Жанр: История
Избранные Жизнеописания 1-2.
...сная и сложная болезнь
з'менила его мысли и сделала его суеверным, ни в
чеМ не похожим на благочестивого Нуму. Мало того,
й заразил суеверными страхами народ, сгорев, по
реданию, от удара молнии.
[СОПОСТАВЛЕНИЕ]
(')• ОПИСАВ жизнь Нумы и Ликурга, постараеМся
найти, как это ни трудно, различие и сходство
между ними. Сходство выражается в общих им достоинствах
— в их уме, благочестии, умении управлять,
воспитывать других и внушать им мысль, что оба они
получили данные ими законы исключительно из рук
богов. Различие между ними •— в чем каждый заслуживает
похвалы — состоит в том, что Нума принял
престол, Ликург отказался от него. Один получил
царскую власть, не ища ее, другой отказался от нее,
имея ее в руках. Один, частный человек и иноземец,
был провозглашен царем чужим ему народом, другой
добровольно сделался из царя частным человеком.
Прекрасно приобрести царство честным путем, но
прекрасно и предпочесть правду царской власти.
Нравственные качества одного были так известны, что
его сочли достойным занять престол; но и в другом
они были так велики, что заставили его отказаться от
престола. Затем, как игроки на лире, один из них, в
Спарте, натянул ослабевшие и потерявшие строй
струны, напротив, другой, в Риме, ослабил струны,
слишком туго натянутые. Задача Ликурга была труднее—он
убеждал граждан снять не броню, бросить
дальше от себя не меч, но отказаться от приобретения
золота и серебра, проститься с роскошными постелями
и столами. Ему приходилось советовать им отказаться
не от войн ради праздников и жертвоприношений,
но перестать задавать пиры и попойки и ходить всю
151
жизнь вооруженными и заниматься гимнастикой в
палестрах. Вот почему одному удалось легко достичь
своей цели словом убеждения и приобрести себе любовь
и уважение, другому добиться своего с трудом,
подвергаясь опасности и получив рану. Мягкий по характеру
Нума сумел внушить своим подданным любовь
к справедливости и миру, смягчить их дикие, суровые
нравы. Если нас заставят в число законов, изданных
Ликургом, включить и его меры, принятые им
относительно илотов, меры, весьма жестокие и несправедливые,
нам придется сознаться, что Нума несравненно
более заслуживает имени мягкого
законодателя.
Он позволил даже рабам, рожденным в
рабстве, узнать ненадолго, в чем состоит счастье свободы,
установив обычай: в праздник Сатурналий есть
им за одним столом с господами. Говорят, это один из
обычаев, введенных Нумой, который хотел, чтобы плодами
годового урожая делились и с теми, кто участвовал
в полевых работах. Некоторые любители мифологии
уверяют, что праздник этот напоминает о равенстве
сословий во времена Сатурна, когда не было
ни рабов, ни господ и все считались родственниками
и ничем не выше один другого.
XXIV (II). ВООБЩЕ законы обоих одинаковы, делают
народы довольными и служат к их нравственному
развитию; но из всех добродетелей один отдавал
предпочтение храбрости, другой — справедливости.
Быть может, разница нравов и обычаев обоих народов
заставила действовать каждого из законодателей
различными путями. Не из-за трусости заставил Нума
римлян отказаться от их любви к завоеваниям, но
из желания сделать их справедливыми; точно так же
Ликург сделал своих сограждан воинственными не
для того, чтобы они обижали, а для того, чтобы их
не обижали другие. Таким образом, оба они, отнимая
лишнее и пополняя недостающее в своих согражданах,
принуждены были сделать большие перемены в
их государственном устройстве. Относительно деления
граждан на сословия и классы следует заметить, что
Нума — поклонник крайней демократии, сторонник
народа. Его народ состоит из золотых дел мастеров,
флейтистов, сапожников, из самых разнообразных
элементов; напротив, государственное устройство,
данное Ликургом,— строго аристократическое. Заниматься
ремеслами предоставлено рабам и пришельцам,
граждане должны уметь лишь владеть щитом и
копьем, знать лишь военное ремесло; солдаты, они
должны знать и учиться одному — слушаться начальников
и уметь покорять врагов. Свободнорожденные
граждане не имели права копить денег,— чтобы они
были свободными и всегда оставались ими,—• копить
состояние могли рабы и илоты. На их же обязанности
лежало и приготовление обеда и покупка провизии.
Нума не сделал подобного рода различия — он
сумел обратить своих подданных к мирным трудам,
но не искоренил в них чувства корыстолюбия и не
только не уничтожил неравенства в распределении
собственности, но даже позволил копить, сколько кто
хотел, не обратив внимания на увеличивавшуюся, усиливавшуюся
в городе страшную бедность. Ему следовало,
по примеру Ликурга, положить предел алчности
в самом начале, когда неравенство состояний не было
еще так велико, не давало чувствовать себя так
сильно; когда состояния были почти равны, одинаковы,
и предупредить происшедшие потом от этого
страшные несчастия, источник и начало большинства
тех бесчисленных и ужасных зол, которые впоследствии
обрушились на Рим. Что касается разделения земель,
мне кажется, не следует винить ни Ликурга за
то, что он распределил их, ни Нуму за то, что он не
произвел этого деления. Первый сделал от этого равенства
основание государственного устройства своей
родины, второму не приходилось делать нового раздела,
так как земля была разделена на участки незадолго
перед этим, и уничтожать прежние наделы, продолжавшие,
конечно,оставаться в силе.
ХХУ(Ш). НУМА по-прежнему оставил то уважение
и почет, которыми римлянки пользовались, начиная со
времен Ромула, со стороны мужей, старавшихся угождать
им, чтобы заставить забыть поступок с ними. Он
окружил их ореолом стыдливости, запретил им быть
любопытными, не позволил пить вина и приучил к
терпению. Они совершенно не пили вина и не смели
без мужа говорить в обществе даже о самых обыденных
предметах. Рассказывают, что, когда однажды
какая-то женщина стала говорить публично на форуме
о своем деле, сенат послал вопросить оракул, не
будет ли из-за • этого чего-либо особенного для республики.
Что римлянки были необыкновенно послушны
и кротки, ясно доказывается тем, что нам известны
имена тех из них, которые не отличались подобного
рода свойствами. Наши историки сохранили имена
лиц, впервые возбудивших междоусобную войну, поднявших
оружие против братьев, или отцеубийц и матереубийц.
Так, римляне помнят, что первым развелся
с женою Спурий Карвилий — ничего подобного не
случалось в продолжение двухсот тридцати лет со
времени основания Рима,— что в царствование Тарквиния
Гордого жена одного из Пинариев, Талия, первая
поссорилась со своею свекровью, Геганией. Вот
какие мудрые и умные правила издал царь-законодатель
относительно жизни супругов.
XXVI. (IV). ПРАВИЛА относительно времени выдачи
девушек замуж похожи на те правила, какими руководились
оба законодателя при их воспитании. Ликург
велел выдавать их замуж в зрелых годах, вполне
развившихся, чтобы брачные отношения являлись скорей
требованием природы и были источником любви и
дружбы, нежели ненависти и страха, что бывает тогда,
когда женщина знакома с супружеской жизнью
преждевременно. Притом тогда у них хватает силы
ходить беременными и переносить муки рождения:
единственную цель брака Ликург видел в произведении
потомства. Римляне выдавали девушек замуж на
тринадцатом году и моложе, потому что в это время
они, чистые, невинные телом и душою, могут всего
больше нравиться мужу. Очевидно, в первом случае
принимаются во внимание главным образом требования
природы, желание иметь детей, во втором — требования
нравственности, способствующие единению
между супругами.
, Что касается до надзора за детьми, до их пребывания
вместе, до их воспитания, нахождения друг с
другом, их обедов, гимнастических упражнений и игр,
вообще, до всего, что может внушить им чувства приличия
и порядка,— Ликург доказал, что Нума в данном
случае ничуть не выше самого заурядного законодателя.
Последний дал право отцам воспитывать детей
по своему желанию или соображениям. Каждый,
например, имел право сделать из своего сына земледельца
или плотника, не то готовить его в медники
или флейтисты, как будто не следует с первых же шагов
направлять воспитание к одной цели — заботиться
об исправлении их нравов! Они походили на путешественников,
собравшихся с разных сторон на корабль,
путешественников, которые, имея каждый
свои нужды и цели, действуют дружно лишь под влиянием
чувства страха в минуту опасности, боясь каждый
лично за себя, в остальное же время — думают
всякий о самом себе. Можно извинить ошибки обыкновенным
законодателям, ошибки, происшедшие из-за
их незнания или слабости, но на что следовало прежде
всего обратить внимание человеку умному, принявшему
царскую власть над народом, недавно составившим
государство, народом, не оказывавшим противодействия
ни в чем, как не на воспитание детей и
образ жизни молодежи, чтоб их нравы были одинаковы,
чтобы в них не было ничего резкого и чтобы все
они с самого начала были как бы выкованы, слиты
для стремления к нравственному совершенствованию,
составляли друг с другом одно нераздельное целое?
Это в соединении с другим способствовало сохранению
в целости законов Ликурга. Страх нарушить
клятву не был бы особенно велик, если бы характер
воспитания не запечатлевал законов в сердцах детей
и если бы они не всасывали, как бы с молоком матери,
любви к данному им государственному устройству.
Вот почему главнейшие из его законов, как вполне
вошедшие, впитавшиеся краски, сохранялись в полной
силе более пяти столетий. Но' законы Нумы,
имевшие целью дать Риму мир и тишину, были недолговечны:
едва он умер, обе двери храма Януса, храма,
всегда при нем затворенного,— как будто он действительно
запирал, заключал в нем бога войны,— были
отперты, и груды трупов и потоки крови покрыли Италию.
Чудные, справедливейшие из его законов существовали
недолго: им недоставало опоры, которая
могла бы поддержать их,— воспитания... Но, скажут
мне, не оружием ли достиг Рим могущества? Вопрос,
требующий много времени для ответа, когда
в особенности его приходится давать людям, видящим
счастье государства скорее в богатстве, роскоши
и в обширности владений, нежели в общественной безопасности,
спокойствии и довольстве, соединенном
с любовью к справедливости. К славе Ликурга может
служить и то, что римляне, отменив законы Нумы,
сделались могущественны, между тем как спартанцы,
лишь только стали преступать законы, лишились владычества
над Грецией и едва не довели государства
до гибели. Но, говоря о Нуме, нельзя не признать
важным, не видеть несомненной воли свыше в том,
что он, иноземец, призванный на престол, мог все переменить
одною силой убеждения; что он умел управлять
государством, не прибегая ни к оружию, ни к
насилию, как Ликург, который восстановил против
народа аристократию, но что ему удалось соединить
между собою всех граждан в одно целое единственно
своим умом и справедливостью. : .
СОЛОН И ПОПЛИКОЛА
солон
8. ГРАММАТИК Дидим в своем возражении Асклепиаду
относительно таблиц Солона цитирует какогото
Филокла, который, вопреки мнению всех писателей,
упоминающих о Солоне, называет его сыном Эвфориона.
Все единогласно утверждают, что отцом его
был Эксекестид, человек, как они говорят, по состоянию
и положению относившийся к средним гражданам,
но по происхождению принадлежавший к первому
по знатности дому: отдаленным его предком был
Кодр. О матери Солона Гераклид Понтийский рассказывает,
что она была двоюродной сестрой матери Писистрата.
Первоначально между ними была дружба
как вследствие родства, так и вследствие даровитости
и красоты Писистрата, в которого, как некоторые утверждают,
Солон был влюблен. Поэтому, думается
мне, когда между ними произошел разрыв на политической
почве, их вражда не дошла до жестокой, дикой
страсти; между ними сохранилось прежнее чувство
взаимных обязанностей, которое поддерживало
память и нежность любви: оно
Еще курится — в нем еще живет
Огонь небесный.
Что Солон не был равнодушен к красавцам и не
имел мужества вступить в борьбу с любовью,
как
борец в палестре
, это можно видеть из его стихотворений;
кроме того, он издал закон, воспрещающий рабу
натираться маслом для гимнастических упражнений
и любить мальчиков. Он ставил это в число благородных,
почтенных занятий и некоторым образом
призывал людей достойных к тому, от чего отстранял
недостойных. Говорят, что и Писистрат был влюблен
в Харма и поставил статую Эрота в Академии —
на том месте, где зажигают огонь при беге со священными
факелами.
II. ОТЕЦ Солона, как говорит Гермипп, истратил
часть состояния на дела благотворительности разного
рода. Хотя у Солона не оказалось бы недостатка в людях,
готовых ему помочь, он считал позорным брать у
других, когда сам происходил из семьи, привыкшей
помогать другим. Поэтому еще в молодости он занялся
торговлей. Впрочем, некоторые писатели утверждают,
что Солон странствовал скорее для приобретения
большего опыта и познаний, чем ради обогащения.
Все согласны в том, что он был любителем науки, потому
что и в старости говорил:
Стар становлюсь, но всегда многому всюду учусь.
К богатству Солон не имел страсти; напротив, он
говорит, что равно богат как тот,
...у кого серебра в изобилье,
Золота много, земли и плодородных полей,
Есть и кони и мулы. Но счастлив и тот, кто имеет
Крепкие бедра и грудь, силу и резвость в ногах;
Если судьба ему даст юнца, молодую красотку,
Счастлив он будет, пока сам он и молод и свеж.
А в другом месте он говорит:
Быть я богатым хочу, но нечестно владеть не желаю
Этим богатством: поздней час для расплаты придет.
Однако вполне возможно, что честный государственный
деятель не стремится к приобретению излишнего,
но в то же время не пренебрегает и заботой о
предметах необходимых. А в те времена, по выражению
Гесиода,
никакая работа не была позором
, ремесло
не вносило различия между людьми, а торговля
была даже в почете, потому что она знакомила
эллинов с миром варваров, доставляла дружбу с
царями и давала разносторонний опыт. Некоторые
купцы становились даже основателями больших городов,
как, например, Протид, приобретя расположение
кельтов, живущих у Родана, основал Массилию.
О Фалесе и о математике Гиппократе также рассказывают,
что они занимались торговлей; а Платону
продажа масла в Египте доставила деньги на его заграничное
путешествие.
III. РАСТОЧИТЕЛЬНОСТЬ Солона, его склонность
к изнеженности и несколько легкомысленный, отнюдь
не философский характер его стихов, в которых он
рассуждает о наслаждениях,— все это, как полагают,
было следствием его занятия торговлей: жизнь купца
часто подвергает человека большим опасностям, и за
это он желает вознаградить себя какими-нибудь радостями
и наслаждениями. Но Солон причислял себя
скорее к бедным, чем к богатым, как видно из следующих
стихов:
Многие низкие люди богаты, а добрый беднеет;
Мы же не будем менять доблесть на денег мешок;
Ведь добродетель всегда у нас остается, а деньги
Этот сегодня имел, завтра получит другой.
К поэзии он сначала, по-видимому, не относился
серьезно: она была для него игрой и развлечением в
свободное время; но впоследствии он облекал в стихотворную
форму и философские мысли и часто излагал
в стихах государственные дела — не с целью увековечить
их в памяти истории, но для оправдания своих
действий, иногда для увещания, или наставления,
или порицания афинян. По некоторым известиям, он
попробовал было даже законы издать в виде поэмы;
по преданию, начало ее было следующее:
Прежде молитвы свои вознесем владыке Крониду,
Чтобы он этим законам успех дал и добрую славу.
Из нравственной философии он всего более любил
политический отдел ее, как и большая часть ученых.
В науке о природе его познания слишком уж просты
и примитивны, как видно из следующих стихов:
Снежные хлопья и град низвергаются с неба из тучи,
Молнии яркой стрела грома рождает раскат.
Море бушует от вихрей; но если его не колеблет
Сила чужая, то гладь в мирном покое лежит.
Вообще, по-видимому, Фалес был тогда единственным
ученым, который в своих исследованиях пошел
дальше того, что нужно было для практических потребностей;
все остальные получили название ученых
за свое искусство в государственных делах.
IV. РАССКАЗЫВАЮТ, что эти ученые сошлись
однажды в Дельфах, а потом в Коринфе, где Периандр
устроил какое-то пиршество. Но еще больше уважения
и славы доставила им история с треножником,
который обошел их всех, как по кругу, и который они
уступали друг другу с благожелательным соревнованием.
Косские рыбаки (так гласит молва) закидывали
сеть, и приезжие из Милета купили улов, еще не
зная, каков он будет. Оказалось, что они вытащили
треножник, который, по преданию, Елена, плывя из
Трои, бросила тут, вспомнив какое-то старинное предсказание
оракула. Из-за треножника сперва начался
спор между приезжими и рыбаками; потом города
вмешались в эту ссору, дошедшую до войны; наконец,
пифия повелела обеим сторонам отдать треножник
мудрейшему. Сперва его послали к Фалесу в Милет:
жители Коса добровольно дарили ему одному то, изза
чего они вели войну со всеми милетянами. Фалес
объявил, что Биант ученее его, и треножник пришел
к нему; от него он был послан еще к другому, как к
более ученому. Потом, совершая круг и пересылаемый
от одного к другому, треножник вторично пришел
к фалесу. В конце концов он был привезен из Милета
в Фивы и посвящен Аполлону Йеменскому. Но Теофраст
говорит, что треножник сперва послали в Приену к
Бианту, а потом Биант отослал его в Милет к Фалесу;
так обойдя всех, он вернулся к Бианту и, наконец,
уже был отправлен в Дельфы. Последняя версия
более распространена; только одни говорят, что
подарок этот был не треножник, а чаша, посланная
Крезом, а другие, — что кубок, оставшийся после
Бафикда.
V. ЕСТЬ рассказ о личном свидании и разговоре Солона
с Анахарсисом, а также с Фалесом.
Говорят, Анахарсис пришел к Солонову дому в
Афинах, постучал и сказал, что он иностранец, пришел
заключить с ним союз дружбы и взаимного гостеприимства.
Солон отвечал, что лучше заводить
дружбу у себя дома.
Так вот, — • отвечал Анахарсис,—
ты сам-то дома, так и заключи с нами союз дружбы
и гостеприимства
. Солон пришел в восторг от его находчивости;
он принял его радушно и некоторое время
держал у себя, когда сам он уже был общественным
деятелем и составлял законы. Узнав об этом,
Анахарсис стал смеяться над его работой: он мечтает
удержать граждан от преступлений и корыстолюбия
писаными законами, которые ничем не отличаются
от паутины: как паутина, так и законы, когда попадаются
слабые и бедные, их удержат, а сильные и богатые
вырвутся. На это Солон, говорят, возразил, что
и договоры люди соблюдают, когда нарушать их невыгодно
ни той ни другой стороне; и законы он так
приноравливает к интересам граждан, что покажет
всем, насколько лучше поступать честно, чем нарушать
законы. Однако результат получился скорее тот,
какой предполагал Анахарсис, чем тот, на который
надеялся Солон.
Анахарсис, посетив Народное собрание, выражал
удивление, что у эллинов говорят умные, а дела
решают дураки.
VI. КОГДА Солон пришел к Фалесу в Милет, он
Удивлялся полному его равнодушию к браку и рождению
детей. Фалес на этот раз промолчал, а спустя несколько
дней подговорил одного приезжего рассказать,
будто он недавно, десять дней назад, приехал из
Афин. Солон спросил его, нет ли чего нового в Афинах.
Приезжий, подученный Фалесом, сказал:
Ниче"
го, только клянусь Зевсом, были похороны одного молодого
человека, и провожал его весь город. Это был,
как говорили, сын человека известного, первого в городе
по своим нравственным качествам. Его самого не
было; говорили, что он уже давно находится за
границей
.—
Какой несчастный!..— воскликнул Солон.—
А как его называли?
Я слышал его имя,—
отвечал тот,— да не помню; только много было разговоров
об его уме и справедливости
. Так при каждом
ответе страх у Солона все возрастал; наконец,
уже в полной тревоге он подсказал приезжему имя и
спросил, не называли ли умершего сыном Солона. Тот
ответил утвердительно. Тогда Солон стал бить себя по
голове, делать и говорить все то, что делают и говорят
люди в глубоком несчастии.
Фалес, дотронувшись до него и засмеявшись, сказал:
Вот это, Солон, и удерживает меня от брака и
рождения детей, что валит с ног и тебя, такого сильного
человека. Что же касается этого рассказа,
не бойся: это неправда
. По свидетельству Гермиппа,
так рассказывает Патек, утверждавший, что в нем
душа Эзопа.
VII. ОДНАКО безрассуден и малодушен тот, кто не
решается приобретать нужное из боязни потерять его.
Ведь в таком случае никто не стал бы любить ни богатства,
ни славы, ни знания, если бы они ему достались,
из страха их лишиться. Даже высокая доблесть,—
самое великое и приятное благо,— как мы
видим, исчезает от болезней и отрав. Да и сам Фалес,
избегая брака, нисколько не обеспечил себя от страха;
иначе пришлось бы ему не иметь также друзей,
родных, отечества. Мало того, говорят, что он усыновил
сына сестры своей, Кибиста. Так как в душе
человека есть склонность к любви и ей от природы присуща
потребность любить, совершенно так же, как в
ней есть способность чувствовать, мыслить и помнить, к
тем, у кого нет предмета любви, закрадывается в душу
и там укрепляется что-нибудь постороннее. Как
домом или землей, не имеющими законных наследников,
так и этой потребностью любить овладевают вселяющиеся
в нее чужие, незаконные дети, слуги; они
внедряют в человека не только любовь к ним, но также
и заботу и страх за них. Посмотришь иногда,—•
человек довольно сурово рассуждает о браке и рождении
детей, а потом он же терзается горем, когда болеют
или умирают дети рабов или его наложницы, и у
него вырываются малодушные вопли. Даже при смерти
собак и лошадей некоторые от печали доходят до
такого позорного малодушия, что жизнь становится
им не мила. Напротив, другие при потере хороших
людей не только не испытывают чрезмерного горя и
не выражают его в какой-либо недостойной форме, но
и потом во всей остальной жизни сохраняют благоразумие.
Да, слабость, а не любовь, производит безграничные
печали и страхи у людей, не укрепленных разумом
против ударов судьбы; у них нет даже способности
наслаждаться, когда им дается в руки предмет
их желаний, потому что мысль о возможности лишиться
его в будущем заставляет их вечно мучиться,
трепетать, опасаться. Нет, не следует мириться с бедностью
из-за того, что можешь лишиться денег, с отсутствием
друзей —• из-за того, что можешь потерять
их, с бездетностью —• из-за того, что дети могут умереть,
а надо вооружиться рассудком, чтобы быть готовым
ко всему. Сказанного более чем достаточно
для данного случая.
VIII. АФИНЯНЕ, утомленные долгой и тяжкой войной
с мегарянами из-за Саламина, запретили законом,
под страхом смертной казни, предлагать гражданам
вновь в письменной или устной форме продолжать
борьбу за Саламин. Солона огорчало это позорное положение.
Он видел, что многие молодые люди ждут
только повода, чтобы начать войну, не решаясь сами
начать ее из-за этого закона. Поэтому он притворился
сумасшедшим; из его дома по городу распустили
слух, что он выказывает признаки умопомешательства.
Между тем, он тайно сочинил стихи, выучил их,
чтобы говорить их наизусть, и вдруг бросился на плоЩадь
с шапочкой на голове. Сбежалась масса народа.
Солон, вскочив на камень, с которого говорили
глашатаи, пропел стихотворение, которое начинается
так:
С вестью я прибыл сюда от желанного всем Саламина,
Стройную песню сложив, здесь, вместо речи, спою.
Это стихотворение носит заглавие
Саламин
и состоит
из ста стихов; оно очень изящно. Когда Солон
пропел его, друзья его начали хвалить стихи, особенно
же настойчиво Писистрат советовал послушаться
Солона. Тогда афиняне отменили закон и опять начали
войну, а военачальником поставили Солона.
Наиболее распространенное предание об этом событии
такое. Солон поехал морем вместе с Писистратом
на Колиаду. Там он застал всех женщин приносящими
жертву Деметре по древнему обычаю. Он послал
на Саламин верного человека, который должен
был выдать себя за перебежчика и посоветовать мегарянам,
если они хотят захватить афинских женщин
высшего круга, как можно скорее ехать с ним на Колиаду.
Мегаряне поверили ему и послали отряд на
корабле. Когда Солон увидал, что корабль отчаливает
от острова, он велел женщинам уйти прочь, а юношам,
еще не имеющим бороды, приказал надеть, их
платья, головные уборы и обувь, спрятать под платьем
кинжалы, играть и плясать у моря, пока неприятели
не выйдут на берег и пока афиняне не завладеют
кораблем. Между тем, обманутые их видом мегаряне,
пристав к берегу, наперебой стали выскакивать из
корабля, приняв их за женщин. Ни один из них не
спасся; все погибли. А афиняне поплыли на Саламин
и овладели им.
IX. ПО ДРУГОЙ версии, завоевание Саламина произошло
не так. Сначала Солону дельфийский бог дал
следующий оракул:
Первых земли той героев склони ты обильною жертвой,
Тех, кого грудью своей укрывает от нас Асопида,
Мертвые, смотрят они в края заходящего солнца.
Солон переплыл ночью на остров и заклал жертвы героям
Перифему и Кихрею. Потом он взял с собою из
Афин пятьсот добровольцев; перед этим было принято
постановление, что если они займут остров, то будут
стоять во главе управления им. Солон выехал с
ними на множестве рыбачьих лодок в сопровождении
тридцативесельного судна и пристал к Саламину подле
мыса, обращенного к Эвбее. До мегаряи на Саламине
дошел слух об этом, но очень неопределенный.
Они в смятении бросились к оружию и отправили корабль
для наблюдения за неприятелями. Когда он по164
дошел близко, Солон овлад
...Закладка в соц.сетях
