Жанр: История
Войны
...овека, считавшего себя обиженным, самую жестокую ненависть, и на все
остальное
время он являлся ее врагом, так как, мучаясь сильнейшим корыстолюбием, он уже не
имел возможности ни совершать правонарушения, ни производить насилия.
К этому времени Аталарих, истощенный болезнью, умер{679}, прожив с титулом
короля
восемь лет. Тогда Амалазунта (ей суждено было испытать такую гибель), не приняв
совершенно во внимание ни характера Теодата, ни того, что она недавно сделала
против
него, сочла, что для нее не произойдет от него ничего неприятного, если она
сделает
этому человеку большое добро. Она послала за ним, и когда он явился, дружески
приняв и
успокаивая его, она стала говорить, что давно хорошо знает, какой плохой славой
пользуется ее сын, что скоро он должен умереть (она слыхала, что все врачи
одинаково
это утверждают, да и сама она замечает, как тает тело Аталариха). Так как она
видела, что
по отношению к самому Теодату, к которому в конце концов свелся род Теодориха,
мнение у готов и италийцев не очень высокое, она поставила себе целью очистить
его от
такого плохого мнения, чтобы ничто не могло помешать ему, в случае если он будет
приглашен на престол. Вместе с тем она обошла и закон: если бы пришлось
жалующимся
на него за то, что он их обидел, обратиться сюда, то они не имели бы кому
сообщить о
случившемся с ними, а своего владыку они имели бы настроенным против себя.
Благодаря
этому его, очищенного ею от таких обвинений, она призывает на престол. Но самыми
страшными клятвами он должен обязаться, что к нему, Теодату, переходит только
титул
[31] короля, а что сама Амалазунта, как и прежде, будет обладать все той же
фактической
властью. Когда Теодат это услыхал, он поклялся во всем, что было угодно
Амалазунте, но
согласился он на это со злым умыслом, помня, что раньше она сделала против него.
Таким образом, Амалазунта, обманутая и собственными намерениями и клятвенными
обещаниями Теодата, провозгласила его королем. И отправив в Византию послов из
числа
важных готов, она сообщила об этом Юстиниану.
Теодат, получив главную власть, стал действовать совершенно обратно тому, на что
надеялась Амалазунта и что он сам обещал. Он приблизил к себе тех родственников
из
готов, которые были ею убиты, а их среди готов было много, и они пользовались
большим
почетом; из числа же приближенных к Амалазунте он внезапно некоторых убил, а ее
саму
заключил под стражу еще прежде, чем послы успели прийти в Византию{680}. В
Этрурии
(Тоскане) есть озеро, под названием Вульсина, в середине которого находится
остров, сам
по себе очень маленький, но имеющий сильное укрепление. Заключив здесь
Амалазунту,
Теодат стерег ее. Боясь, как бы за такой поступок император не рассердился на
него (как
это и было на самом деле), он отправил из римских сенаторов Либерия и Опилиона с
некоторыми другими с поручением всеми силами умилостивить гнев императора
утверждая, что с его стороны ничего не сделано неприятного для Амалазунты, хотя
она
прежде совершала против него ужасные и нетерпимые поступки. Это он и сам написал
императору и заставил написать хоть и против воли также и Амалазунту. Вот что
происходило тогда там. Петр же в качестве посла был уже в пути; ему были даны
императором предварительные инструкции встретиться тайно от всех других с
Теодатом
и, дав ему клятвенные уверения, что ничего из того, о чем они ведут переговоры,
не
станет кому бы то ни было известным, спокойно заключить с ним договор
относительно
Этрурии (Тосканы); а затем, тайно встретившись с Амалазунтой, он должен был со
всей
ловкостью [32] договориться с ней обо всей Италии, как будет полезно для них
обоих.
Официально же он шел послом для переговоров о Лилибее и обо всем остальном, о
чем я
только что упомянул (гл. 3, § 15). Император еще ничего не знал ни о смерти
Аталариха,
ни о том, что королевскую власть получил Теодат, ни о том, что случилось с
Амалазунтой. На пути Петр, прежде всего встретившись с послами Амалазунты, узнал
об
избрании Теодата. Немного позднее, находясь в городе Авлоне, лежащем у
Ионического
залива, он встретился с посольством Либерия и Опилиона и узнал от них обо всем
случившемся. Послав обо всем этом доклад императору, он остался ожидать
приказаний в
этом городе.
Когда император Юстиниан услыхал обо всем этом, он, имея в виду привести в
смущение
готов и Теодата, отправил письмо Амалазунте, заявляя, что он сильнейшим образом
озабочен тем, чтобы оказать ей покровительство, и поручил Петру этого отнюдь не
скрывать, но совершенно открыто поставить это на вид самому Теодату и всем
готам.
Когда послы из Италии прибыли в Византию, то все остальные рассказали
императору,
все как было, и больше всего Либерии. Это был человек исключительных
нравственных
достоинств, умевший говорить только правду. Один только Опилион неизменно
утверждал, что со стороны Теодата по отношению к Амалазунте не было совершено
никакого насилия. Когда Петр прибыл в Италию, то Амалазунты уже не было в живых.
Дело в том, что родственники тех готов, которые были ею убить, явившись к
Теодату,
настаивали, что ни он, ни они не могут жить и чувствовать себя в безопасности,
если
Амалазунта возможно скорее не будет устранена. Он согласился с ними, и они,
явившись
на остров, тотчас же убили Амалазунту. Ее смерть вызвала огромную печаль среди
всех
италийцев и остальных готов: эта женщина, как я сказал несколько раньше, в
высокой
степени выдавалась всякого рода достоинствами. В силу этого Петр перед лицом
Теодата
и других готов заявил, что, так как они совершили столь ужасное преступление, то
и [33] с
ними самими император будет вести беспощадную войну. Теодат, по обычной своей
низости оказывая убийцам Амалазунты почести и уважение, хотел убедить Петра и
императора, что это кровавое дело совершено готами менее всего по его желанию и
с его
согласия, наоборот, против его воли и при всяком его противодействии.
5. В это время огромной славой пользовался Велизарий ввиду недавней своей победы
над
Гелимером и вандалами. Узнав о том, что постигло Амалазунту, император тотчас
решил
начать войну; это был девятый год его царствования. И Мунду, главнокомандующему
в
Иллирии, он приказал двинуться в Далмацию, бывшую под властью готов, и
попытаться
захватить Салону. Мунд был родом варвар, но исключительно предан интересам
императора и очень сведущ в военном деле. Велизария же император послал с
флотом,
дав ему из кадровых солдат и союзников четыре тысячи и из исавров приблизительно
три
тысячи. Начальниками были прославленные Константин и Бесс из Фракии и
происходивший из царского дома иберов Пераний из Иберии, пограничной с
мидийцами;
он уже давно пришел к римлянам в качестве перебежчика вследствие ненависти к
персам.
Кадровыми всадниками командовали Валентин, Магн и Иннокентий, пехотой -
Геродиан, Павел, Деметрий и Урсицин; начальником исавров был Енн. В качестве
союзников следовало двести гуннов и триста мавров. Над всеми главнокомандующим
был
Велизарий, который имел с собой много прославленных преторианцев, копье-и
щитоносцев. Отправился с ним и сын его жены Антонины от первого брака, Фотий; он
был еще молод и первый пух бороды украшал его лицо, но он отличался
замечательным
разумом и обладал физической силой большей, чем соответствовало возрасту.
Император
дал Велизарию инструкцию делать вид, что он направляется в Карфаген; когда же он
прибудет в Сицилию, то высадится там под предлогом какой-то необходимости и
попытается захватить остров; если возможно будет подчинить его себе без труда,
то
завладеть им и уже не [34] выпускать из своих рук; если же встретятся какие-либо
затруднения, то плыть спешно в Ливию, не дав никому заметить подобного плана.
Также и к королям франков он написал следующее:
"Захватив нам принадлежавшую Италию силой, готы не только не имели ни
малейшего намерения возвратить ее нам, но еще прибавили нестерпимые и
огромные обиды. Поэтому мы были принуждены двинуться на них походом,
и было бы правильно, если бы вы помогли нам в этой войне, которую делает
общей для нас православная вера, отвергающая арианские заблуждения, и
наша общая к готам вражда".
Вот что написал император и, послав им богатые денежные подарки, он соглашался
дать
им еще больше тогда, когда они приступят к выполнению этого дела. Они с большой
готовностью обещали ему свое содействие. Между тем Мунд с бывшим при нем войском
прибыл в Далмацию и, вступив в сражение с готами, которые там выступили против
него,
победил их в открытом бою и завладел Салоной. А Велизарий, переплыв в Сицилию,
захватил Катану; двинувшись оттуда, он без всякого труда овладел Сиракузами и
другими
городами, добровольно сдавшимися ему. Исключение составили только готы, которые
охраняли Панорм; они, полагаясь на его стены (это место было сильно укреплено),
совершенно не желали сдаваться Велизарию и требовали, чтобы он немедленно увел
отсюда войско. Поняв, что с суши взять это укрепление невозможно, Велизарий
велел
флоту войти в гавань, доходившую до самых стен. Гавань эта находилась вне
укреплений
и была совершенно безлюдна. Когда корабли стали здесь на якорь, оказалось, что
их
мачты выше зубцов укреплений. И вот тотчас, наполнив шлюпки всех судов стрелами,
он
подвесил их на край мачт. Непреодолимый страх охватил готов, когда их стали
поражать
сверху, и они тотчас добровольно сдали Велизарию Панорм. С этого времени
император
имел уже под своею властью всю Сицилию и мог наложить на нее подать. Трудно
передать, насколько удачно провел Велизарий [35] все это предприятие. Получив
звание
консула за победу над вандалами, он был еще облечен этим званием, когда он
покосил
всю Сицилию и в последний день своего консульства он совершил свой въезд в
Сиракузы,
горячо приветствуемый войском и сицилийцами и разбрасывая всем золотые монеты.
Это
сделано было им не с заранее обдуманным намерением, но для него случайно совпали
эти
счастливые обстоятельства, что в тот самый день, когда он вновь приобрел для
римлян
весь этот остров, он вступил в Сиракузы, и не в сенате, как обычно в Византии, а
здесь, в
Сицилии, он сложил свою консульскую власть и остался консуляром. Вот какой успех
выпал на долю Велизария.
6. Когда Петр узнал об этом, он стал оказывать еще большее давление на Теодата и
не
переставал пугать его. Теодат, охваченный страхом и как бы лишившись дара речи,
все
равно как если бы он сам был уже вместе с Гелимером взят в плен, тайно от всех
остальных вступил с Петром в переговоры, и между ними был заключен договор, в
силу
которого Теодат уступает императору Юстиниану всю Сицилию и каждый год будет
посылать ему золотой венец в триста фунтов весом и по первому его требованию три
тысячи лучших готских воинов. Сам же Теодат не будет иметь права убивать кого бы
то
ни было из духовенства или сенаторов или конфисковывать в казну их имущество без
согласия императора. Если кого-либо из своих подданных Теодат пожелает возвести
в
звание патриция или дать ему другой какой-либо сенатский ранг, то это он будет
делать
не лично, но будет просить императора давать его. При приветствиях в театрах или
на
гипподромах, или в других каких-либо местах, как это обычно делается римским
народом,
на первом месте должно возглашаться имя императора, а затем Теодата. Статуи из
меди
или из другого материала никогда не должны ставиться одному Теодату, но всегда
обоим
и ставиться таким образом: направо статуя - императора, а по другую сторону,
т.е.
налево, Теодата [36]. Подписав на этих условиях договор, Теодат отправляет к
императору
посла.
Немного спустя беспокойство охватило душу этого человека; он впал в безграничный
страх, мысли его мешались в ужасе от одного упоминания войны; ему казалось, что
предстоит немедленная война, если только император в чем-либо не согласится с
тем, о
чем они договорились с Петром. Вновь вызвав к себе Петра, который был уже в
Албании,
как человек, желающий тайно посоветоваться, он стал допытываться у него, как он
думает, будет ли император доволен их договором? Когда Петр сказал, что он
предполагает, что да, он спросил: "А если ему это не понравится, что тогда
будет?" Тогда
Петр сказал: "Тогда тебе, светлейший, придется вести войну". "А разве это,
милейший
посол, справедливо?" - сказал Теодат. Тогда Петр, прервавши его, ответил: "А
разве,
дорогой мой, несправедливо для каждого выполнять со всем старанием стремления
своей
души?" "Что это значит?", -спросил Теодат. "А то, - ответил Петр, - что у тебя
главнейшее стремление заниматься философией, а у императора Юстиниана - быть
славным и могущественным. Разница в том, что тебе, человеку, преданному
философии, и
особенно последователю платоновской школы, быть виновником смерти людей, да еще
в
таком числе, вовсе не подобает; ведь ясно, что для тебя - это нечестие, если ты
не
будешь проводить жизнь так, чтобы быть совершенно свободным от всякого убийства;
для
Юстиниана же вовсе не недостойно стараться приобрести страну, издревле
принадлежавшую управляемой им империи". Убежденный такими соображениями,
Теодат согласился отказаться от власти в пользу императора Юстиниана, и в этом
как он
сам, так и его жена принесли клятву. Со своей стороны и Петр дал клятвенное
обязательство, что он сообщит об этом решении только тогда, если увидит, что
император
не принял прежнего договора. И для заключения этого договора он послал с ним
Рустика,
одного из духовенства и человека ему наиболее [37] близкого, римлянина родом; им
обоим он вручил также и письма.
Прибыв в Византию, Петр и Рустик, согласно поручению, данному им Теодатом,
сообщили императору первые условия. Когда император решительно отказался принять
этот договор, они предъявили ему те письма, которые были написаны впоследствии.
Книга вторая (6)
1. После этого римляне уже не решались подвергаться опасности сражения всем
войском,
но, как и прежде, они делали внезапные конные вылазки и по большей части
побеждали
варваров. Выходили также и пехотинцы с той и другой стороны, но не большими
боевыми
фалангами, а небольшими отрядами, сопровождая всадников. Как-то раз Бесс при
первом
натиске ворвался в ряды врагов с копьем в руке и убил трех из славнейших
всадников
готов, а остальных обратил в бегство. В свою очередь Константин, выведя поздно
вечером
гуннов на Нероново поле и увидав, что враги подавляют их своей численностью,
сделал
следующее. С прежних времен здесь находился большой стадион, на котором в
древности
сражались гладиаторы Рима; старинные жители города построили вокруг этого
стадиона
много разных зданий и поэтому, что и естественно, повсюду в этом месте
образовались
узкие проходы. И вот тогда-то Константин, не имея возможности ни одолеть такой
большой толпы готов, ни отступить, не подвергаясь большой опасности, приказав
всем
гуннам сойти с коней, сам пеший вместе с ними стал в одном из здешних узких
проходов.
И отсюда, поражая безопасно для себя стрелами врагов, они убили многих,
поражаемые
ими готы некоторое время выдерживали: они надеялись, что как только в колчанах
гуннов
не окажется больше стрел, они без всякого труда окружат их и, связав, отведут их
в свой
лагерь. Когда же массагеты, бывшие отличными стрелками, посылая свои стрелы в
большую толпу врагов, попадали ими почти каждый раз то в одного, то в другого
неприятеля, то готы, заметив, что у них погибло больше половины, на закате
солнца, не
зная, что им делать, устремились в бегство. Массагеты, преследуя их, так как они
прекрасно умели стрелять из лука даже на полном скаку, все так же искусно
поражали их
во [116] время бегства в спину. Таким образом, в Рим Константин вернулся с
гуннами уже
ночью.
Когда немного дней спустя Пераний вышел на врагов с несколькими римлянами через
Саларийские ворота, готы решительно бежали; но когда около захода солнца они
внезапно сами сделали нападение, то один из римских пехотинцев, придя в большое
замешательство, упал в какую-то глубокую яму, каких прежние жители наделали
здесь
много, думаю, для того, чтобы в них сохранять хлеб. Не смея поднять крик, так
как
недалеко стояли лагерем враги, и не имея возможности никаким образом выйти из
этой
ямы, так как нигде нельзя было подняться наверх, он принужден был там провести
ночь.
На следующий день, когда вновь произошло бегство варваров, в ту же яму упал один
из
готов. Под влиянием необходимости они заключили между собою близкую дружбу и
дали
друг другу слово, что каждый из них должен будет заботиться о спасении другого.
Тогда
они оба подняли сильный крик. Идя на их голоса и заглянув в яму, готы спросили,
кто это
кричит. Тут, как было уговорено между ними обоими, римлянин хранил молчание, а
другой на родном языке вкратце рассказал, как во время происшедшего бегства он
свалился в эту яму, и просил опустить веревку, чтобы ему подняться наверх. Они
тотчас
же сбросили туда концы канатов, думая дать возможность подняться готу, но наверх
был
вытащен римлянин, схватившийся за веревки; он говорил, что если он поднимется
первым, то готы никогда не покинут своего товарища, если же они узнают, что там
остался один только неприятель, то они не обратят на него никакого внимания. С
такими
словами он стал подниматься. Когда готы увидали его, они удивились и находились
в
большом недоумении, но выслушав весь рассказ, они затем вытащили своего
товарища,
который подтвердил бывший у них уговор и данное друг другу обещание. Сам гот со
своими товарищами ушел в лагерь, римлянина же, не сделав ему никакого вреда,
отпустили в город. И после этого всадники часто выходили с обеих сторон, но
небольшими [117] отрядами, вооруженные, как на битву, но эти столкновения у них
всегда оканчивались единоборством, при этом во всех случаях римляне оказывались
победителями. Так шли тогда дела.
Немного времени спустя после битвы на Нероновом поле, когда небольшими конными
отрядами римляне преследовали врагов в различных направлениях, Хорсамант, один
из
славнейших телохранителей Велизария, массагет родом, с другими семьюдесятью
воинами также преследовал их. Когда они продвинулись далеко по равнине,
остальные
римляне повернули назад, но Хорсамант один продолжал преследование. Увидав это,
готы, повернув коней, бросились на него. Он же, ворвавшись в середину их и убив
копьем
одного из лучших воинов, кинулся на других; тогда они, повернув тыл, вновь
бросились
бежать. Стыдясь тех, которые были в лагере (а они могли думать, что оттуда
смотрят на
них), они вновь решились обратиться против него. Но испытав то же, что и раньше,
потеряв одного из лучших своих воинов, они все также обратились в бегство и
остановились не раньше, чем Хорсамант, загнав их в укрепление, не повернул,
оставшись
один, назад. Немного времени спустя в другом сражении он был ранен в икру левой
ноги
и почувствовал, что стрела затронула у него поверхность кости. Став неспособным
к бою
в течение нескольких дней, как это естественно при такой ране, будучи варваром,
он не
мог снести этого спокойно, но грозил, что отомстит при первой возможности готам
за
такое оскорбление и вред, нанесенный его голени. Немного спустя, поправившись и
выпив за обедом по обычаю вина, он замыслил один идти против врагов и отомстить
им
за обиду, нанесенную его ноге, у Пинцианских (маленьких) ворот он сказал, что
послан
Велизарием к неприятельскому лагерю. Стоявшие там сторожа - они не имели
основания не верить лучшему из телохранителей Велизария - открыли ему ворота и
дали
возможность отправиться, куда он хотел. Увидав его, враги сначала подумали, что
к ним
идет какой-либо перебежчик; когда же он был близко от них и пустил в ход свой
лук, не
зная, кто он такой, они вышли [118] против него в количестве двадцати человек.
Легко
отразивши их, он медленно поехал дальше, и, когда против него выступило еще
большее
число готов, он не обратился в бегство. Окруженный со всех сторон огромной
толпой, он
счел для себя долгом чести с ними сражаться; римляне, смотревшие на него с
башен,
стали подозревать, что этот человек сошел с ума, но они совсем не думали, что
это
Хорсамант. Совершив много подвигов, заслуживающих великих похвал, но попав в
кольцо
неприятельского войска, он понес наказание за свою неразумную смелость. Когда об
этом
узнали Велизарий и римское войско, их охватила большая печаль; они были
огорчены, так
как в лице этого человека у всех погибла их надежда на храбрость и помощь со
стороны
этого героя.
2. Около летнего солнцеповорота некий Евфалий прибыл из Византии в Террацину с
деньгами, которые император был должен солдатам. Боясь, как бы встретившиеся ему
на
дороге неприятели не отняли у него денег и не убили бы его самого, он пишет
Велизарию,
чтобы он дал ему возможность безопасно прибыть в Рим. Велизарий, выбрав из своей
свиты сто самых славных щитоносцев, с двумя своими телохранителями посылает их в
Террацину, чтобы они доставили ему деньги. А варваров все это время он держал в
ожидании, что будет сражаться с ними всем войском, с тем чтобы враги даже
небольшими отрядами не уходили отсюда для добывания продовольствия или за чемлибо
другим. Когда он узнал, что на другой день прибудет Евфалий с отрядом, он
распределил
и устроил войско как будто для битвы, а варвары в свою очередь были на чеку. С
самого
раннего утра он держал солдат около ворот; он знал, что Евфалий и его спутники
прибудут к ночи. В полдень он велел войску пообедать; то же самое сделали и
готы,
полагая, что битва откладывается на следующий день. Немного позже Велизарий
послал
Мартина и Валериана с их свитой на Нероново поле, поручив им привести в возможно
большее смущение неприятельское войско. А из маленьких Пинцианских ворот он
послал
против укрепленного лагеря варваров [119] шестьсот всадников. Во главе их он
поставил
трех своих телохранителей - Артасира, родом перса, Боху, родом массагета, и
Кутилу,
фракийца. Им навстречу выехал большой отряд неприятелей. Долгое время сражение
не
переходило в рукопашный бой, но каждая сторона при наступлении других отступала,
каждая делала быстрые и неожиданные наступления, и, казалось, они желали такими
действиями протянуть время на весь этот день. Но уже при наступлениях они
охватывались взаимным гневом. Бой становился более сильным, с обеих сторон пало
много самых храбрых воинов и к тем и другим из города и из укрепленных лагерей
подошли на помощь отряды. Когда они смешались со сражающимися, то бой разгорелся
еще сильнее. Крик, поднявшийся и в городе и в лагерях, еще больше подстрекнул
сражавшихся. Наконец, римляне, благодаря своей доблести, потеснили врагов и
обратили
их в бегство. В этом деле Кутила был поражен дротиком в середину головы, но
продолжал
преследовать врагов с вонзившимся в эту часть тела дротиком. Когда враги были
обращены в бегство, он вместе с оставшимися в живых около захода солнца въехал в
город, причем дротик качался в его голове - зрелище, послужившее темой для
многих
рассказов. В этом же сражении Арзу, одного из щитоносцев Велизария, какой-то
готский
стрелок из лука поразил между носом и правым глазом. Острие этой стрелы прошло
до
задней части шеи, но не вышло наружу, остаток же стрелы остался на лице и дрожал
там,
когда этот человек ехал верхом. Смотря на него и на Кутилу, римляне приходили в
удивление, что они могли ехать верхом, не обращая никакого внимания на боль. Так
шли
дела здесь.
На Нероновом поле дела варваров шли лучше. Сражаясь с большим числом врагов,
отряды
Валериана и Мартина твердо выдерживали их нападение, но несли очень большой
урон,
так что дело приняло для них крайне опасный оборот. Тогда Велизарий велел Боху,
взяв с
собой вернувшихся из боя воинов, оставшихся не ранеными, на свежих конях идти на
Нероново поле. Дело было уже к вечеру. Благодаря оказанной помощи [120] римлянам
со
стороны Боха и его войск, враги тотчас же обратились в бегство. Преследуя очень
далеко
бегущих, Боха попал в окружение двенадцати врагов, вооруженных копьями. Они все
вместе направили на него удары копий. Так как на нем был надет панцирь, то все
эти
удары причинили ему мало вреда, но один из готов, зайдя ему в тыл, поразил юношу
около плеча в обнаженную часть тела над правой подмышкой. Правда, рана была не
роковая и не ведущая к немедленной смерти. А спереди другой готский воин ранил
его в
левое бедро и рассек ему тут мускул не прямым ударом, но поразив его наискось.
Увидав,
что тут делается. Валериан и Мартин со всей поспешностью бросились на помощь;
обратив в бегство врагов и взяв под уздцы с обеих сторон коня Боха, они прибыли
в город.
Тем временем наступила ночь и прибыл Евфалий с деньгами.
Вернувшись в город, все занялись лечением ран. Когда врачи хотели извлечь стрелу
из
лица Арзы, они долгое время в страхе колебались, не столько из-за глаза, о
котором они
вообще думали, что его нельзя будет спасти, но чтобы глубокими разрезами кожи и
нервов, которых тут много, не причинить смерти этому виднейшему человеку среди
приближенных Велизария. Наконец один из врачей, по имени Феоктист, проткнувши
стрелу глубже в шею, спросил Арзу, очень ли ему больно. Когда он сказал, что,
конечно,
больно, - "зато, - сказал ему врач, - ты сам останешься жив и твой глаз будет
неповрежденным". Он мог так утверждать, исследовав, что острие стрелы находится
недалеко от поверхности кожи. Ту часть стрелы, которая торчала наружу, он
отрезал и
выбросил, а кожу на затылке он надрезал и, раздвинув жилы, а это было самым
болезненным, вытащил без всякого труда наконечник, имеющий сзади три выдающихся
острия, (Вместо "три... острия", Хаури (Haury) предлагает читать: "имеющий
острые
зазубрины".) который вытащил за собою и оставшуюся часть стрелы. Таким образом,
Арза
остался совсем не пострадавшим от этого несчастья, и на лице у [121] него не
остатось
даже следа от этой раны. Кутила же, когда у него вытащили из головы дротик - он
вонзился очень глубоко - от сильной боли впал в обморочное состояние. Когда же у
него
в этом месте началось воспаление мозговых оболочек, он впал в безумие и немного
позднее умер. Что касается Боха, то у него тотчас же открылось сильное
...Поділитися у соцмережах
