Жанр: История
САМОДЕРЖАВИЕ ДУХА. Очерки русского самосознания.
...ой
Сильвестра и Адашева, не тронув более никого из их приверженцев. Надеясь разбудить
совесть, он лишь потребовал от "всех бояр и знатных людей" клятвы быть верными
государю и впредь не измышлять измен. Все присягнули. И что же? Князь Дмитрий
Вишневицкий, воевода юга России, бросил ратников и перебежал к Сигизмунду, врагу
Иоанна. Не ужившись с литовцами, переметнулся в Молдавию, вмешался там по привычке
в интриги вокруг молдавского господаря Стефана, был схвачен и отправлен в Стамбул, где
султан казнил его как смутьяна и бунтовщика. Так отплатил князь за доверие своему
царю. Да если бы он один!
В 1564 году доверенный друг Иоанна, князь Андрей Курбский, наместник царя в
Дерпте, тайно, ночью, оставив жену и девятилетнего сына, ушел к литовцам. Мало того,
что он изменил царю, - Курбский предал родину, став во главе литовских отрядов в
войне с собственным народом. Подлость всегда ищет оправдания, стараясь изобразить
себя стороной пострадавшей, и князь Курбский не постеснялся написать царю письмо,
оправдывая свою измену "смятением горести сердечной" и обвиняя Иоанна в
"мучительстве".
Насколько правдивы обвинения Курбского, видно хотя бы на примере
взаимоотношений царя и святого Германа Казанского. Курбский рассказывает, что
Герман был соборно избран митрополитом, но между ним и Иоанном произошел разрыв
по поводу опричнины. В беседе с царем наедине (!) святитель якобы "тихими и кроткими
словесы" обличил царя и тот двумя днями позже велел его то ли удушить, то ли отравить.
На самом деле в современных событиям источниках нет никаких следов избрания
Германа на митрополию. Наоборот, 25 июля 1566 года Казанский святитель участвовал в
поставлении святого Филиппа митрополитом. А умер он 6 ноября 1567 года,
благополучно прожив в мире и покое полтора года после своего "удушения" (6).
Клеветой оказывается и утверждение князя о том, что по указанию царя был раздавлен
с помощью какого-то ужасного приспособления преподобный Корнилий Псковский со
своим учеником Вассианом Муромцевым. На все эти ужасы нет и намека ни в одном из
дошедших до нас письменных свидетельств, а в "Повести о начале и основании
Печерского монастыря" о смерти преподобного (случившейся, вероятно, в присутствии
царя) сказано: "От тленного сего жития земным царем предпослан к Небесному Царю в
вечное жилище". Надо обладать буйной фантазией, чтобы на основании этих слов сделать
выводы о "казни" преподобного Иоанном IV.
Мало того, из слов Курбского вытекает, что Корнилий умерщвлен в 1577 году. Надпись
же на гробнице о времени смерти преподобного указывает дату 20 февраля 1570 года.
Известно, что в этот самый день святой Корнилий встречал царя во Пскове и был принят
им ласково - потому-то и говорит "Повесть" о том, что подвижник был "предпослан"
царем в "вечное жилище" (7). Но для Курбского действительное положение дел не имело
значения. Ему важно было оправдать себя и унизить Иоанна * .
* Не считая "обличительных" писем, Курбский написал "Историю князя великого
Московского о делах, яже слышахом у достоверных мужей и яже видехом очима нашима",
где продолжал клеветать на царя.
Царь ответил изменнику так: "Во Имя Бога Всемогущего, Того, Кем живем и
движемся, Кем цари царствуют и сильные глаголют, смиренный христианский ответ
бывшему российскому боярину, нашему советнику и воеводе, князю Андрею Михайловичу
Курбскому... Почто, несчастный, губишь душу изменою, спасая бренное тело бегством? Я
читал и разумел твое послание. Яд аспида в устах изменника - слова его подобны
стрелам. Жалуешься на претерпенные тобою гонения; но ты не уехал бы к врагу нашему,
если бы не излишно миловали вас, недостойных... Бесстыдная ложь, что говоришь о наших
мнимых жестокостях! Не губим "сильных во Израиле"; их кровью не обагряем церквей
Божиих; сильные, добродетельные здравствуют и служат нам. Казним одних изменников
- и где же щадят их?.. Имею нужду в милости Божией, Пречистыя Девы Марии и святых
угодников: наставления человеческого не требую. Хвала Всевышнему: Россия
благоденствует... Угрожаешь мне судом Христовым на том свете: а разве в сем мире нет
власти Божией? Вот ересь манихейекая! Вы думаете, что Господь царствует только на
небесах, диавол - во аде, на земле же властвуют люди: нет, нет! Везде Господня держава,
и в сей, и в будущей жизни!.. Положи свою грамоту в могилу с собою: сим докажешь, что
и последняя искра христианства в тебе угасла: ибо христианин умирает с любовию, с
прощением, а не со злобою" (8).
История рассудила, кто прав в этом споре царя со своим бывшим советником. Труды
Иоанна Васильевича завершили сложение России - сложение столь прочное, что и
восемь лет злополучной Смуты (1605-1613), новые измены боярские, походы
самозванцев, католическая интервенция и раскол церковный не смогли разрушить его.
"Обласканный Сигизмундом" Курбский, по словам Карамзина, "предал ему свою честь
и душу; советовал, как губить Россию..., убеждал его действовать смелее, не жалеть казны,
чтобы возбудить против нас хана, - и скоро услышали в Москве, что 70 000 литовцев,
ляхов, прусских немцев, венгров, волохов с изменником Курбским идут к Полоцку; что
Дивлет Гирей с 60 000 хищников вступил в Рязанскую область..."
Терпеть далее такое положение вещей было нельзя. Оно грозило не царю - под
угрозой оказывалось существование России. После долгих и мучительных колебаний
Иоанн Грозный принял единственно возможное для христианина решение: вынести дело
на всенародный суд. Царь прекрасно понимал, что заставить человека нести "Божие
тягло" силой - нельзя. Можно добиться внешней покорности, но принять на себя
"послушание", осмысленное как религиозный долг, человек должен добровольно. Народ
русский должен был решить сам: желает ли он быть народом-богоносцем, хранителем
Истины и жизни Православия - или отказывается от этого служения. Согласен ли народ
нести все тяготы, искушения и соблазны, грозящие ему на этом пути, по слову Писания:
"Чадо, аще приступаеши работати Господеви Богу, уготови душу твою во искушение;
управи сердце твое и потерпи" (Сир. 2:1-2)? И русский народ ответил царю: "Да!"
В начале зимы 1564 года Иоанн Васильевич покинул Москву в сопровождении верных
ему ближних бояр, дворян и приказных людей "выбором изо всех городов" с женами и
детьми. "Третьего декабря рано явилось на Кремлевской площади множество саней, -
рассказывает Карамзин. - В них сносили из дворца золото и серебро, святые иконы,
кресты... Духовенство, бояре ждали государя в церкви Успения: он пришел и велел
митрополиту служить обедню: молился с усердием, принял благословение... милостиво
дал целовать руку свою боярам, чиновникам, купцам: сел в сани с царицею, с двумя
сыновьями..." - и уехал из Москвы.
Поездив по окрестным монастырям, побывав у Троицы, царь к Рождеству остановился
в Александровской слободе, в 112 верстах от Москвы. Народ ждал, чтобы Иоанн объяснил
свое странное поведение. Царь не заставил себя ждать долго.
3 января нового 1565 года в Москву прискакал гонец Константин Поливанов. Он вез
две царские грамоты. В одной из них, врученной послом митрополиту Афанасию,
Грозный описывал все измены, мятежи и неустройства боярского правления, сетовал на
невозможность в таких условиях нести служение царя и заключал, что "не хотя многих
изменных дел терпети, мы от великой жалости сердца оставили государство и поехали,
куда Бог укажет нам путь". В другой грамоте, адресованной московскому простонародью,
купцам, всем тяглым людям и всенародно читанной на площади, Иоанн объявлял, чтобы
русские люди сомнения не держали - царской опалы и гнева на них нет.
Царь не отрекался от престола, сознавая ответственность за народ и за страну. Он как
бы спрашивал: "Желаете ли над собой меня, Русского Православного Царя, Помазанника
Божия, как символ и знак своего избранничества и своего служения? Готовы
подклониться под "иго и бремя" Богоустановленной власти, сослужить со мною, отринув
личное честолюбие, жажду обогащения, междоусобицы и старые счеты?" Воистину, это
был один из наиболее драматических моментов русской истории. "Все замерло, -
говорит Ключевский, - столица мгновенно прервала свои обычные занятия: лавки
закрылись, приказы опустели, песни замолкли..." Странное, на первый взгляд, поведение
царя на самом деле было глубоко русским, обращалось к издавно сложившимся
отношениям народа и власти * .
* Даже такой историк, как Альшиц, вынужден заметить, что "власть московского царя
держалась тогда на основаниях скорее духовных, чем материальных: на традиции
подчинения подданных великокняжеской власти... на поддержке со стороны Церкви".
Русский царь не мог и не хотел править силой. Он желал послушания не "за страх", а за
"совесть".
Когда первое оцепенение москвичей прошло, столица буквально взорвалась
народными сходками:
"Государь нас оставил, - вопил народ. - Мы гибнем. Кто будет нашим защитником в
войнах с иноплеменниками? Как могут быть овцы без пастыря?" Духовенство, бояре,
сановники, приказные люди, проливая слезы, требовали от митрополита, чтобы он
умилостивил Иоанна, никого не жалея и ничего не страшася. Все говорили ему одно:
"Пусть царь казнит своих лиходеев: в животе и смерти воля его; но царство да не
останется без главы! Он наш владыка. Богом данный: иного не ведаем. Мы все с своими
головами едем за тобою бить челом и плакаться".
То же говорили купцы и мещане, прибавляя: "Пусть царь укажет нам своих
изменников: мы сами истребим их!" Митрополит хотел немедленно ехать к царю; но в
общем совете положили, чтобы архипастырь остался блюсти столицу, которая была в
неописуемом смятении.
Все дела пресеклись: суды, приказы, лавки, караульни опустели. Избрали главными
послами святителя Новгородского Пимена и Чудовского архимандрита Левкия; но за
ними отправились и все другие епископы: Никандр Ростовский, Елевферий Суздальский,
Филофей Рязанский, Матфей Крутицкий, архимандриты: Троицкий, Симоновский,
Спасский, Андрониковский; за духовенством вельможи, князья Иван Дмитриевич
Бельский, Иван Федорович Мстиславский, - все бояре, окольничие, дворяне и приказные
люди прямо из палат митрополитовых, не заехав к себе в домы; также и многие гости,
купцы, мещане, чтобы ударить челом государю и плакаться".
Народ сделал свой выбор. Осознанно и недвусмысленно он выразил свободное
согласие "сослужить" с царем в деле Божием - для созидания России как "Дома
Пресвятой Богородицы", как хранительницы и защитницы спасительных истин Церкви.
Царь понял это, 2 февраля торжественно вернулся в Москву и приступил к обустройству
страны.
Первым его шагом на этом пути стало учреждение опричнины. Само слово
"опричнина" вошло в употребление задолго до Ивана Грозного. Так назывался остаток
поместья, достаточный для пропитания вдовы и сирот павшего в бою или умершего на
службе воина. Поместье, жаловавшееся великим князем за службу, отходило в казну,
опричь (кроме) этого небольшого участка.
Иоанн Грозный назвал опричниной города, земли и даже улицы в Москве, которые
должны были быть изъяты из привычной схемы административного управления и
переходили под личное и безусловное управление царя, обеспечивая материально
"опричников" - корпус царских единомышленников, его сослуживцев в деле созидания
такой формы государственного устройства, которая наиболее соответствует его
религиозному призванию. Есть свидетельства, что состав опричных земель менялся -
часть их со временем возвращалась в "земщину" (то есть к обычным формам управления),
из которой, в свою очередь, к "опричнине" присоединялись новые территории и города.
Таким образом, возможно, что через сито опричнины со временем должна была пройти
вся Россия.
Опричнина стала в руках царя орудием, которым он просеивал всю русскую жизнь,
весь ее порядок и уклад, отделял добрые семена русской православной соборности и
державности от плевел еретических мудрствований, чужебесия в нравах и забвения своего
религиозного долга.
Даже внешний вид Александровской слободы, ставшей как бы сердцем суровой брани
за душу России, свидетельствовал о напряженности и полноте религиозного чувства ее
обитателей. В ней все было устроено по типу иноческой обители - палаты, кельи,
великолепная крестовая церковь (каждый ее кирпич был запечатлен знамением Честнаго
и Животворящего Креста Господня). Ревностно и неукоснительно исполнял царь со
своими опричниками весь строгий устав церковный.
Как некогда богатырство, опричное служение стало формой церковного послушания
- борьбы за воцерковление всей русской жизни, без остатка, до конца. Ни знатности, ни
богатства не требовал царь от опричников, требовал лишь верности, говоря: "Ино по
грехом моим учинилось, что наши князи и бояре учали изменяти, и мы вас, страдников,
приближали, хотячи от вас службы и правды".
Проворный народный ум изобрел и достойный символ ревностного служения
опричников; "они ездили всегда с собачьими головами и метлами, привязанными к
седлам, - пишет Карамзин, - в ознаменование того, что грызут лиходеев царских и
метут Россию".
Учреждение опричнины стало переломным моментом царствования Иоанна IV.
Опричные полки сыграли заметную роль в отражении набегов Дивлет-Гирея в 1571 и
1572 годах, двумя годами раньше с помощью опричников были раскрыты и обезврежены
заговоры в Новгороде и Пскове, ставившие своей целью отложение от России под власть
Литвы и питавшиеся, вероятно, ересью "жидовствующих", которая пережила все гонения.
В 1575 году, как бы подчеркивая, что он является царем "верных", а остальным
"земским" еще надлежит стать таковыми, пройдя через опричное служение, Иоанн IV
поставил во главе земской части России крещеного татарина - касимовского царя
Семена Бекбулатовича. Каких только предположений не высказывали историки, пытаясь
разгадать это "загадочное" поставление! Каких только мотивов не приписывали царю!
Перебрали все: политическое коварство, придворную интригу, наконец, просто "прихоть
тирана"... Не додумались лишь до самого простого - до того, что Семен Бекбулатович
действительно управлял земщиной (как, скажем, делал это князь-кесарь Ромодановский в
отсутствие Петра 1), пока царь "доводил до ума" устройство опричных областей.
Был в этом "разделении полномочий" и особый мистический смысл. Даруя Семену
титул "великого князя всея Руси", а себя именуя московским князем Иваном Васильевым,
царь обличал ничтожество земных титулов и регалий власти перед небесным
избранничеством на царское служение, запечатленным в Таинстве Миропомазания. Он
утверждал ответственность русского царя перед Богом, отрицая значение человеческих
названий.
Приучая Русь, что она живет под управлением Божиим, а не человеческим, Иоанн как
бы говорил всем: "Как кого ни назови - великим ли князем всея Руси или Иванцом
Васильевым, а царь, помазанник Божий, отвечающий за все происходящее здесь - все же
я, и никто не в силах это изменить".
Так царствование Грозного царя клонилось к завершению. Неудачи Ливонской войны,
лишившие Россию отвоеванных было в Прибалтике земель, компенсировались
присоединением бескрайних просторов Сибири в 1579-1584 годах. Дело жизни царя
было сделано - Россия окончательно и бесповоротно встала на путь служения,
очищенная и обновленная опричниной. В Новгороде и Пскове были искоренены
рецидивы жидовствования, Церковь обустроена, народ воцерковлен, долг избранничества
- осознан. В 1584 году царь мирно почил, пророчески предсказав свою смерть * . В
последние часы земной жизни сбылось его давнее желание - митрополит Дионисий
постриг государя, и уже не Грозный царь Иоанн, а смиренный инок Иона предстал перед
Всевышним Судией, служению Которому посвятил он свою бурную и нелегкую жизнь.
* Одним из пунктов завещания Иоанна было указание освободить всех военнопленных.
УПАСЕШИ Я ЖЕЗЛОМ ЖЕЛЕЗНЫМ. . .
ИГУМЕН ВСЕЯ РУСИ
ВРЯД ЛИ МОЖНО до конца понять течение русской истории, не разгадав личности
Грозного царя. Историки давно сошлись на том, что он был самым даровитым и
образованным человеком своего времени. "Муж чудного рассуждения, в науке книжного
почитания доволен и многоречив", - характеризует Грозного один из современников.
"Несмотря на все умозрительные изъяснения, характер Иоанна... есть для ума загадка", -
сетует Карамзин, готовый "усомниться в истине самых достоверных о нем известий"...
Ключевский пишет о царе: "От природы он получил ум бойкий и гибкий, вдумчивый и
немного насмешливый, настоящий великорусский московский ум".
Характеристики можно множить, они будут совпадать или противоречить друг другу,
вызывая одно неизменное чувство неудовлетворения, недосказанности, неясности.
Высокий дух и "воцерковленное" мироощущение царя оказались не по зубам
осуетившимся историкам, плотной завесой тайны окутав внутреннюю жизнь Иоанна IV от
нескромных и предвзятых взглядов.
Духовная проказа рационализма, лишая веры, лишает и способности понимать тех, для
кого вера есть жизнь. "Еще ли окаменено сердце ваше имате? Очи имуще - не видите, и
уши имущи - не слышите" (Мрк. 8:17-18), - обличал Господь маловеров. Окаменевшие
неверием сердца повлекли за собой слепоту духовную, лишив историков возможности
увидеть сквозь туман наветов и клевет настоящего Иоанна, услышать его искренний,
полный горячей веры голос.
Как бы предчувствуя это, сетовал Грозный царь, стеная от тягот и искушений своего
служения: "Тело изнемогло, болезнует дух, раны душевные и телесные умножились, и нет
врача, который бы исцелил меня. Ждал я, кто бы поскорбел со мной, и не явилось никого;
утешающих я не нашел - заплатили мне злом за добро, ненавистью - за любовь".
Мягкий и незлобивый по природе, царь страдал и мучился, вынужденный применять
суровые меры. В этом он удивительно напоминает своего венценосного предка - святого
благоверного князя Владимира равноапостольного, отказавшегося было карать
преступников, боясь погрешить против христианского милосердия. "Боюсь греха!" - эти
слова святого Владимира как нельзя лучше применимы и к Грозному царю. Несмотря на
многочисленные свидетельства растущей измены, он из года в год откладывал наказание
виновных. Прощал измены себе, пока было возможно. Но считал, что не имеет права
простить измены делу Божию, строению Святой Руси, ибо мыслил обязанности
Помазанника Божия как блюстителя верности народа своему промыслительному
предназначению.
Когда в 1565 году в Александровской слободе царь принял решение силой выжечь
крамолу в России, это решение далось ему страшным напряжением воли. Вот портрет
царя, каким его знали до этого знаменательного дня: Иоанн был "велик ростом, строен,
имел высокие плечи, крепкие мышцы, широкую грудь, прекрасные волосы, длинный ус,
нос римский, глаза небольшие; серые, но светлые, проницательные, исполненные огня, и
лицо приятное" (9).
Когда же царь вернулся в Москву и, созвав духовенство, бояр, знатнейших чиновников,
вышел к ним объявить об опричнине, многие не узнали его. Иоанн постарел, осунулся,
казался утомленным, даже больным. Веселый прежде взор угас, густая когда-то шевелюра
и борода поредели. Царь знал, что ему предстоит, какую ответственность он берет на себя
и сколько сил потребуется от него.
Да, Иоанн Грозный карал. По подсчетам "советского" историка Р. Г. Скрынникова,
жертвами "царского террора" стали три-четыре тысячи человек (10). С момента
учреждения опричнины до смерти царя прошло тридцать лет. 100 казней в год, учитывая
уголовных преступников. Судите сами, много это или мало. Притом, что периодическое
возникновение "широко разветвленных заговоров" не отрицает ни один уважающий себя
историк. Чего стоит хотя бы политическая интрига, во главе которой стоял боярин
Федоров. Заговорщики предполагали во время Ливонского похода 1568 года окружить
царские опричные полки, перебить их, а Грозного выдать польскому королю. Но царь,
сколько мог, щадил...
Вот один из примеров. Московские казни 1570 года описаны современником событий
Альбертом Шлихтингом, иностранцем. Не имея никаких причин преуменьшить масштаб
(скорее наоборот), Шлихтинг рассказывает, что из трехсот выведенных на казнь были
казнены лишь сто шестнадцать человек, а остальные - помилованы и отпущены. В
летописи того времени названо примерно такое же количество казненных - сто двадцать
человек. А в "Повести об Иване Грозном и купце Харитоне Белоулине", дошедшей до нас
в списке конца XVI века, и вовсе говорится, что казнено было всего семеро, после чего
"вестник прииде от царя, повеле всех пойманных отпустить".
При этом надо учитывать, что казни были результатом расследования по
"новгородскому" и "псковскому" делу о попытках отложиться от московского царя и уйти
в подданство иноверному государю. Перечни казненных за счет казны рассылались для
включения в синодики (поминальные списки) по российским монастырям. Царь не желал
казненным зла, прося у Церкви святых молитв об упокоении мятежных душ изменников и
предателей...
Подвижнический характер имела вся личная жизнь царя. Это ярче всего проявлялось в
распорядке Александровской слободы. Шумную и суетную Москву царь не любил,
наезжая туда "не на великое время". В Александровской слободе он все устроил так, как
хотел, вырвавшись из церемонного и чинного порядка государевой жизни с его
обязательным сложным этикетом и неизбежным лицемерием. Слобода, собственно, была
монастырем в миру. Несколько сотен ближайших царских опричников составляли его
братию, а себя Иоанн называл "игуменом всея Руси". (Царь не раз хотел постричься, и
последний раз, после смерти сына в 1581 году, лишь единодушная мольба приближенных
предотвратила осуществление этого намерения).
Опричная "братия" носила монашеские скуфейки и черные подрясники. Жизнь в
слободе, как в монастыре, регулировалась общежительным уставом, написанным лично
царем. Иоанн сам звонил к заутрене, в церкви пел на клиросе, а после обедни, во время
братской трапезы, по древней иноческой традиции читал для назидания жития святых и
святоотеческие поучения о посте, молитве и воздержании.
По благочестию в личной жизни с Грозным царем может сравниться, пожалуй, лишь
царь Тишайший - Алексей Михайлович, проводивший в храме по пять часов в день и
клавший ежедневно от тысячи до полуторы тысячи земных поклонов с молитвой
Иисусовой.
Известно, сколь трепетно и благоговейно относится Православная Церковь к
богослужебным текстам. Сочинители большей их части прославлены ею как святые,
свыше приявшие дар к словесному выражению духовных, возвышенных переживаний,
сопровождающих человека на пути христианского подвижничества. Так вот -
стихирами, писанными царем Иоанном Васильевичем, церковь пользовалась на своих
богослужениях даже тогда, когда со смерти его минул не один десяток лет.
В двух крюковых стихирарях начала XVII века находятся две стихиры святому
митрополиту Петру (на "Господи, воззвах...") с надписью "Творение царя Иоанна", две
стихиры ему же ("на исхождение" - то есть на литии) с надписью - "Творение царя и
великого князя Иоанна Васильевича вся России" и две стихиры на сретенье "Пречистой
Владимирской". Символично, что в Смутное время именно словами Грозного царя
взывала Русская Церковь к Богородице, молясь о даровании мира и утверждении веры.
Вот одна из этих стихир: "Вострубите песню трубную, в день праздника нашего
благонарочитого. Славьте тьмы разрушение и света пришествие, паче солнца воссиявшего
на всех; се бо Царица и Владычица, Богородица, Мати Творца всех - Христа Бога нашего,
услышавши моление недостойных раб Своих на милосердие преклоняется. Милостивно и
видимо руце простирающе к Сыну Своему и Богу нашему о своей Руси молится, от
согрешений освобождение даровать просит и праведное Его прощение возвратить. О
великая милосердием Владычице! О великая щедротами Царице! О великая заступлением
Богородице! Как молит Сына Своего и Бога нашего, пришествием честнаго образа Своего
грады и веси избавляя! Да восцоим Царице, Царя рождшей: радуйся, промышляя
христианам щедроты и милости. Радуйся, к Тебе прибегающим заступление и пристанище
и избавление, спасение наше" * (11).
* Текст приближен к современному русскому языку.
Полно и ясно раскрывался внутренний мир царя и в его постоянном общении со
святыми, преподобными, иноками, юродивыми, странниками. Самая жизнь царя Иоанна
началась при непосредственном участии святого мужа - митрополита Иоасафа, который,
будучи еще игуменом Свято-Троицкой Сергиевой лавры, крестил будущего государя
Российского прямо у раки преподобного Сергия, как бы пророчески знаменуя
преемственность дела Иоанна IV по отношению к трудам великого святого. Другой святой
митрополит - Макарий - окормлял молодого царя в дни его юности и первой ратной
славы. Влияние первосвятителя было велико и благотворно. Митрополит был ученейшим
книжником. Своим блестящим образованием Грозный во многом обязан святому
Макарию, десятки лет работавшему над огромным трудом, Минеями-Четьями, в которых
он задумал собрать все "чтомыя книги, яже в русской земле обретаются". Мудрый старец
не навязывал царю своих взглядов - окормляя его духовно, - не стремился к почету,
власти, и потому сумел сохранить близость с государем, несмотря на все политические
бури и дворцовые интриги. "О Боже, как бы счастлива была русская земля, если бы
владыки были таковы, как преосвященный Макарий да ты", - писал царь в 1556 году
Казанскому архиепископу Гурию.
Особенно любил Иоанна и его добродетельную супругу преподобный Антоний
Сийский, просиявший святостью жизни в тундре далекого Севера. Он приходил в Москву,
беседовал с царем и пользовал его своими поучениями до кончины своей в 1556 году.
Знаменитый московский юродивый Василий Блаженный хаживал к царю, не
стеснялся обличать его в рассеянности при молитве, умерял царский гнев ласковым: "Не
кипятись, Иванушка..." Блаженный умер на руках у царя, предсказав ему, что наследует
государство Российское не старший сын Иван, а младший - Феодор. При погребении
святого царь сам с ближними боярами нес его гроб (12).
Отдельного
...Закладка в соц.сетях
