг от стены и присел на корточки рядом с ней. Теперь ее
взгляд был осмысленным и истекал болью. Кто бы ни создал ее - у нее была
душа. Человеческая душа.
- Хари, - тихо сказал я, - то, что с тобой происходит... Это сделал не
я. И не Снаут. Это сделал океан...
Я видел, что она сразу поверила мне. И ведь на этот раз я действительно
не лгал.
- Святое слово? - задохнувшись, прошептала она. Ее губа уже не
кровоточила, на ней не осталось и следа от ранки, только подбородок был
испачкан кровью. Ее плоть была неуязвимой и бессмертной.
- Да, - кивнул я.
- Но почему - я?.. Почему он сделал это именно со мной? Или... и ты?..
- Нет. - Я опустил глаза. - Почему именно ты - не знаю. Его эамыслы и
побуждения нам неведомы. Нужны новые эксперименты - возможно, мы все-таки
добьемся Контакта. Сегодня мы со Снаутом сделаем еще одну попытку.
Ручаться нельзя, но...
- Я тоже опасна? - перебила она меня. - Как те, в "городе"? Меня опасно
пускать на Землю? Я ведь уже была раньше на той Станции, да?
Только не помню... Да, Крис?
- Нет, - честно ответил я. - Ты там раньше никогда не была. У тебя
другое.
- Что? Что, Крис?!
- Пытаемся разобраться.
Неподалеку раздался какой-то шорох. Я повернул голову и увидел Снаута.
Он, открыв дверь, стоял на пороге своей комнаты и смотрел на нас.
- А вот и Снаут, - сказал я, поднимаясь. - Очень кстати. Вставай, Хари.
Сейчас мы пойдем в лабораторию и немного поработаем.
Я протянул ей руку. Она вытерла слезы рукавом халата и, словно не
заметив моего движения, поднялась сама. Снаут продолжал стоять на том же
месте. Вид у него был весьма угрюмый. Я, наверняка, выглядел не лучше.
- Ты мне поможешь, Снаут? - спросил я, подойдя к нему. - Мне одному не
справиться.
Он изумленно воззрился на меня - в его глазах я заметил что-то похожее
на ужас, - потом бросил взгляд на Хари.
- Ты... ты просишь - меня? Ты хочешь, чтобы я тебе... помог?
Я наконец сообразил, как он истолковал мои слова, и торопливо сказал:
- Я имею в виду энцефалограмму, мою новую энцефалограмму.
- Ах, это? - его взгляд вновь стал просто хмурым. - Ты намерен заняться
этим прямо сейчас?
Кажется, подобные вопросы я от него уже слышал.
- А зачем откладывать? "Карпэ диэм" - советовал еще Гораций.
- И что бы это значило? - хмуро осведомился кибернетик.
- "Срывай день". То бишь торопись сделать дело.
- Ах, Гора-аций, - протянул Снаут и покивал. Настроение у него было
явно сродни моему и Хари. - Это не он ли, случайно, говорил насчет того,
что нет никакой пользы трудиться на ветер?
- Не он. Экклезиаст, - ответил я сквозь зубы. - Кстати, тот же
Экклезиаст, насколько я помню, считал, что нет ничего лучше, как
наслаждаться человеку делами его.
- Но он же говорил: что пользы работающему от того, над чем он
трудится? - с мрачной усмешкой возразил Снаут. Библию, как оказалось, он
знал не хуже меня.
- Значит, не желаешь?
Снаут поскреб подбородок, покрытый обильной седоватой щетиной, и
неожиданно спросил:
- Ты никогда не думал о том, что все, что ни делается - делается к
худшему? Не замечал такую закономерность? Это если уж тебя так тянет на
цитаты.
- Откуда же эта? - терпеливо спросил я.
- Отсюда, - Снаут постучал пальцем по виску. - У нее есть и
продолжение: а все, что не делается, - он выделил голосом это "не", - хотя
тоже не ведет к лучшему, но, по крайней мере, оттягивает наступление
худшего.
- Не желаешь? - повторил я.
Вероятно, Снаут заметил в моих глазах что-то такое...
- Хорошо, - помолчав, сказал он. - Только впредь попрошу не устраивать
громких ссор у меня под дверью. Хотя, конечно... - он не договорил, но я,
кажется, понял, какой еще афоризм чуть не сорвался у него с языка: "милые
ссорятся - только тешатся"...
Он бы очень рисковал, если бы сказал это вслух. Даже при том, что я
всегда считал себя миролюбивым и уравновешенным человеком.
Не произнеся больше ни слова, мы направились к лаборатории - Снаут
впереди, слегка приволакивая ноги, словно он брел по поверхности планеты с
повышенной гравитацией, а я и Хари за ним следом. Я старался как-то
собраться, настроиться на нужные мысли, попасть в русло и обдумать то, что
я намеревался поведать океану. Однако это у меня не очень получалось. В
голове намертво засело совсем другое. И вновь, как когда-то, совсем
недавно - и уже так давно! - росла во мне леденящая равнодушная
уверенность, что там, в недосягаемых глубинах сознания, я еще раз сделал
свой выбор...
Снаут, как и я, чувствовал себя не совсем уверенно в светло-голубых
владениях Сарториуса... бывших владениях Сарториуса, но все-таки довольно
быстро рассчитал необходимый режим, воспользовавшись файлами физика. Хари
осталась у двери и я старался не встречаться с ней взглядом.
И опять, уже в третий раз, я ощутил холодное и влажное прикосновение
электродов к своей голове. Вокруг стояла полная тишина, и я лежал посреди
этой тишины, один на один с безгранично разумным чудовищем, которое мы
вновь осмелились потревожить. Сначала оно было где-то вне моего сознания,
а потом хлынуло в меня... нет, поглотило меня, и я растворился в нем,
тщетно пытаясь удержать обрывки потертых мыслей, подобных ломкой осенней
листве, я захлебнулся в нем и стал его бесконечно ничтожной частицей.
...И лишь спустя целую вечность обрушилась на меня холодная и жесткая
волна, ужасная волна бесконечного уничтожающего презрения и отвращения -
презрения и отвращения ко мне, ничтожной частице, и ко всей моей расе
таких же ничтожеств, как я; обрушилась - и вышвырнула меня вон, за сферы
истинного разума, за пределы всех вселенных, в извечную пустоту - не
имеющее места место, уготованное для подобных ничтожеств...
Возникший из ниоткуда свет выхватил меня из пустоты, двойной щелчок
прозвучал внезапным раскатом грома.
- Все, - сказала пустота голосом Снаута. - Твое желание исполнено,
Кельвин.
А я не в силах был заставить себя подняться с кресла...
11.
Остаток дня мы с Хари провели в кабине, лишь один раз ненадолго покинув
ее, чтобы попить чай на кухне. Я молчал, и Хари тоже молчала, и я
чувствовал разделяющую нас прозрачную стену, хоть и невидимую, но
непроницаемую. Я просматривал на дисплее старые отчеты,
читаные-перечитаные мной десятки раз еще на Земле, а Хари, сидя на стуле и
поставив локти на подоконник, смотрела на угасающие краски красного дня.
Глаза мои размеренно скользили по строчкам, но мыслями я был далеко от
этих пространных сообщений наблюдателей, работавших на Станции за много
лет до моего появления здесь, на Солярисе. Я все никак не мог изгнать из
сознания это непередавамое ощущение - удар холодной волны беспредельного
всепоглощающего презрения и отвращения, удар настолько реальный и
осязаемый, что я чувствовал себя уничтоженным, растертым в порошок, в
межзвездную пыль вместе со всей колонией букашек, которые в течение
ничтожно малого отрезка вселенского времени зачем-то там копошились на
сгустке вещества, кружащегося у тусклой желтой звезды. Букашек просто
нельзя было не презирать за их мысли, намерения и действия; не место им
было в пронизанной всеобщей гармонией величественной Вселенной.
Я не знал, откуда взялось это чувство... я просто боялся думать, откуда
оно взялось... И в конце концов, это были всего лишь мои субъективные
ощущения, неожиданные причуды изнанки перегруженной психики, возникшие без
участия какого-либо внешнего раздражителя.
"Именно так - и никак иначе", - убеждал я себя...
Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я обнаружил, что вновь и
вновь перечитываю один и тот же абзац. Сосредоточившись, несколько раз
тряхнув головой, я еще раз прочитал его. Это было окончание отчета
соляриста Вацлава Миленича. Я знал, что Миленич после работы на Станции
оставил соляристику - и больше его имя не упоминалось ни в одной
информации, связанной с изучением океана. Кто-то когда-то говорил мне, что
Миленич порвал все связи с нашим институтом и подался, кажется, то ли в
Анды, то ли в Гималаи.
"Будь проклят тот день, когда нам выпало несчастье соприкоснуться с
этим Исполином, - читал я столь странные в официальном отчете наблюдателя
слова Миленича. - Подобное соприкосновение в один миг сбросило нас с
вершины пирамиды разума и низвело до состояния червей Вселенной.
Столетиями мы сравнивали себя с теми, кто ниже нас, и все более и более
возрастали в собственных глазах. Наше видение мира было однобоким, мы
имели дело только с одной стороной шкалы и благодаря этому утверждались в
сознании своей непревзойденности и, гордые собой, уверенно смотрели в
будущее и поднимались вверх по ступеням прогресса, в том смысле, как мы
понимаем прогресс. Этот Исполин указал нам наше подлинное место в иерархии
разума и, развеяв нашу основу, наш фундамент - животворное, жизненно
важное заблуждение о нашем интеллектуальном лидерстве во Вселенной -
двигателе нашего бытия, - мгновенно воздвиг неодолимую преграду нашему
дальнейшему развитию. Получив эту поистине трагическую возможность
сравнивать себя с чем-то (или кем-то), стоящим не просто выше, а по другую
сторону, человечество неизбежно начнет пробуксовывать, тормозить - и этот
процесс неотвратимо перейдет в попятное движение, и от этого шока нам не
дано оправиться уже никогда. Да, мы издавна знаем разум, величием своим
неизмеримо превышающий всю коллективную мощь миллиардов наших умов. Но
этот Божественный Разум не подавляет нас; мы восхищаемся им, мы благодарим
его; наше отношение к нему не унижает, а возвышает нас, ибо это отношение
есть наша Вера и наша Любовь. Но не смешно ли будет говорить о любви и
вере по отношению к иноразуму, хотя и беспредельно отличному от нашего,
хотя и неизмеримо более высокому, чем наш разум, но тоже созданному Тем,
Кто сотворил Вселенную? "Возможно, этот Исполин и есть Сам Творец", -
скажет кто-то. Но разве мы - его образ и подобие? Да, трудно признаться
себе в этом, трудно осознать, что ты не способен постичь чужое величие -
но некуда деться: мы в конце пути, впереди стена - и приходится,
потоптавшись на месте, возвращаться назад, под гору. Боюсь поверить, но
действительность такова: Солярис подсунут нам Господом, чтобы сбить нашу
спесь и указать наше действительное, весьма заурядное место во Вселенной".
Я вполне понимал Вацлава Миленича. Возможно, тогда, в те годы, я думал
бы так же, как он. Но этот отчет был подготовлен в прошлом, а сейчас уже
было будущее - и проблема океана Соляриса осталась проблемой только
соляристов и школьников - не более. Человечество в целом вовсе не
собиралось впадать в пучины самоуничижения, рвать на себе волосы по поводу
собственной неполноценности и недоразвитости и комплексовать по причине
наличия в Галактике разума, недоступного его, человечества, пониманию.
Человечество просто забыло об этой проблеме и занималось себе другими
делами. Ну а что касается группы одержимых, именующихся соляристами... что
ж, каждый волен выбирать занятие по собственному вкусу и разумению. Так
что Вацлав Миленич зря беспокоился за человечество - человечеству ничуть
не мешала кость в горле.
Но что-то, однако, зацепило меня в этом тексте. Что-то другое... Я
вновь начал перечитывать рожденные отчаянием строчки. Вот!
"Любовь и Вера".
Нужно любить и верить. Любить... Выходит, если я искренне полюблю этот
иноразум, то пойму его? Только в любви возможен Контакт? Но как можно
полюбить это черное всемогущее чудовище? Причем полюбить искренне, всем
сердцем и всей душой, без всякого притворства... Разве подобное - в силах
человеческих? Тут я был согласен с Миленичем.
Я вновь содрогнулся от воспоминания о захлестнувшей меня ледяной волне
презрения и отвращения и буквально окаменел от пронзительной беспощадной
мысли: вот он, долгожданный Контакт, истинный Контакт; он наконец
состоялся - и стал приговором всей нашей расе. Этот черный гигант с моей
же помощью проник во все смрадные щели моего подсознания и без труда
постиг мою истинную сущность, мое подлинное, ничем не приукрашенное и не
замаскированное "я" - частицу многомиллиардного целого, именующегося
земным человечеством. И по этой частице был сделан вывод о целом - скопище
таких же ничтожеств...
Я сидел и с тоской смотрел на багровый закат, и на фоне окна темнел
силуэт той, ни в чем неповинной, которую я еще раз предал.
...Прошел час или два - я не замечал течения времени. Мы так ни о чем и
не поговорили; а о чем, собственно, было говорить? От мрачных мыслей у
меня разболелась голова и я бросил все эти отчеты, принял снотворное и
распластался на кровати, уповая на то, что сон хоть на время избавит меня
от беспросветной действительности. "Ложись", - сказал я Хари и она,
раздевшись, покорно устроилась рядом, на самом краешке, до подбородка
натянув на себя легкое одеяло.
Я уже погружался в туманную пустоту забытья, когда услышал ее
неуверенный шепот:
- Крис...
Я не отозвался.
- Крис... Ты... любишь меня?
- Завтра... Давай поговорим завтра, - чувствуя себя последней скотиной,
пробормотал я.
Она помолчала немного, а потом вновь прошептала:
- Я не хочу оставаться здесь... Не хочу...
У меня не было сил для разговоров. Я не желал ни о чем говорить.
- Завтра, - повторил я и отвернулся от нее. Она вздохнула и затихла, и
вновь наступила тишина; веки мои становились все тяжелее и тяжелее, они
словно разрастались, их гигантские тени заполнили все сознание и я наконец
погрузился в туман, закрывший всю поверхность черного исполина.
Не знаю, когда и как это случилось... Просто что-то заставило меня
оглянуться - и я увидел проступившую из тумана тень... нет, не тень -
нечто, похожее на человеческую фигуру. Она покачивалась, ее очертания то и
дело искажались, она была подобна зыбкому отражению в мутном зеркале, но
не исчезала и словно бы ждала, когда я подойду к ней.
Дорога моя никуда не вела, а точнее - вела в никуда, поэтому я без
колебаний отказался от дальнейшего бесполезного пути и побрел назад, к
этой колышущейся безликой фигуре. Когда до нее оставалось всего несколько
шагов, я понял, что передо мной Сарториус. Да, у него не было лица, и
обычное человеческое тело заменила некая туманная субстанция, но я знал,
что это именно доктор Сарториус. Собственной персоной.
- Ты правильно понял, Кельвин, - донесся до меня его голос; вернее,
голос зазвучал во мне. - Именно так. Презрение и отвращение. Именно так.
- И что же будет дальше? - сразу же то ли спросил, то ли подумал я.
- Ты сам знаешь, как поступают с теми, кто вызывает презрение и
отвращение. Их просто перестают замечать или...
- Или?..
- Ты правильно понял и это. Да, ядовитых пауков просто давят подошвой.
- Даже не пытаясь понять и разобраться.
- Ты сам ответил, Кельвин.
- Еще бы! Я ведь сплю и общаюсь сейчас только с самим собой. Это
говорят во мне мои собственные страхи.
- Не тешь себя этим заблуждением, Кельвин. Я довожу до твоего сведения
вашу дальнейшую судьбу.
- Нашу?
- Да. Вашу общую судьбу.
- Ах, так это и есть Контакт, а вы, доктор Сарториус, выступаете в роли
посредника? Он приобщил вас к себе и вы слились с ним? Где вы сейчас
находитесь?
- Не знаю.
- Зато я знаю, Сарториус! Только в моем сознании - и нигде более. Вы
продукт моего собственного сознания, и наш кажущийся диалог - на деле
монолог. Кельвин беседует с Кельвином. Просто, как дважды два.
- Когда ты проснешься, можешь эаглянуть в лабораторию. Правая тумба
стола, третий сверху ящик. Там, под распечаткой отчета, лежит зажим с теми
рисунками. Проверь, не поленись. Этого ты знать никак не можешь.
Правая тумба, третий сверху ящик.
- Запомнил. И обязательно проверю, просто из любопытства. Если только
при пробуждении весь этот сон с нашим мнимым разговором не вылетит у меня
из головы.
- Не вылетит.
- Хорошо. И каким же образом планируется осуществить уничтожение
ядовитых пауков, то бишь человечества? Земля-то не за ближайшим пригорком.
- Для того, кто в состоянии моделировать метрику континуу
Закладка в соц.сетях
