Жанр: История
Убийство президента кеннеди
...резиденты. Эта мысль,
конечно, чистая фантазия, если только Джонсон не споткнется самым невероятным образом, но
даже в этом случае это фантазия".
Любопытно, как сам Шлезингер оценил своего гостя:
"Подобно Макджорджу Банди, Кен Гэлбрайт реалист. Он, разумеется, предпочел бы
Кеннеди, но готов смириться с фактами и приспособиться к ним. Как О'Доннел и Роберт
Кеннеди, я человек, чувства. Моя душа не лежит к этому".
То, что произошло после завтрака, также типично. Шлезингер присутствовал на заседании
сотрудников канцелярии президента, где Банди умолял всех остаться на своем посту, а
Гэлбрайт столкнулся с новым президентом на Уэст Икзекьютив-авеню.
- Я искал вас, - сказал Джонсон, но Гэлбрайт усомнился в этом. - Я хочу вас видеть.
Зайдите на минутку.
К концу беседы Джонсон попросил Гэлбрайта написать ему речь для выступления на
совместном заседании обеих палат конгресса. Гэлбрайт, закончивший утром некролог о
Кеннеди для "Вашингтон пост", искал случая вновь постучать на пишущей машинке. К тому
же он был чрезвычайно польщен, но напрасно, ибо президент обратился с такой же просьбой
еще к полдюжине людей. Если вы были грамотны, хорошо обо всем осведомлены и умели
эмоционально выражать свои мысли, вы подлежали мобилизации.
Джонсон жаждал выступить перед конгрессом, и это было понятно: народ был потрясен
случившимся, и чем скорее он услышал бы голос своего нового лидера, выступающего с
каким-то существенным заявлением, тем лучше. В это утро заместители государственного
секретаря Аверелл Гарриман, Джордж Болл и Алексис Джонсон приступили к подготовке
семи-восьмиминутной речи президента для передачи ее вечером по всем каналам массовой
информации. В этой речи президент должен был выразить сожаление по поводу царившей в
стране "истерии" и выступить в поддержку Организации Объединенных Наций, мира и
преемственности в политике. Однако Джонсон наложил вето на эти планы заместителей
государственного секретаря по той причине, что он "не хочет выпячиваться". Он все еще
держался на заднем плане, прощупывая почву. А в 14. 30 у него была великолепная
возможность позондировать обстановку - на это время было назначено заседание кабинета. В
зале заседаний на столе у каждого кресла были разложены толстые блокноты из желтой бумаги
и остро отточенные карандаши. Кресло вице-президента было передвинуто на место
президента. Среди присутствующих должен был находиться новый глава клана Кеннеди -
министр юстиции Роберт Ф. Кеннеди.
- Джентльмены, перед вами президент Соединенных Штатов! - объявил Раск в начале
заседания, и все встали.
Заседание не было большим достижением. Перспективы его были с самого начала
сомнительными. Моральный дух министров находился, подобно барометру, на ненормально
низком уровне. Правда, у Джонсона были известные шансы: Банди подготовил составленную в
осторожных выражениях памятную записку по вопросам, по которым президент "захочет, быть
может, высказаться". К тому же все присутствующие хотели, чтобы страна скорее вернулась в
нормальное состояние. Но катастрофа произошла совсем недавно, и они не могли забыть, что
тело человека, который назначил их всех на занимаемые ими посты, покоится сейчас в
деревянном гробу на другом конце того же здания. Новому президенту мешала также его
манера держаться. Совершенно незнакомый им человек мог бы оказывать на присутствующих
большее влияние, но Линдон, как все они продолжали называть его про себя, был для них
привычной фигурой. На прошлых заседаниях он занимал подчиненное положение, да и сейчас
еще председательствовал самым осторожным образом. Вспоминая отношение нового
президента к своей памятной записке, Банди писал десять дней спустя:
"Типичным для него было то, что по ходу дела он превращал высказанные в ней идеи в
свои собственные".
Джонсон начал заседание молчаливой молитвой, потом попросил министров о поддержке
в предстоящие трудные времена и закончил его кратким обращением, которое многие из них
уже знали к этому времени наизусть: Джонсон сказал им, что ему они нужны больше, чем были
нужны президенту Кеннеди.
Присутствие министра юстиции на этом двадцатипятиминутном заседании следует
оценивать с большой осторожностью, так как пристрастные люди могут легко исказить
характер трений, имевшихся между Джонсоном и Робертом Кеннеди. Оба они находились под
беспрецедентным психическим прессом. Если неделикатность, которую проявил Джонсон,
может показаться не очень великодушной, то не следует забывать и того, что Боб Кеннеди
представлял собой для нового главы правительства проблему единственную в своем роде за
всю историю смены президентов: перед ним был член кабинета, который выглядел, говорил и
думал так же, как убитый президент. Он был вторым "я" этого президента, одним из двух
людей, больше всех оплакивающих его смерть. Наконец, это был человек, который, как знали
все присутствующие, временами фактически осуществлял от имени своего брата
исполнительную власть.
Сам министр юстиции был поглощен мыслями о предстоящих похоронах, и его
присутствие в зале заседаний кабинета было, можно сказать, случайным. Он пришел сюда
после траурной мессы из личных апартаментов президента, чтобы убедиться, что отсюда
убрали все вещи ого брата. Заметив, что сержант Джордано забыл убрать из зала заседаний
кабинета кресло Кеннеди, он решил днем зайти сюда еще раз и проверить. Члены кабинета уже
собрались, и Банди, увидев Боба Кеннеди, уговорил его зайти и занять свое место. Одиннадцать
дней спустя Банди говорил:
"Бобби опоздал и, возможно, не остался бы, если бы я не сказал ему, что он должен
присутствовать на совещании. Он поставил условие, чтобы не делалось никаких фотоснимков,
с чем, как мне теперь известно, президенту было так же трудно согласиться, как курильщику,
дымящему тридцать лет, воздержаться от курения. Но президент с готовностью пошел на ото во
имя согласия".
Однако в тот вечер версия Банди была более резкой. Одному из своих коллег он сказал,
что "его беспокоит Бобби", что "Бобби не желает считаться с новым положением" и что ему
"пришлось фактически затащить его на заседание кабинета". Согласно воспоминаниям самого
Кеннеди, он просто "проходил мимо. Банди сказал, что очень важно, чтобы я зашел, и я зашел":
Его появление вызвало драматическую реакцию. Несколько членов кабинета вскочили со
своих мест, один из них пожал ему руку и похлопал по спине. Другие, в том числе Джонсон, ne
пошевельнулись. Министр юстиции сидел, откинувшись в кресле, в мрачном раздумье, с
глазами, полу прикрытыми тяжелыми веками. Для человека с его положением само молчание
может быть многозначительным. За полчаса до этого в одной телевизионной передаче открыто
высказывалось предположение, что он может выйти в отставку. Ближайшее будущее Роберта
Кеннеди обсуждалось в миллионах контор и квартир, н его сдержанную манеру заметили и
учли все сидевшие за длинным столом, и президент Джонсон, возможно, более, чем кто-либо
другой.
После того как президент кончил говорить, выступили два человека: Эдлай Стивенсон по
старшинству в демократической партии и Дин Раск как первый министр кабинета.
Выступавшие руководствовались одинаковыми мотивами: они хотели, чтобы из протокола
следовало, что они поддерживают новое правительство. Стивенсон был удивительно неуверен в
себе: обычно самый опытный и красноречивый оратор, он написал текст своей речи из пяти
абзацев и теперь зачитал его слово в слово. Он напомнил, что на первом заседании кабинета он
заверил президента Кеннеди в своей поддержке, и, повторив это заверение сейчас, добавил, что
"страна может лишь на момент прервать свои дела". Джонсону он заявил:
- Исключительные черты нашего характера, ваша мудрость и опыт - благословенно для
нашей страны в этот трудный час, и мы целиком полагаемся на ваше руководство.
Раск был столь же щедрым в своих похвалах Джонсону.
После обмена репликами между Джонсоном и Раском по поводу заявлений об отставке
президент попросил всех представить к понедельнику рекомендации своих ведомств. Затем все
разошлись. Ничего не было достигнуто, и ни у кого не сложилось впечатления, что удалось
чего-то добиться. Даже Джонсон, которого выступления Раска и Стивенсона привели в восторг,
теперь, казалось, был разочарован. Его последующие замечания в этот день говорят о том, что
он рассчитывал на большее. Банди это показалось "небольшим скучным заседанием", для
министра труда Уилларда Виртца оно было "ужасным" и "почти автоматическим". Один
министр, ожидавший, что президент будет "энергичным и проявит себя", пришел к
заключению, что заседание прошло "в высшей степени неудовлетворительно". Другой член
кабинета решил поговорить об этом с Джонсоном. Клиф Картер провел его в здание
канцелярии, и там этот министр настоятельно рекомендовал президенту, чтобы он сначала
обратился к народу, а уже потом выступил в конгрессе. К удивлению посетителя, поведение
Джонсона полностью изменилось за те несколько минут, что прошли после заседания кабинета.
Это было еще одно из его удивительных молниеносных перевоплощений. Если на заседании
кабинета Джонсон казался неуверенным, то теперь, как отметил в своем дневнике министр:
"Разочарование его прошло, напряжение спало. Казалось, что силы и уверенность в себе,
характерные для лидера большинства в сенате Линдона Джонсона, снова вернулись к нему".
Новый президент откровенно говорил со своим высокопоставленным посетителем о
натянутых отношениях между ним и министром юстиции.
Он сказал:
- Джекки вела себя прекрасно. Она сказала, что выедет, как только успеет собраться. А я
сказал ей: "Милочка, оставайтесь столько, сколько хотите. У меня дома хорошо и удобно, и я
не тороплюсь. У вас же трагедия и много всяких проблем".
Джонсон дал понять, что его "настоящая проблема" - это Боб. Он был убежден, что
позднее появление Кеннеди на заседании было преднамеренным, и утверждал, будто тот имел в
виду унизить его, доверительно заявив "одному помощнику": "Мы не войдем, пока Джонсон не
сядет на свое место" .
Это обвинение было несправедливым, но, видимо, явилось неизбежным следствием
отношений между Джонсоном и Робертом Кеннеди, или, выражаясь точнее, между некоторыми
из их советников. Еще со времени съезда демократической партии в Лос-Анджелесе в 1960 году
отношения между этими двумя деятелями неоднократно портились в результате
недоразумений, а первопричиной этого оказывался в конечном счете тот или иной
"помощник". Так, вице-президент был убежден, что министр юстиции никогда не простил ему
критических замечаний, сделанных им в Лос-Анджелесе в адрес его отца Джозефа П. Кеннеди.
Удивительнее всего то, что Роберт Кеннеди никогда не только не слыхал этих замечаний, но
даже не читал о них. Сторонники Джонсона были убеждены, что Боб Кеннеди не любит их
лидера, и хотя люди, связанные с Кеннеди, неоднократно заверяли их в обратном, все было
бесполезно. Не успело правительство Джонсона приступить к работе, как печать уже начала
высказывать подробные предположения о "вражде" между двумя деятелями.
Однако, каковы бы ни были истоки этих натянутых отношений, они бесспорно
существовали. "Последствия опоздания Роберта Кеннеди на заседание кабинета, - заявил
Джонсон своему посетителю, министру, - были крайне неприятными". Войдя в зал в середине
выступления президента, министр юстиции испортил все впечатление от этого выступления.
Член правительства, который беседовал с Джонсоном, с симпатией отнесся к положению, в
котором тот оказался, и сразу же сказал об этом другому члену кабинета, который считал, что
заседание провалилось. Собеседник Джонсона писал об этом разговоре: "Тут в голосе Линдона
послышалась настоящая горечь". Джонсон считал брата покойного президента грозным
препятствием на своем пути. Он согласился со своим собеседником, что следует возможно
скорее выступить перед конгрессом: Джонсон боялся, что в среду будет слишком поздно, ибо
члены конгресса собирались на каникулы. В то же время он опасался, что выступление ранее
среды "может вызвать недовольство семейства Кеннеди".
В приемной его ожидал директор Корпуса мира Сарджент Шривер, чей визит был
продиктован чувством долга. Из всех членов семейства Кеннеди он был наиболее близок
Джонсону и хотел пожелать ему успеха. Шривер считал Джонсона очень радушным хозяином.
Новый президент сказал ему:
- Ну, Сардж, все это ужасно. Я совершенно подавлен, но мне хочется сказать, что я
всегда относился к тебе с большим уважением. Я ничего не мог сделать для тебя до сих пор, ко
я имею это в виду в дальнейшем.
- Могу ли я чем-нибудь вам помочь? - спросил Шривер.
Джонсон сказал Шриверу, что есть два нерешенных вопроса: о переезде в Овальный
кабинет и о времени выступления на совместном заседании обеих палат конгресса. (Следует
отметить, что Джонсон не проявлял особого интереса к тому, чтобы выступить в эти дни с
речью перед народом. Он был озабочен в первую очередь конгрессом. Правда, выступление в
Капитолии, которое транслировалось бы по телевидению, услышали бы столько же
американцев, что и беседу у камина в Белом доме. ) Джонсон заметил, что Раск и Банди,
подчеркивая, как и другие, символическое значение пребывания президента в резиденции,
совершенно определенно считали, что он должен принимать своих посетителей в западном
крыле Белого дома. Кроме того, подчеркнул президент, он будет там значительно ближе к
важным средствам связи.
Государственный департамент оказывал на Джонсона особенно сильное давление.
Причины необходимости переехать через улицу - из здания канцелярии президента в Белый
дом - не очень ясны, хотя здесь следует провести линию различия. Президент не торопился
выселять Жаклин Кеннеди. Напротив, он был готов оставаться у себя сколько угодно. Ему
нужен был кабинет главы правительства в западном крыле, а вовсе не роскошь резиденции.
Преемник Авраама Линкольна, как и преемник Джона Кеннеди, не хотел создавать
впечатления, что он стремится поселиться в доме президента. Сходство между семнадцатым и
тридцать шестым президентом удивительно и в других отношениях.
"Кто из президентов был лучше подготовлен для своего поста?" - спрашивает Ллойд
Пол Страйкер, биограф Эндрю Джонсона. Биографы Линдона Джонсона сразу же поклялись
бы, что второй Джонсон лучше подготовлен для поста президента. Как и Линдон Джонсон,
Эндрю был нетактичен с мужчинами, галантен но отношению к женщинам и стремился затмить
своего предшественника. Эндрю тоже созвал на следующий день после убийства Линкольна
заседание кабинета, на котором заявил, что намерен лишь продолжать прежнюю политику. И в
этот день тоже шел дождь. В вопросе же о переезде в резиденцию оба Джонсона резко
отличаются друг от друга. Эндрю устроил кабинет в здании министерства финансов, где затем
временно организовал свою штаб-квартиру. Лишь 9 июня 1865 года, через восемь недель после
смерти Линкольна, он перебрался в Белый дом.
Как пишет сенатор Хэмфри, новый глава правительства (Линдон Б. Джонсон - Ред. ) -
это "человек действия, и он хочет, чтобы дела действительно делались. В известном смысле он
беспокоен и требователен".
Шривер оказался в неловком положении: он имея туманное представление в том, что
касалось прецедентов, и хотя благодаря своей женитьбе на представительнице семейства
Кеннеди он породнился с президентом, его занятость делами Корпуса мира не оставляла у него
времени для изучения всяких правительственных лабиринтов. Позднее он говорил:
- Я вспомнил, что в подвальном помещении западного крыла Белого дома что-то делала,
когда Джон был президентом, и хотя не имел представления о том, что именно там происходит,
я подозревал, что это имеет какое-то отношение к прямому проводу.
Шривер, обычно быстро принимавший решения, ничего не мог решить относительно
Овального кабинета. По его словам, Банди, на которого президент сослался, говоря со
Шривером, "считает, что это прежде всего кабинет президента, в то время как семейство
Кеннеди, естественно, считает, что это кабинет Джека".
- Я служил во флоте, - говорил Шривер, - и склонен согласиться с Банди. Нельзя
оставить командный пост незанятым, потому что пал командир. С другой стороны, занимать
этот кабинет, пока Джек еще в Белом доме, кажется мне неуместно поспешным. Ведь тело
Джека все еще находится в Восточном зале.
Отсутствие поддержки со стороны лучше всего относившегося к нему члена семейства
покойного главы правительства как будто внесло для Джонсона ясность в данный вопрос - в
этот день он больше не возвращался к нему.
Оставалось решить, когда выступать в кош россе. Джонсон снопа сослался ни давление со
стороны руководства кабинета. У тех, кто привык прямо подходить к делам, что было
характерно для Джона Кеннеди, такие обходные маневры вызывали недоумение.
Примечательно, что, когда Кеннеди что-то приказывал кому-либо, он начинал со слов: "По
моему, мнению... " Если вы не были с ним согласны, вы могли спорить. Джонсон же выступал
выразителем мыслей других людей. Если эти мысли оказывались неудачными, излагавший их
был ни при чем: он всего лишь ставил их на обсуждение. Осторожные вводные слова Джонсона
("Банди говорит", "Раск говорит" или "Макнамара говорит") как бы снимали с него
ответственность. По данному вопросу, сказал он Шриверу, все единодушно высказались за то,
чтобы президент отправился в Капитолий "возможно скорее", и что "важно показать, что
правительство Джонсона начало действовать". Шривер согласился с этим, хотя и по другим
соображениям.
Исходя из опыта своих поездок по делам Корпуса мира, Шривер понимал, что в Азии,
Африке и Южной Америке будут считать, что, "тот, кто организовал убийство президента
Кеннеди, станет теперь президентом". Важно было рассеять подобное представление. Чем
скорее всему миру будет сказано, что Джонсон не из тех, кто пользуется услугами наемных
головорезов, тем будет лучше для Соединенных Штатов. И когда и Джонсон и Мойерс сказали,
что предпочли бы, чтобы выступление состоялось во вторник, Шривер ответил:
- Я поговорю с Бобби.
Однако из этого ничего не вышло. Шривер не знал, что ту же задачу поставили и перед
Маком Банди и что тот потерпел неудачу. Роберт Кеннеди решительно ответил Банди:
- Мне это не нравится. Я считаю, что вам следует подождать хотя бы один день после
похорон.
Банди сказал Кеннеди, что "они" (он быстро усвоил у Джонсона его неопределенную
манеру выражаться) хотят, чтобы это состоялось во вторник.
- Ну и черт с ним! - отрезал министр юстиции. - Почему вы меня тогда об этом
спрашиваете? Не спрашивайте меня о том, что хотите делать. Вы все равно скажете мне, как
оно будет. Так что действуйте.
Если Джонсон считал, что родственника Кеннеди будет сподручнее использовать в
качестве посредника, то он ошибался. Он просто устроил Шриверу ловушку. Кеннеди,
раздраженный тем, что новый президент не обращается непосредственно к нему, выслушал
Шривера и затем резко сказал:
- Почему он посылает тебя ко мне? Что он пристает к тебе? Ему же известно, что я хочу,
чтобы он подождал до среды.
Шривер бросился обратно, и Мойерс провел его к президенту. Сарджент осторожно
доложил: - Боб предпочел бы, чтобы вы подождали еще день" если нет каких-либо особо
веских причин, чтобы выступить раньше.
Джонсон тут же снял трубку и стал нажимать кнопки. Слушавшим ого он кратко бросал:
- Это будет в среду.
Никому не нужно было ничего объяснять. Весь его персонал был знаком с обстановкой и
ждал только его сообщения. Шривер быстро передал решение Роберту Кеннеди. Оставалось
лишь сделать официальное сообщение через Сэлинджера. Около 18. 30 по радио и телевидению
было сообщено, что президент Джонсон выступит перед конгрессом в 12. 30 в среду двадцать
седьмого ноября, накануне Дня благодарения.
Двадцать седьмого ноября, за день до Дня благодарения, радиотелевизионные компании
Си-Би-Эс, Эн-Би-Си, Ай-Бн-Си должны были передавать выступление Джонсона. Ни один из
комментаторов не намекнул, что президент поспешил пли, напротив, замешкался. Только
горстке людей было известно о разногласиях в связи с этим заявлением. Шривер, однако, в
какой-то степени подозревал, какие чувства оно вызвало. Было ясно, что это обстоятельство
обострило отношения.
Трудно измерить степень обострения отношений. Большинство осведомленных лиц
молчали по поводу своих разговоров в субботу в кабинете вице-президента. Банди предпочел
тоже умолчать о своей первоначальной оценке президента Джонсона. Со свойственной ему
чрезвычайной объективностью и здравым смыслом Банди заметил 4 декабря:
- Важно различать цели, которые ставит себе Джонсон, и те средства, к которым он
будет первоначально прибегать. Надо стараться служить истинной цели, выступая, если это
окажется необходимым, против методов ее осуществления.
Макнамара совещался с Джонсоном в середине дня, но его комментарий: "Речь шла не о
текущих делах, но я не считаю себя вправе излагать содержание разговора с президентом
Соединенных Штатов", - краток и никого не может удовлетворить, если учесть, что другие
такие же беседы он излагал подробно.
- Представляется очевидным: Джонсон считал, что ему мешают, и он винил в этом в
значительной степени Роберта Кеннеди. Это можно понять: министр юстиции символизировал
собой то прошлое, которое Джонсону предстояло преодолеть. Но это было и несправедливо:
если внимательно ознакомиться с тем, что делал в этот день Боб Кеннеди, то станет ясно, что
он фактически все время был занят подготовкой к похоронам. Разумный выход из создавшегося
положения казался явно невозможным. Правительство должно было продолжать свою работу, а
это было несовместимо с горем, которое переживало семейство Кеннеди. На нута президента
стояло нечто большее, чем отдельная личность: он старался заставить функционировать новое
правительство, а все те, кто мог ему помочь, включая его собственных техасцев и
вашингтонцев, бывших близкими ему на протяжении трети века, оказались застигнутыми
потоками эмоций, которых им никогда еще не приходилось испытывать.
Беседа президента с Тедом Соренсеном состоялась как раз перед самым уходом Джонсона
домой. Она была долгой и нелегкой. Между ними все равно была бы невидимая стена, даже
если б не существовало Роберта Ф. Кеннеди. Хотя Соренсен и решил без шума уйти со своего
поста, он относился к своим обязанностям с большой ответственностью и хотел быть полезным.
Прежде чем удалиться, он подготовил для президента перечень наиболее срочных дел. Они
детально разобрали каждый пункт, а Мойерс делал заметки. Тед вспоминает, что сам он был
при этом "прямым и резким". Однако его отношение к Джонсону не было враждебным. Он
рекомендовал ему возможно скорее выступить в Капитолии. Отмахнувшись от заявления
Соренсена об отставке, президент слушал с непроницаемым видом его характеристики
персонала Белого дома (Соренсен не знал, что Джонсон в свою очередь спрашивал у других,
легко ли работать с ним. Ответы были разноречивы). В начале беседы президент спросил:
- Считаете ли вы, что в этом, возможно, замешано иностранное правительство?
Тед ответил вопросом:
- У вас есть какие-нибудь доказательства?
Ответ гласил, что веских доказательств нет. Джонсон показал Соренсену донесение ФБР,
в - котором сообщалось, что правители одной недружественной державы надеялись на смерть
Кеннеди. Но это донесение было слишком туманным, чтобы принимать его всерьез: в нем не
приводилось никаких имен или фактов, а имя осведомителя было закодировано. Возвращая
бумагу, Соренсен сказал:
- Это ничего не значит.
Президент промолчал. Затем он спросил Соренсена, считает ли тот необходимым принять
чрезвычайные меры предосторожности для его охраны во время похорон. Тед отрицательно
покачал головой: он этого не считал.
Рано или поздно (оказалось, что рано) отношения между новым президентом и
советником прежнего президента должны были испортиться. Как рассказал Соренсен одному
члену кабинета вскоре после трех часов дня, он вложил больше десяти лет жизни в карьеру
Джона Кеннеди, а теперь псе это пошло прахом, словно жертвой в Далласе пал он, Соренсен.
Кеннеди избрал его потому, что они идеально подходили друг к другу. Оба были молоды,
образованны. Соренсен был идеальным инструментом для оттачивания интеллекта Джона
Кеннеди, так же как О'Доннел содействовал развитию его политических талантов, а Ллуэлин
Томпсон руководил им при изучении им русского вопроса. Однако для Линдона Джонсона Тед
Соренсен никогда не смог бы быть подходящим компаньоном: они были совершенно разными
людьми, страшно далекими друг от друга.
В эти первые дни президент всячески давал понять, будто он верит, что сможет сохранить
команду Кеннеди в ее нынешнем составе. Но он не мог этого сделать и, став увереннее в себе,
понял, что ему придется подобрать своих людей. Эти его иллюзии были характерны для чувств,
которые вызывал Джон Кеннеди. Как выразился сам Джонсон, они свидетельствовали о
необходимости сохранить "ореол Кеннеди". 23 ноября 1963 года скорбь нации была столь
глубока, что любая иная эмоциональная атмосфера казалась невозможной. Позднее, особенно
после того, как Джонсон стал президентом уже в результате выборов, он забыл, что когда-то
просил помощников Кеннеди о поддержке. Само упоминание их имен стало раздражать
Джонсона, а через год его раздражало все, напоминавшее о Кеннеди. Джонсон стал столь
чувствительным к этому, что любой агент секретной службы или шофер Белого дома,
носивший булавку для галстука с изображением торпедного катера "ПТ-109", на котором Джон
Кеннеди служил во время второй мировой войны, рисковал навлечь на себя гнев президента.
Сидя за своим письменным столом в стиле Людовика XV на втором этаже Белого дома у
окон, выходящих на Розовый сад и на кабинет президента, Жаклин Кеннеди заполняла один
лист бумаги с гербом Белого дома за другим именами людей, которым нужно было позвонить
или написать, и перечнем дел, которые следовало уладить. Можно только поражаться тому, что
убитая горем первая леди вынуждена была заниматься такими пустяками, о
...Закладка в соц.сетях
