Жанр: История
Каленая соль
... На электроэнцефалограф уповать
больше не приходилось, тут я был полностью на стороне Сарториуса: не
следовало надеяться на повторение пройденного. Требовалось что-то другое...
Пройдя по коридорам Станции, я остановился возле своей двери. И понял,
что мне не хочется идти к себе, не хочется вновь замыкаться в своих
воспоминаниях, мыслях, сомнениях и неоправданных надеждах. Что изменится
от того, что я опять буду сидеть в своей кабине и бездумно смотреть в
окно, на тяжелые волны, колышущиеся далеко внизу, под Станцией?.. Господи,
если бы я был на его месте!.. Ну что ему стоит, этому вселенскому йогу,
сделать так, чтобы вновь воплотились те дни!
Кресло в красном свете взошедшего солнца, и в кресле...
Я резко повернулся, сделал несколько шагов и постучал в дверь с
табличкой "Д-р Снаут". Я просто не мог оставаться в одиночестве.
- Да! - раздался из-за двери приглушенный голос.
Я толкнул дверь и вошел к Снауту.
Из-под опущенных заслонок в окно сочился голубой день, наполняя комнату
бледным неестественным светом. Тут было очень много всякой всячины -
несколько столов с компьютерами, составленные горкой стулья, лежащие под
ними разноцветные дискеты, ящики с продуктами, беспорядочно разбросанные у
стены раскрытые книги и еще какие-то предметы, грудами сваленные по всем
углам. Снаут сидел в кресле у окна, закинув ногу на ногу и подпирая голову
ладонью. На механическом шагающем столике перед ним стоял полупустой бокал
с прозрачной жидкостью. Снаут был одет в сетчатую майку и светлые
полотняные брюки с множеством карманов, и мне вдруг почудилось, что океан
воссоздал момент нашей первой встречи, когда я, совершив
стовосьмидесятикилометровый бросок с борта "Прометея", открыл дверь
радиостанции, на которой был прикреплен прямоугольный кусок пластыря со
сделанной карандашом надписью: "Человек". Боже, как давно это было!..
Безусловно, Снаут тоже почувствовал что-то подобное, потому что, увидев
меня, он махнул рукой и произнес с нетрезвой усмешкой:
- Это опять ты, Кельвин... Опять ко мне... как тогда...
Я опустился на ближайший свободный стул, отодвинул ногой дискеты и в
упор взглянул на него:
- Что ты будешь делать дальше, Снаут? Продолжать пить?
Он неуверенно поднял руку и медленно поводил пальцем перед своим лицом:
- Где это ты видел пьющих хорьков, Кельвин? Хорьки не пьют - они просто
забиваются в свои норки и никого не трогают. И живут своими
воспоминаниями. Ты понимаешь меня, Кельвин?
Я промолчал. Он оказался пьянее, чем я предполагал, и бесполезно было
говорить с человеком, находящимся в таком состоянии.
Снаут потянулся к бокалу, поднес его к подрагивающим губам и сделал
такой длинный глоток, что меня невольно передернуло.
- Кельвин!.. - отдышавшись, но все еще мучительно кривясь, с надрывом
проговорил он. - Господи, что ты знаешь, Кельвин? Крис... Ты ничего не
знаешь. Ничего! - он уставился в одну точку н начал медленно раскачиваться
в кресле. - А ведь это ужасно, Крис... После того, как ты мне сказал... У
меня ведь тоже появилась надежда... - Снаут отставил бокал и закрыл лицо
руками. - Это ужасно, Крис... Любить - и ненавидеть... Желать возвращения
- и с ужасом ожидать его... Крис, ты просто не представляешь... Это позор
моей жизни... но это и все, что было в моей жизни... Я сам придумал...
ее... Ты молод и ни в чем не виноват... перед своей... по крайней мере,
виноват не так, как я...
Ты самый невинный из всех нас, Крис... Ты не ведал, что творил... А я
ведал! Но если бы я знал... Если бы я знал! Да, для меня это было
мучением, но я бы хотел вернуть ее... этот лоскут грязного белья...
вернуть! Потому что это мой лоскут, Крис! Мой... Зачем ты дал мне
надежду?
Его прорвало. Я знал, что, придя в себя, он будет раскаиваться в своем
нетрезвом откровении. И Боже мой, я так и не имел никакого понятия, что же
за "гость", вернее, "гостья", была у него... И с чего я взял, что его
история менее трагична, чем моя?
- Кельвин! - прохрипел Снаут, вновь судорожно хватаясь за бокал. - Я не
хочу жить! Понимаешь? Не хочу! - он глотнул, поперхнулся и закашлялся.
- Да, возможно, я самый невинный из вас, - сказал я. - Поэтому готов
продолжать роль подопытного кролика. Это в моих интересах.
Снаут долго молчал. Потом поднял на меня глаза и проговорил слегка
заплетающимся языком:
- Ты психолог, Кельвин... Как ты думаешь, может быть мы просто сошли
здесь с ума? Не было никаких "гостей", а были видения, у каждого свои - и
только. Это был бред, Кельвин...
- Это было, - я вздохнул. - И именно вы с Сарториусом отняли ее у меня.
Не спросив моего согласия.
Бокал выпал из пальцев Снаута и покатился по полу. Кибернетик откинулся
в кресле и воззрился на меня:
- Так ты пришел меня судить, Кельвин? Помнится, я тебе говорил, что эта
ситуация вне нашей морали. Нашей! - он подчеркнул это слово. - Контакт и
наша мораль не обяэательно должны стыковаться. Как видишь, они и не
состыковались. Если ты хотел сделать мне больно, то добился этого.
Разговор можно считать оконченным.
- Снаут, она должна вернуться, - с усилием выговорил я.
- Говори это не мне, - пробормотал Снаут. - Говори ему...
- Уже пытался! Старые трюки не проходят, нужно что-то еще.
Снаут медленно покивал:
- А вот насчет чего-то еще обращайся к доктору Сарториусу. Уж кто-кто,
а он - последний рыцарь Контакта. Несгибаемый и непробиваемый.
- Вряд ли он теперь захочет оказать мне помощь.
- Почему? А, понимаю! - Снаут подался ко мне. - Ты и его обвинил. Да,
Крис?
- Нет. Просто спросил о том, о чем не стоило бы спрашивать.
Снаут вновь покивал:
- Ты психолог, Кельвин. Экспериментируешь... Ну-ну... - Он помолчал и
вдруг сказал: - Когда все это... началось, я запер роботов - мало ли
что... В чьих руках они бы могли оказаться... И знаешь, я не намерен их
выпускать, потому что сомневаюсь, в своем ли мы уме. Мы просто свихнулись
здесь, Кельвин. И ты тоже свихнулся, хоть ты и психолог.
Мы все сошли с ума.
Он начал повторяться. Его глаза совсем помутнели.
- Если это и безумие, Снаут, то я хочу оставаться безумным, - сказал я,
встал и вышел из кабины.
...Погруженный в невеселые мысли, бродил я по коридорам Станции,
поднимаясь и спускаясь по лестницам. И вдруг обнаружил, что стою перед
белой дверью холодильной камеры. Я не мог бы сказать, почему ноги привели
меня именно сюда. Без всякой определенной цели я, как и тогда, открыл эту
тяжелую, толщиной в две ладони дверь, обитую по краям резиной, и заглянул
внутрь. Все там было по-прежнему: из переплетения заснеженнмх труб свисали
толстые сосульки; на полках вдоль стен и на полу громоздились покрытые
снегом ящики, банки и упакованные в прозрачный пластик глыбы какого-то
жира. Я вошел в камеру и отодвинул занавеску. На возвышении, покрытое
серой тканью, лежало тело Гибаряна, моего бывшего научного руководителя.
Я оцепенело уставился на эту ткань, из-под которой высовывалась голая
ступня, знакомая ступня, с тонкой, как у младенца, кожей. Черная Афродита
все еце находилась здесь, она не исчезла, как другие "гости"! Почему? Тоже
была... мертва?
Я стоял в зтой обители инея и льда, но мне не было холодно; напротив, я
почувствовал, что по вискам моим стекает пот. Мне очень не хотелось
заглядывать под ткань, но я знал, что не уйду отсюда, не убедившись в
правильности своего предположения. Я еще не осмыслил, в чем тут дело, но
мне казалось чрезвычайно важным выяснить, каково состояние той, что по
воле океана явилась к Гибаряну и не покинула его даже мертвого.
Внутренне собравшись, я шагнул вперед, поднял край шуршащей льдистой
ткани - и меня буквально пригвоздил к месту направленный мне в лицо взгляд
блестящих выпуклых глаз с влажными огромными белками, составляющими
разительный контраст с темной кожей. Негритянка приподняла курчавую голову
с большим приплюснутым носом и вывернутыми толстыми губами, подперла щеку
мощной черной рукой и продолжала без всякого интереса смотреть на меня.
Тело Гибаряна лежало, кажется, вплотную к ней, но я даже как-то не заметил
его, вернее, не обращал на него внимания - взгляд мой был прикован к
широкому круглому лицу "гостьи". Ее глаза были безучастными, но смотрели
вполне осмысленно - с ней, несомненно, все было в полном порядке...
Наверное, нужно было что-то сказать ей... спросить... но я не мог
решиться нарушить тишину. Мы продолжали смотреть друг другу в глаза, и у
меня от пота взмокла спина - а потом она протяжно и громко вздохнула, так
что волосы мои зашевелились от этого вздоха, и опустила голову, покрытую
иссиня-черными мелкими завитками, на сгиб локтя. Закрыла глаза - и ее
огромное тело замерло.
Я выпустил покрывало иэ рук и попятился к двери, так и не посмотрев на
Гибаряна. Мне почему-то хотелось оказаться сейчас как можно дальше отсюда,
от этой холодильной камеры, от Станции, от Соляриса, забыть обо всем, как
предлагал Снаут, и заняться каким-нибудь другим делом... А еще мне вдруг
захотелось допить тот бокал, который, может быть, пока не успел допить
Снаут.
Выйдя в коридор я, как робот, зашагал прочь от холодильной камеры, и
воздух казался мне густым и горячим. Через какое-то время я набрел на
маленький холл с надувными креслами и зелеными растениями, вьющимися по
стенам и даже, кажется, по потолку. Я сел в кресло, вытянул ноги и закрыл
глаза, всей спиной чувствуя свою мокрую рубашку.
Постепенно способность соображать вновь вернулась ко мне, и я, не в
силах изгнать из памяти только что увиденное, вновь задал себе вопрос:
почему эта черная Афродита не исчезла, как исчезли остальные?
Значит ли это, что сверзразумному гиганту тоже присущи забывчивость и
рассеянность? Или дело в том, что один из объектов воздействия - Гибарян -
мертв и присутствие "гостя" его уже никак не может беспокоить?
А если "гость" не беспокоит - не стоит, так сказать, и возиться с его
уничтожением, возвращением в родную стихию...
"Гость", который не беспокоит свою невольную жертву, продолжает
существовать...
Я резко встал и уставился в стену, пронзенный внезапной отчетливой
мыслью. От этой мысли похолодело в груди, однако я не собирался
заталкивать ее в глубины сознания. Да, надежда была слишком слабой, но
ведь была же! Была!
Впрочем, очень часто надежды бывают обманчивы - это я успел узнать за
свою жизнь.
Расхаживая от кресла к креслу, я думал о том, что если решусь
осуществить свой замысел, то ни в коем случае не буду ставить о нем в
известность ни Снаута, ни Сарториуса. Если, конечно, решусь...
Если...
Но в глубине души я уже знал, что не смогу отказаться от этой тени
надежды.
4.
Почти сутки я собирался с духом, раздумывал, но все никак не мог дать
себе окончательный ответ: да или нет? Я не покидал свою кабину, пытался
что-то читать, просматривал какие-то дискеты, просто сидел у окна,
механически жуя консервы и запивая их крепким кофе. Ни кибернетик, ни
физик на связь со мной не выходили, и я тоже не собирался их беспокоить
своими звонками или визитами. На исходе красного дня я сказал себе:
"Сейчас или никогда" - и отправился на ракетодром.
Я отчетливо помнил, что вывел ракету, в которой находилась та...
первая Хари, на стационарную орбиту вокруг Соляриса высотой около
тысячи километров, и теперь, включив аппаратуру, первым делом ввел в
компьютер необходимые параметры и поставил задачу определить
местонахождение ракеты на данный момент.
Стартовая площадка была пуста. Контейнер, доставивший меня на Станцию с
борта ушедшего к Альфе Водолея "Прометея", по-прежнему возвышался у
дальней стены, там, куда я откатил его, готовя к запуску ракету...
вернее, имитируя подготовку к запуску. Тогдашний мой ужас от
увиденного, заставивший меня все-таки произвести запуск, теперь мог
обратиться в свершившуюся надежду...
Компьютер быстро выдал результат расчетов - и все задрожало у меня
внутри. Ракета по-прежнему была на орбите, ничего с ней не случилось...
Она находилась в зоне радиовидимости и я мог прямо сейчас нащупать ее
локатором и попытаться связаться по радио с той, которая, возможно, до сих
пор...
Меня все еще продолжало трясти, когда я увидел светлую точку, медленно
перемещающуюся по экрану. Включив связь, я пригнулся к микрофону и сиплым
голосом произнес:
- Борт, это Станция Солярис, это Станция Солярис... - я сглотнул и
продолжал: - Борт, отвечайте Станции... Отвечайте Станции...
Ответом мне была тишина, которую нарушал только еле слышный непрерывный
шорох. Я провел языком по пересохшим губам и повторил:
- Борт, отвечайте Станции Солярис.
Только едва уловимый шорох - и больше ничего...
Надежда стремительно таяла, надежда испарялась, надежда сгорала,
превращаясь в мертвый пепел разочарования - печальное содержимое
погребальных урн, - но я был намерен идти до конца. Даже если путь
заканчивается тупиком, ты должен наверняка знать, что там именно тупик...
и искать другие пути!
Включив питание пульта дистанционного управления, я, сверяясь с
подсказками, появившимися на дисплее, согнулся над клавиатурой, приступив
к работе по снятию ракеты с орбиты и ее возвращению сюда, на стартовую
площадку. Я старался не думать о том, чем все это может закончиться.
Поглощенный манипуляциями с клавишами, я не замечал ничего окружающего,
и только выполнив последнюю операцию и откинувшись на спинку кресла, вдруг
почувствовал на затылке чей-то взгляд. Это не очень приятное ощущение было
таким отчетливым, что я, с силой оттолкнувшись подошвами от пола, резко
развернулся вместе с креслом.
И увидел Снаута.
Снаут стоял на верхней ступени эскалатора, соединяющего ракетодром с
нижними помещениями Станции. Он был все в той же сетчатой майке и
заляпанных пятнами полотняных брюках и, кажется, трезв. Не сводя с меня
хмурого взгляда, он сказал бесцветным голосом:
- Я догадался, что ты обязательно попробуешь и это. Продолжаешь свои
эксперименты, Кельвин?
Я молча развернул кресло в обратную сторону. Мне не хотелось с ним
разговаривать - этот разговор был не нужен. По крайней мере, сейчас не
нужен.
Устроившись поудобнее, я положил руки на подлокотники кресла и закрыл
глаза. И ощутил себя измотанным до предела. В запасе у меня оставалось
около двух часов и нужно было постараться хоть немного подремать. Никаких
неприятных ощущений в затылке больше не возникало, и мне было все равно,
продолжает ли Снаут оставаться на том же месте или он вернулся в недра
Станции. Меня это совершенно не волновало.
Меня волновало другое...
Не знаю, о чем я думал, и думал ли о чем-нибудь вообще. Я то и дело
погружался в какой-то беспокойный полусон, наполненный расплывчатыми
незнакомыми образами, потом, вздрагивая, на несколько секунд выныривал на
поверхность, к яви, - и вновь проваливался в серый туман. Возникший вдруг
словно ниоткуда Снаут, уже успевший переодеться в свой черный свитер,
склонился надо мной и, неприятно улыбаясь, произнес:
- А ведь ты проспал, Кельвин. Я немного подкорректировал траекторию
спуска, и она уже упала... в океан.
- Что?! - я дернулся в кресле и в очередной раз очнулся. Никакого
Снаута, конечно, рядом не было. Мне было жарко, а пульс частил так, словно
я не сидел в операторском кресле, а со всех ног куда-то бежал.
Я бросил взгляд на часы: до расчетного времени посадки оставалось
пятьдесят шесть минут. Ракета уже вошла в атмосферу над другим полушарием
Соляриса и начала постепенно догонять Станцию. Не знаю почему, я
чувствовал страшный голод - вероятно, от постоянно подавляемого волнения и
смутных опасений, грызущих меня изнутри подобно каким-нибудь термитам.
Времени у меня было еще предостаточно и, поколебавшись немного, я решил
спуститься вниз и перекусить.
Сидя за столом на кухне, расположенной в конце нашего коридора, я уже
доедал седьмой или восьмой бутерброд, запивая его холодным чаем, когда
дверь открылась и на пороге возник Снаут. Увидев меня, он поднял брови и,
помедлив, протиснулся между холодильником и разделочным столом и оказался
за моей спиной. Я слышал, как он гремит чайником, но не оборачивался.
- Решил подкрепиться перед встречей? - спросил он, звякая ложкой в
стакане. - Ну-ну...
Его тон мне не нравился, но я продолжал молча жевать.
- Кельвин, не делай этого, - тихо сказал он. - Даже если там
действительно окажется... лучше тебе не будет. Поверь старому Хорьку.
Я со стуком поставил стакан, поднялся и повернулся к нему. Он перестал
размешивать сахар и глядел на меня с сожалением, как на неразумное дитя.
- Доктор Снаут, я не нуждаюсь в советах, - ровным голосом произнес я.
- Считайте мои действия научным экспериментом. Я включил его в свой
рабочий план.
- Это эксперимент на себе, - заметил Снаут, качая головой. - Как
допотопные врачи.
Я не собирался вступать с ним в дискуссию. Я молча сполоснул свой
стакан и вышел из кухни.
Все оставшееся до посадки ракеты время я не мог усидеть на месте. Я
кругами ходил вокруг стартовой площадки, не слыша ничего, кроме бешеного
стука крови в висках. За две минуты до момента "ноль-ноль" я опустил
защитный полутемный экран и, упираясь локтями в пульт, обхватил ладонями
горящие щеки.
Заслонки в куполе с резким щелчком открылись, и сквозь серебристую
воронку выбрасывателя ринулся вниз огненный столб, сопровождаемый громким
гулом. Экран мгновенно стал непроницаемым для света. Пол у меня под ногами
ощутимо дрогнул, так что я чуть не упал грудью на пульт, потом мелко
завибрировал - реже, реже - и наконец успокоился.
Гул и скрежет металла о металл стихли, сменившись размеренным негромким
гудением компрессоров, отсасывающих дым и остатки ядовитых газов. Экран
вновь прояснился, и я увидел вертикально стоящий посреди освещенной
прожекторами стартовой площадки серый корпус ракеты, покрытый налетом гари.
Прошло еще несколько минут - я уже не торопил время! - и экран
автоматически поднялся, открывая мне доступ на стартовую площадку.
Захватив приготовленный универсальный ключ, я на негнущихся ногах
подошел к ракете. Руки у меня слегка дрожали, и я не сразу сумел насадить
трансформирующийся цилиндр ключа на первый из болтов обшивки люка. Тонко
взвыл мотор - и болт нехотя полез из своего гнезда.
Когда последний, пятый болт упал мне под ноги, я принялся за задвижки.
Пришлось довольно долго повозиться, прежде чем они сдвинулись со своих
мест. Теперь ничто не мешало мне открыть крышку люка, но я медлил. Мое
тело словно онемело, я не мог поднять руки, а ноги мои просто приросли к
закопченному металлу. Компрессоры уже смолкли и на ракетодроме было очень
тихо.
Не знаю, сколько бы я простоял так, без движения, но вдруг раздался
легкий скрежет - и крышка люка начала открываться, словно на нее нажимали
изнутри...
Хотя онемение тела не прошло, мне все же каким-то образом удалось
попятиться от ракеты. Под ногой загремел, откатываясь в сторону, болт,
чуть не заставив меня подпрыгнуть. Впрочем, вряд ли бы мне удалось это
сделать - страх вновь полностью парализовал меня. Страх перед тем, ЧТО
должно было сейчас появиться в проеме люка.
Крышка люка открылась еще шире и я наконец увидел, почему она движется.
Ее толкала обыкновенная человеческая рука.
- Крис, мы куда-то летим?
Хари в синем, мешковато сидящем на ней комбинезоне выскользнула из люка
и подошла ко мне.
- Я там, кажется, заснула, - смущенно сказала она. - Что с тобой, Крис?
Из меня словно выпустили воздух. Пошатнувшись, я медленно осел на еще
теплое покрытие ракетодрома, прямо на угловатый универсальный ключ.
Фигура Хари стала нечеткой, и все вокруг расплылось, словно я смотрел в
расфокусированный бинокль.
- Хари... - выдавил я. - Хари...
- Тебе плохо, Крис? - ее ладонь легла мне на лоб. - Ты весь горишь!
- Мне хорошо, Хари...
...Я почти не запомнил, как мы добрались до моей кабины. Кажется, я
шел, обняв Хари за плечи, и она что-то спрашивала у меня, и я что-то
отвечал... В душе моей крепла уверенность в том, что теперь у нас с ней
все будет хорошо... не так, как в прошлый раз. И, разумеется, я не думал
посвящать Хари в историю ее появления на Станции и вообще ни во что, и
намеревался просить о том же и Снаута, и Сарториуса.
Впрочем, вряд ли бы им пришло в голову что-то ей рассказывать. Я
собирался познакомить ее с кибернетиком и физиком, не спрашивая их
согласия. Да, она была созданием океана - но человеком; человеком не в
меньшей мере, чем я и они. Океан был истинным Творцом, и мне, пожалуй,
следовало возносить благодарственные молитвы именно ему, а не Господу,
какой бы кощунственной не казалась такая мысль...
В комнате я помог Хари расстегнуть застежки комбинезона. Когда она
предстала передо мной обнаженной - с небольшими холмиками грудей и
трогательным темным пушком в низу живота - у меня пересохло в горле.
Ее тело было знакомо мне до мельчайших подробностей, родное тело...
- Можешь принять душ, - сказал я, отодвигая шкаф, эа которым находился
вход в ванную комнату.
Смущенно опустив глаза под моим взглядом и слегка покраснев, Хари
покорно направилась туда, а я открыл шкаф и достал одно из двух одинаковых
белых платьев с красными пуговицами, шов которого был аккуратно распорот
ножницами. Потом подошел к столу и сел спиной к ванной комнате, так, чтобы
меня можно было видеть оттуда. До рассвета было еще далеко, и темнота за
окном скрывала Творца, способного создавать почти идеальные копии...
Возвращение Хари могло свидетельствовать о том, что источник
стабилизирующего поля находится именно в теле "гостя", и таким образом,
"гость" независим от океана и может существовать на любом расстоянии от
Соляриса. Даже на Земле... К сожалению, это было вовсе не очевидно -
возможно, источник все-таки располагался где-то в глубинах океана; просто
орбита удаленностью в тысячу километров от поверхности планеты входила в
сферу его досягаемости. Для проверки нужно было бы, как минимум,
вывести... объект за пределы данной звездной системы. Я знал, что никогда
не решусь на подобную проверку.
Был и второй вопрос, на который я хотел бы получить ответ: на какой
срок рассчитано существование "гостя"? И есть ли вообще такой срок...
Мне стало неприятно от мысли, что я рассматриваю Хари как объект
возможных исследований - и тут же мне в голову пришла другая мысль.
Черная Афродита Гибаряна. Наверное, ее можно было бы отправить за
границы звездной системы. И посмотреть, что из этого получится. А в случае
успеха - даже переправить на Землю...
Меня покоробило от собственных размышлений, отдающих цинизмом; пожалуй,
я всегда был о себе лучшего мнения.
- Крис, о чем задумался?
Я слегка вздрогнул и обернулся. Хари, обмотавшись полотенцем, стояла на
пороге ванной комнаты. Ее мокрые волосы были взъерошены - видно было, что
она вытирала их, но не расчесывала. Я встал из-за стола, подошел к ней и
обнял за плечи. Она замерла под моими руками.
- Что-то серьезное, Крис?
- О чем ты?
- Ну... моя болезнь... То, что у меня с памятью.
Я должен был постоянно помнить, что эта Хари ничего не знает... в
отличие от второй.
- Нет, все уже позади, - сказал я. - Теперь ты в полном порядке.
Память постепенно восстановится.
Хари подняла ко мне лицо. В ее серых глазах отразился свет ламп.
- Почему мы здесь, Крис?
Я пригладил ее волосы.
- Это моя работа. А ты здесь для того, чтобы я не скучал без тебя.
Теперь ты будешь моей неизменной сопровождающей. Или даже ассистенткой.
Хочешь быть моей ассистенткой?
- Угу, - кивнула она. - А что нужно делать?
- В данный момент - ложиться спать, - я поцеловал ее в кончик носа. -
Сейчас я приготовлю постель. А потом тоже ополоснусь.
Я выпустил ее из объятий и начал раскладывать откидную кровать. Хари
наблюдала за мной, прислонившись спиной к шкафу.
- Ложись, - сказал я, раздеваясь. - Я сейчас.
Она послушно подошла и села на кровать. И задумчиво проговорила, глядя
в пол:
- Что-то случилось со мной в ракете... Не помню... Мне было очень
плохо...
Я замер. Потом бросил рубашку на стул и привлек ее к себе.
- Все прошло, Хари. Все прошло.
Наши губы встретились. Она обхватила меня руками за шею и, откидываясь
на спину, повлекла за собой...
5.
Сердце сжалось от всепоглощающей безбрежной тоски, я рванулся и
отчаянно закричал, стараясь освободиться от невидимых прочных пут, - и
проснулся от собственного крика. Тут же на лоб мне легла прохладная ладонь.
- Приснилось что-то нехорошее?
Хари, привстав, с беспокойством смотрела на меня. В комнате было
светло, за окном виднелось небо, сплошь затянутое грязно-серой облачной
пеленой; сейчас оно было очень похоже на земное.
Я осторожно снял ее руку со лба, оторвал голову от мокрой подушки, сел
на кровати и вытер простыней шею. Повернулся к Хари и провел кончиками
пальцев по ее округлому гладкому плечу:
- Пустяки. Затекшая рука может стать причиной кошмара. Наши сновидения
- та же физиология, не более.
В течение десяти последних лет я просыпался в одиночестве. Океан
избавил меня от этого одиночества. Теперь мы были вдвоем, поистине
неразлучные и неразрывные... Можно было даже считать это неким подобием
симбиоза.
- Мне всегда нравится, как ты рассуждаешь, - Хари вновь легла и
закинула руки за голову. - Ты очень уверенно рассуждаешь. Этакий знаток
всех истин на свете.
По спине у меня побежали мурашки. Мне были знакомы эта интонация и этот
чуть ироничный взгляд.
- Без уверенности жить на свете трудновато, - сказал я, подавив смутный
душевный трепет. Потом встал и, поцеловав Хари, направился в ванную.
Стоя под прохладным душем, я с силой тер кожу, словно старался смыть с
себя нечто липкое, не желающее отделяться от моего тела. Я с беспокойством
понял, что настроение у меня вовсе не такое уж и приподнятое. Возможно,
виной тому был бесформенный ночной кошмар.
Чтобы искоренить ростки неприятного тяжелого чувства, я начал думать о
том, чем же, собственно, буду заниматься, какое направление исследований
разрабатывать. И тут мне в голову пришла одна неплохая, по-моему, мысль.
Я продолжал обдумывать ее, бреясь перед зеркалом, в котором, кром
...Закладка в соц.сетях
