Жанр: История
Убийство президента кеннеди
...ва - "результат организованного заговора". В воскресенье же в этом вряд ли
кто сомневался. Наличие заговора казалось единственным разумным объяснением.
Действительно, чем больше люди узнавали о заговорщиках, тем более крепло это их
убеждение. Один агент секретной службы, видевший на экране телевизора в холле западного
крыла Белого дома, как Руби исчез из поля зрения, пробормотал про себя: "Это был связной".
Независимо друг от друга, секретная служба, ЦРУ и ФБР исходили из того, что Руби и Освальд
была ранее связаны друг с другом. В Ротонде министр финансов Дуглас Диллон высказал
предположение насчет того, кто стоит за спиной совершивших двойное убийство, а Тед
Соренсен воскликнул:
- Этого только не хватало! Боже, когда все это кончится!
В Далласе федеральный прокурор Бэрфут Сандерс вез в машине свою жену и судью Сару
Хьюз в аэропорт Лав Филд, откуда они должны были лететь в Вашингтон на похороны
Кеннеди. Сразу после того как Сандерс распрощался с ними, он услышал по радио в машине
первое объявление об убийстве Освальда. Он тут же ринулся обратно к себе в кабинет и
официально привлек к этому делу ФБР на том юридическом основании (непонятном для
непрофессионала, но безупречном в правовом отношении), что были нарушены гражданские
права Освальда. Тем временем секретная служба уже занялась собственным расследованием.
Соррелз связался но телефону с начальником группы агентов секретной службы Белого дома
Джерри Беном по поводу того, как скорее раскрыть связь между Руби и Освальдом. Бен сказал:
- Это заговор.
- Конечно, - согласился Соррелз.
По иронии судьбы ни жена Освальда, ни его мать не видели его последнего появления на
сцене, ибо агенты секретной службы перевозили обеих женщин из одного отеля в другой. В это
утро они находились сначала в гостинице "Икзекьютив инн", а затем в отеле "Шесть флагов"
- на пути между Далласом и Форт-Уортом. Как вспоминала позднее Маргарита Освальд,
Марина сказала ей: "Мама, я хочу взглянуть на Ли". Маргарита объяснила, что "Марина
надеялась, что Ли покажут по телевидению, как оно и было", но что сама она против этого.
- Я сказала: "Душенька, давай выключим телевизор. Там все время повторяют одно и то
же". И я выключила телевизор, так что ни я, ни Марина не видели, что случилось с моим
сыном.
Роберт Освальд тоже этого не видел, но он был первым членом семьи убийцы, который
услышал о том, что случилось.
Будучи сам ни в чем не повинен, он два дня и две ночи жил в сознании того, что ему
придется до гроба нести на себе позор вины своего брата. Уже другие семьи, носившие
фамилии Освальд, обратились в суд с просьбой переменить им фамилию на Смит или Джонс.
Роберту оставалось только быть мужчиной, и он хорошо с этим справился. Он вышел из себя
только раз - в отношении своей матери. Когда Маргарита Освальд услышала о смерти сына,
она пришла к поразительному выводу, что он действовал от имени Соединенных Штатов. С
неприкрытым отвращением он выслушал ее заявление, что, поскольку Ли отдал жизнь за свою
страну, он должен быть похоронен со всеми почестями "на Арлингтонском кладбище". Роберт
сказал:
- Замолчи, мать!
Жаклин Кеннеди появилась у входа в Северную галерею, держа за руки обоих детей. Не
сводя распухших глаз с гроба, она ожидала начала похоронной процессии. Ее облик, полный
невыразимой трагедии, потряс в этот краткий миг совесть нации.
При опросе, который проводили позднее в эту неделю студенты колледжа Новой Англии,
было установлено, что "внимание к действиям и поступкам г-жи Кеннеди граничило с
одержимостью".
Здесь она впервые столкнулась с этим вниманием. Это был также первый луч солнца,
который Жаклин увидела со времени Далласа, но она не сощурилась. Твердо и непоколебимо
она ожидала сигнала, устало опустив ресницы и сжав свой прекрасный рот, подобно маске
классической трагедии. Сразу же за ней, как всегда настороже, стоял Роберт Кеннеди.
Телекамеры замерли, направив объективы на вдову. За исключением тех, кто просматривал
газеты или говорил с друзьями, все люди в Соединенных Штатах следили за г-жой Кеннеди. По
их собственным словам, минимум 95 процентов взрослого населения сидело у телевизоров или
слушало сообщения по радио. К Америке следует добавить всю Европу и те страны Азии,
которые периодически охватывал спутник связи. В Советском Союзе было объявлено, что
похороны, включая заупокойную службу в соборе Святого Матфея, будут транслироваться по
телевидению.
Вся американская нация была охвачена горем. Как сказал радиокомментатор через
полчаса после убийства Освальда:
- Случилось слишком многое. Оно произошло слишком быстро и было слишком
ужасным.
Независимо от расовой принадлежности, религиозных или политических убеждений,
средний американец продолжал глазеть, отупевший от событий последних двух дней.
К моменту, когда часы над опустевшим вице-президентским креслом Линдона Джонсона
показывали 13.08, сотрудники протокольного отдела государственного департамента закончили
разметку огромного круга в неосвещенном зале Ротонды. Они разграничили шнурами секторы
для членов Верховного суда, членов кабинета, руководства конгресса, персонала Белого дома,
для семейства Кеннеди и его друзей.
В этот день отмечались, однако, и элементы карнавального характера. Так, Мак Килдаф
выставил из Ротонды несколько "настоящих пугал", вроде человека, уверявшего, что он
"личный ветеринар президента". Начальник церемониала подполковник Миллер спокойно
закрыл дверь перед одним конгрессменом и его двадцатью избирателями. В общем и целом
конгрессмены в Ротонде произвели неприятное впечатление на сторонников Кеннеди. Пол Фэй,
исполняющий обязанности морского министра, заметил, что кое-кто из конгрессменов
"наваливался на шнуры, чтобы сфотографироваться", и он "весьма критически" к ним отнесся,
особенно к тем, что были "политическими врагами президента".
Непосредственно за помощниками президента Джерри Визнером, Фредом Холборном и
Майком Фелдмэном стояли два конгрессмена, громко вопрошая друг друга, кто эта
"самонадеянная молодежь". Затем они начали высказывать соображения по поводу того, стоит
ли Джонсону выполнять устные обязательства, взятые на себя Джоном Кеннеди. В другом
секторе огромного круга, как писал Кеннет Гэлбрайт в своем дневнике, "конгрессменов,
стоявших в непосредственной близости от нас, беспокоил как будто бы главным образом
вопрос, пригласят ли их завтра на похороны".
Оставшиеся без своего лидера, помощники президента Кеннеди были, бесспорно,
сверхчувствительны к пренебрежительному отношению. Чтобы их обидеть, многого не
требовалось. Сам Гэлбрайт. возмутил всех, стоявших вблизи него, заявив, что написал "за ночь
очень хороший проект" обращения президента к обеим палатам конгресса на их совместном
заседании. Когда председатель Совета экономических экспертов при президенте Уолтер Геллер
сообщил о "потрясающей" беседе ("Линдон Джонсон ткнул меня в грудь пальцем и сказал: "Я
хочу, чтобы вы и ваши либеральные друзья знали, что я не консерватор, а демократ
рузвельтовского толка"), его друзья отвернулись от него. С блестящими глазами министр
обороны Макнамара рассказывал о приготовлениях в Арлингтоне.
- Это будет что-то вроде святилища, - заявил он. И добавил: - После того как
президента не стало, ничто не останется по-прежнему. Помимо всего прочего, президент умел
волновать сердца людей во всем мире, выступая на таком уровне, в таком духе и по таким
проблемам, которые отражали время и эпоху, в которой он жил. Линдон Джонсон не сможет
даже приблизиться к этому.
Министр сельского хозяйства Орвил Фримэн заметил:
- Нам все же повезло, что теперь в роли руководителя оказался такой сильный человек,
как Линдон.
Макнамара кивнул. Стоявшие вокруг промолчали.
Помощники президента Кеннеди стояли, прислушиваясь: кортеж должен был обогнуть
восточное крыло Капитолия. Они услышали бы его приближение прежде, чем увидели, и
сейчас они уловили какие-то звуки. С дальнего конца Пенсильвания-авеню раздался слабый,
необычный, навязчивый звук: "Бум, бум, бум, дррр".
Звук этот все время повторялся, становясь все более четким по мере приближения, пока
наконец даже те, кто был к нему не подготовлен и лишь читал о нем в книгах, поняли, что это
ужасная прерывистая дробь приглушенных барабанов.
Командующий Вашингтонским военным округом генерал-майор Филип Уил поднял руку
в безупречно белой перчатке, подавая сигнал для начала процессии, которую он возглавлял. За
ним двигались барабанщики и рота морских пехотинцев в составе восьмидесяти девяти человек
с приткнутыми штыками, сверкавшими на солнце; начальники штабов; военные адъютанты
президента Тед Клифтон, Годфри Макхью и Тэз Шепард; лафет о гробом, который тянули
лошади; президентский флаг Джона Кеннеди; конь без всадника; команда лейтенанта Бэрда,
которая должна была переносить гроб; лимузин вдовы и девять других машин, в которых ехали
члены Клана Кеннеди и их родственники - Фитцджеральды, Очинклоссы, Шриверы, Смиты,
Лоуфорды со своими детьми. За последней машиной нестройно шагали представители прессы
при Белом доме. Пешая полиция и три автомобиля завершали процессию.
Процессия двигалась по длинной аллее под деревьями с уже облетевшими листьями, и
пятьдесят красочных знамен штатов склонялись по обе стороны над простым гробом.
По мере продвижения процессии, минующей квартал за кварталом, тишина вокруг
становилась все более гнетущей. Сержанту Сеттербергу она показалась "неестественной".
Генерал Клифтон вспомнил один вечер в 1944 году, когда, проскочив на "джипе" впереди
боевых частей, он вышел из машины и ему показалось, что он единственный человек во всей
Флоренции. Тогда он целых три часа шагал по улицам покинутого города. А теперь ему
казалось, что "в тот день во Флоренции было больше шума, чем в Вашингтоне во время этой
процессии". Единственными звуками была дробь барабанов и цоканье конских копыт. Шедший
впереди генерал-майор Уил слышал лишь, как "бьют барабаны, ужасные барабаны".
- Ах, Линдон, - воскликнула вдруг Жаклин Кеннеди, в первый и последний раз
нарушив свой обет никогда больше не называть Джонсона по имени, - какое ужасное для вас
начало!
Новый президент ничего не ответил. Во время пути ни он, ни. Леди Бэрд не произнесли ни
слова. Роберт Кеннеди молча утешал Кэролайн. Дети президента вели себя тихо, и, по
воспоминаниям всех, включая Билла Грира, сидевшего за рулем, и Джерри Бена,
находившегося рядом с ним, сочувственные слова Жаклин оказались единственными, которые
были произнесены в головной машине.
Поскольку участники процессии смотрели в сторону Капитолия и телекамеры были
направлены на них, ни те, кто находился в первых рядах головной колонны, ни миллионы
телезрителей не увидели самого драматического момента за все сорок пять минут движения
похоронной процессии. По плану Шривера - Дангэна последними двумя категориями лиц,
следующих за лафетом, должны были быть полицейские и "прочие участники процессии".
Единственными, кто шел пешком все одиннадцать кварталов, были корреспонденты. Но v
Девятой улицы и Пенсильвания-авеню, рядом с входом в Федеральное бюро расследований,
находящееся в здании министерства юстиции, все неожиданно изменилось. Собравшаяся в
конце траурного кортежа толпа заполнила улицу и двинулась вперед. Шедшие в колонне
полицейские остановили ее и, сомкнув руки, образовали поперек улицы заслон. Они кричали,
что не нужно идти за кортежем, что площадь Капитолия уже забита людьми. Это было
действительно так, но взывать теперь к здравому смыслу этих людей было все равно что
спорить с надвигающимся прибоем. Ибо весь квартал между министерством юстиции и
министерством финансов был черен от стремившихся вперед людских толп. Но это была самая
спокойная толпа из всех когда-либо прорывавших полицейские заслоны. Прорыв этот был
столь быстрым и произошел так легко, что никто из ехавших впереди не заподозрил ничего
необычного. Зрелище было действительно впечатляющим. Взобравшись на конную статую
напротив здания Национального архива, трое полицейских попытались определить число
людей. По их подсчетам, Джона Кеннеди провожало сто тысяч "прочих участников
процессии".
Генерал-майор Уил, направив лафет вокруг сенатской стороны Капитолия, остановил его
под восточными ступенями здания. Главные участники процессии стояли на нижней ступени
Капитолия, ожидая начала воинских почестей. Севернее, в парке "Юнион нейшн", командир
артиллерийского батальона поднял руку, напряженно вслушиваясь в звуки вмонтированного в
шлем миниатюрного радиоприемника, в то время как капитан на площади Капитолия передавал
ему команду быть наготове. Рядом другой офицер крикнул:
- На...
Когда поднявшийся внезапно ветер стал трепать звездно-полосатый флаг, покрывавший
гроб, капитан скомандовал: "Огонь!", набавив три секунды на эхо. В следующий момент
другой офицер крикнул:
- На караул!
Загремел первый залп салюта из двадцати одного орудия. Солдаты вскинули винтовки,
напряженные руки командиров коснулись козырьков фуражек, и ясно послышался первый
мелодичный звук оркестра военно-морских сил.
После того как отзвучали фанфары, раздались звуки гимна "Слава вождю", прерываемые
каждые пять секунд залпом артиллерийских батарей.
В Ротонде выступали Мэнсфилд, Уоррен и Маккормак. Слушатели были, конечно,
придирчивы. Никто не критиковал Маккормака, потому что он в сущности ничего не сказал.
Однако слова председателя Верховного суда, решительно осудившие людей, разжигающих
ненависть, были встречены со смешанным чувством. Роберт Кеннеди считал, что упоминание о
ненависти было неуместно, а Макджордж Банди заявил, что "основной смысл разыгравшейся
трагедии в том, что она бессмысленна". Лишь Кеннет Гэлбрайт понял подлинный смысл
выступ пения Уоррена. Он писал в своем дневнике: "Уоррен сказал то, что нужно было сказать:
если мало тех, кто выступает за убийство, то многие способствуют созданию атмосферы,
которая наводит людей на мысль об убийстве". Однако наиболее полемичной из трех была речь
лидера демократического большинства в сенате. Подобно Уоррену, Майкл Мэнсфилд понял
сущность преступления в Далласе, заявив, что "фанатизм, ненависть, предубеждение и
высокомерие слились в этот ужасный момент в одно целое, чтобы погубить Джона Кеннеди".
Образность и блестящая манера изложения отличали речь Мэнсфилда от других. Это был
подлинный шедевр, оставшийся, как это бывает с многими блестящими речами, не оцененным
должным образом в момент его произнесения. Из-за скверной акустики многие даже не
слышали Мэнсфилда, а многие из числа тех, кто слышал его, были воспитаны в традициях
сдержанности и нарочито преуменьшенных оценок. Их шокировала откровенность и
эмоциональность Мэнсфилда. Дуглас Диллон поеживался, а британский посол Дэвид
Ормсби-Гор нашел речь Мэнсфилда ужасной. Почти никто из присутствующих не понял, что
это было данью молодому президенту и первой леди. Смотревшие на Жаклин Кеннеди
участники панихиды считали, что Мэнсфилд допустил при ней неуместную жестокость. Однако
их не было в президентской машине SS 100 X, они не видели крови, они не пережили кошмара
операционной № 1 в Парклендском госпитале, им была неведома картина насильственной
смерти. Только Жаклин могла оценить слова Майкла Мэнсфилда, и она не поверила своим
ушам, слушая его: она не думала, что похоронная речь может быть такой замечательной. Глядя
на его страдальческие глаза и худое лицо горца, Жаклин подумала, что у него профиль, как у
святых на полотнах Эль-Греко. Для нее эта речь была столь же красноречивой, как речь
Перикла или письмо Линкольна матери, потерявшей в сражении пять сыновей. В своем
выступлении Майкл Мэнсфилд не уходил от ужасной действительности.
"Это единственная речь, - подумала она, - где сказано о том, что в действительности
произошло".
Мэнсфилд кончил, и пока его вибрирующий голос разносился под сводами Ротонды, он
подошел к Жаклин к передал ей текст своей речи.
- Вы предупредили мое желание, - сказала она. - Откуда вы узнали, что я хотела ее
получить?
Мэнсфилд склонил голову:
- Я не знал этого. Я просто хотел вам ее отдать.
Венок Жаклин был уже у гроба. Теперь выступил вперед Линдон Джонсон, чтобы
выполнить ритуал возложения венка президентом Соединенных Штатов. Его данью был
огромный венок из яркой зелени, красных и белых гвоздик, прикрепленный к основе, которую
поддерживал долговязый армейский сержант. Когда Джонсон подошел к венку и сделал
движение вперед, сержант отступил, соразмеряя свои шаги с шагами президента. Странный
вальс двух людей закончился. Сержант быстро удалился. Джонсон замер в краткой молитве, а
затем вернулся на свое место. Если не считать приглушенных рыданий сержанта, которого вели
к выходу два полковника, в Ротонде стояла тишина.
На этом панихида закончилась. Четырнадцатиминутная церемония подошла к концу, и
только тогда Жаклин Кеннеди, находившаяся в полуобморочном состоянии, вдруг поняла, что
все ждут, чтобы она вышла из Ротонды первой.
Вдова не была еще готова к этому. Повернувшись к Роберту Кеннеди, она тихо спросила:
- Мне можно попрощаться?
Он кивнул, и она взяла за руку Кэролайн. Жаклин чувствовала себя несколько неловко, но
не хотела, чтобы на этом все кончилось. Она прошептала дочери: - Мы попрощаемся с
папочкой, поцелуем его на прощанье и скажем ему, как мы его любим и как нам всегда будет
его недодавать.
Мать и дочь двинулись вперед - вдова грациозно, ребенок старательно, пытаясь
повторять движения матери. Жаклин опустилась на колени. Кэролайн последовала ее примеру.
- Поцелуй, - прошептала Жаклин.
С закрытыми глазами обе они склонись и слегка коснулись губами знамени.
Все еще сжимая руку Кэролайн, вдова встала и со спокойным достоинством направилась к
выходу. Остальные спотыкаясь двинулись за ней.
Выйдя из Ротонды, все увидели в ярких лучах солнца, какая огромная толпа людей стояла
перед ними. Клифтон сказал, что, когда он увидел "море голов", ему показалось, будто "вся
земля покрыта людьми".
Перед началом церемонии по радио и телевидению объявили, что доступ в Ротонду будет
открыт и для публики. С этого момента движение на всех мостах и дорогах, ведущих к
Вашингтону, становилось все более затруднительным. На Нью-Йорк-авеню машины шли
вплотную буфер к буферу. К вечеру автомобильная колонна растянулась на тридцать миль до
самого Балтимора. Об участниках процессии диктор радио сообщил, что "это молодежь,
большинство не старше двадцати с небольшим". На Байрона Уайта произвело большое
впечатление число студентов, одетых в свитера своих колледжей. Некоторые несли с собой
книги.
На тротуаре, прежде чем сесть в машину, Жаклин Кеннеди подошла к г-же Джонсон и
сказала:
- Леди Бэрд, вы должны зайти ко мне поскорее, и Мы поговорим относительно вашего
переезда.
Застигнутая врасплох, новая первая леди ответила:
- Прежде всего я хотела бы сказать, что могу ждать до тех пор, пока вы не будете
готовы.
Как она впоследствии вспоминала, вдова слегка улыбнулась и сказала:
- В любое время послезавтра. Потом мне нечего будет делать.
В 14.19 она села в машину и покинула Капитолий, а через шесть минут Фрэнк Макджи,
корреспондент "Нейшнл бродкастинг компани", задержавший свое сообщение до этого
момента, подтвердил, что Ли Освальд умер. Жаклин Кеннеди даже не знала, что его застрелили,
Потом она подумала про себя, что убийство убийцы - "это еще одно ужасное событие".
Государственный департамент, как строгий блюститель этикета, проявлял колебания
относительно своих планов приема именитых гостей, которые должны были прибыть в этот
вечер. Ясно, что после похорон президента для них следовало устроить какой-то прием.
Поначалу в роли хозяина на приеме собирался выступить Дин Раск. Тогда ему тактично
намекнули, что он не глава государства. Не был им и министр юстиции. Однако Раск и
заместитель государственного секретаря Алексис Джонсон, все еще жившие недавним
прошлым, решили, что гостей должен принять Роберт Кеннеди. К воскресенью
государственный департамент признал Джонсона в качестве нового президента, и было решено,
что именно он должен встретить гостей. Затем Жаклин Кеннеди, по предложению Макджорджа
Банди, заявила, что она желает принять иностранных гостей в Белом доме. Алексису Джонсону
не могло прийти в голову, что она поступит таким образом, ибо это "превосходило все, что
могло быть продиктовано чувством долга". Однако в этом случае выигрыш в дипломатическом
отношении был бы огромным, и было решено, что состоятся два приема: один от имени
прежнего правительства, другой - от нового.
Покинув Капитолий в момент, когда туда начала прибывать публика, деятели и прежнего
и нового правительства возобновили свою работу в Белом доме и в канцелярии президента. Это
было справедливо. Жаклин Кеннеди сидела наверху в прекрасной президентской резиденции, в
то время как Джонсон носился по коридорам рационально построенного, но ужасного здания
канцелярии. Первое, что он сделал, войдя в свой кабинет сразу после панихиды в Ротонде, -
позвонил Нику Катценбаху, потребовав от него сведений об Освальде. Катценбах сообщил ему,
что начальник управления по уголовным делам министерства юстиции Джек Миллер летит в
Даллас и что ФБР официально принимает участие в расследовании. В 15.00 посол Соединенных
Штатов во Вьетнаме Генри Кэбот Лодж и директор ЦРУ Джон Маккоун представили Джонсону
первую подробную информацию о положений во Вьетнаме. В тот же день обсуждался вопрос, с
кем из иностранных гостей президенту необходимо завтра встретиться. В сущности, это был
ведомственный спор между заместителем государственного секретаря Джорджем Боллом и
специальным помощником президента Макджорджем Банди по поводу того, кому из них
следует составлять список гостей, которых должен принять президент. Джонсон уладил этот
спор (в пользу Банди), и в 17.15 его познакомили с секретами федерального бюджета, в то
время как финансовые советники Кеннеди знакомились с "секретами" Линдона Джонсона.
В полдень председатель бюджетной комиссии Кермит Гордон уже имел с ним краткую
беседу. Теперь Гордон появился вместе с министром финансов Диллоном, его заместителем
Фаулером и председателем Совета экономических экспертов при президенте Геллером. Они
хотели, чтобы Джонсон поддержал предложенное еще Кеннеди сокращение налогов на 11,5
миллиарда долларов и чтобы он понял, что новый бюджет уже близок к завершению. Для того
чтобы вовремя представить конгрессу бюджет, нужно было в ближайшие две-три недели сдать
его в набор в правительственную типографию. Джонсон высказался за законопроект о налогах.
Кроме того, он тут же придал бюджету политическое звучание.
"Бюджет Джонсона" должен был стать его первым триумфом президента. Полный
решимости добиться поддержки возможно большего числа бизнесменов, Джонсон счел, что
скорее всего достигнет этого, если покажет, что он, как тигр, борется с расточителями. К
новому году все те, кто не входил в правительство, думали, что президент Кеннеди
запланировал бюджет на 103 миллиарда долларов, а президент Джонсон его так резко сократил,
что он оказался меньше прошлогоднего. Но это было просто мифом. Перед поездкой в Техас
Кеннеди срезал примерно два из запланированных 103 миллиардов и сказал Диллону, что
бюджет должен быть ниже 100 миллиардов долларов, в противном случае, подчеркнул он,
налоговый законопроект не удастся провести в сенате. Джонсон остановился на бюджете, чуть
превышавшем прошлогодний и равнявшемся 97,7 миллиарда. Бюджет Кеннеди должен был
быть примерно таким же. Разница между этими двумя бюджетами заключалась, в сущности, в
умении Джонсона показать товар лицом. Это заворожило тех, кто занимался государственными
финансами, создав образ наиболее экономного со времен Кулиджа президента. Ни один
вашингтонский корреспондент не заметил, что это была ловкость рук, не больше.
Годом позже Диллон и компания уже настороженно следили за маневрами и
комбинациями Джонсона, ибо к тому времени его приемы стали общеизвестны. А тогда
Джонсона так мало знали в правительстве как человека, что Банди, к примеру, даже не
подозревал, что новый президент любит фотографироваться. Грубая ошибка, допущенная
Кеннетом Гэлбрайтом и тремя членами кабинета - Фримэном, Юдолом и Виртцем, - была
проявлением общего неведения на этот счет. Перед тем как пойти в канцелярию президента,
Геллер присутствовал в кабинете Фримэна на совещании, созванном по инициативе
неутомимого Гэлбрайта. Гэлбрайт считал, что подготовленный им проект речи президента на
совместном заседании сената и палаты представителей конгресса должен быть одобрен теми,
кого он считал "либеральным крылом" в правительстве. Здесь присутствовал и Чарлз Мэрфи,
писавший речи для Трумэна. Он тоже подготовил проект речи Джонсона. Прочитав проект
Мэрфи, Гэлбрайт нашел, что он очень схож с его собственным. Гэлбрайт сообщил, что
президент хочет, чтобы Соренсен и он, Гэлбрайт, писали речи, и попросил участников
совещания высказать по этому поводу свои замечания. При Кеннеди все это было бы вполне в
порядке вещей, но это не было в порядке вещей для Джонсона, поскольку его об этом не
информировали. Геллер проболтался. Будучи подозрительным, новый президент сказал
Геллеру, что созванное Гэлбрайтом совещание является, очевидно, "закрытым собранием
либералов", чтобы оказать на него давление. Это совещание, не содействовавшее либеральным
целям, поставило всех присутствующих под подозрение и означало конец карьеры Гэлбрайта
как политической фигуры переходного периода. Президент был против секретных совещаний, а
всякое совещание, которое он не санкционировал, считалось "секретным". Он намеревался
руководить всем, буквально всем, своей твердой рукой.
Если новый президент и был когда-нибудь несправедлив к либералам (вполне возможно,
что этого вовсе и не было), то это несущественно. Для Соединенных Штатов прежде всего было
необходимо, чтобы Джонсон быстро создал атмосферу уверенности, а в этом отношении он
был великолепен. Неважно, что он создавал лишь видимост
...Закладка в соц.сетях
