Жанр: История
Сёгун
...ко вы
пожелаете. Великий Господин.
- Благодарю вас.
Дверь бесшумно закрылась. Марико подождала, пока у Торанаги опустела
чашка, и наполнила ее.
- О чем вы думаете?
- Я ждала, господин.
- Чего, Марико-сан?
- Господин, я хатамото. Никогда раньше не просила я у вас милости. Я
хочу просить у вас милости как хата...
- А я не хочу, чтобы вы просили милости как хатамото, - возразил
Торанага.
- Тогда просьба на всю жизнь.
- Я не муж, чтобы выполнять ее.
- Иногда вассал может просить сюзерена...
- Да, иногда, но не сейчас! Сейчас придержите язык - о просьбе ли на
всю жизнь, о благодеянии, требовании или о чем-нибудь еще.
Просьба на всю жизнь - это милость, которую, согласно древнему обычаю,
жена могла просить - без потери лица - у мужа, сын у отца, а иногда и муж у
жены с условием: если просьба удовлетворялась, это обязывало никогда в этой
жизни не просить о другой милости. По обычаю же вопросов при такой просьбе
не задавалось и о ней никогда потом не упоминалось.
Раздался осторожный стук в дверь.
- Откройте, - приказал Торанага. Марико повиновалась. Вошли Судару с
женой, госпожой Дзендзико, и Нага.
- Нага-сан, займите пост этажом ниже и не пускайте никого без моего
приказа. Нага вышел.
- Марико-сан, закройте дверь и садитесь сюда, - Торанага указал место
недалеко от себя, спереди, лицом к остальным.
- Я приказал вам обоим прийти сюда, так как есть срочные семейные дела
частного порядка, которые мы должны обсудить.
Глаза Судару невольно обратились к Марико, потом снова к отцу. Госпожа
Дзендзико не шелохнулась.
Торанага резко сказал:
- Она здесь, мой сын, по двум причинам: во-первых, я хотел, чтобы она
была здесь, и, во-вторых, потому, что я хотел, чтобы она была здесь!
- Да, отец. - Судару был пристыжен невежливым поведением отца по
отношению к ним ко всем. - Могу я спросить, чем я так оскорбил вас?
- А есть какие-то причины, по которым я должен оскорбиться?
- Нет, господин, - если только мое стремление обезопасить вас и мое
нежелание позволить вам покинуть эту землю вызвали вашу обиду.
- А что вы скажете о заговоре? Я слышал, вы осмелились предположить,
что можете занять мое место как вождь нашего города!
Лицо Судару побелело, да и у госпожи Дзендзико - тоже.
- Я никогда не делал ничего подобного - ни в мыслях, ни на словах, ни
на деле. И никто из членов моей семьи, и никто другой в моем присутствии.
- Это правда, господин, - подтвердила госпожа Дзендзико. Судару, второй
из пятерых оставшихся в живых сыновей Торанаги, - гордого вида худощавый
мужчина двадцати четырех лет, с узкими холодными глазами и тонкими, никогда
не улыбавшимися губами, прекрасный воин, - обожал своих детей и, преданный
жене, не имел наложниц.
Дзендзико, маленького роста женщина, на три года старше мужа, очень
полная после того, как родила ему четверых детей, сохранила еще прямую спину
и всю гордость своей сестры Ошибы, беззаветную преданность семье и ту же
скрытую ярость, которой был известен ее дед - Города.
- Каждый, кто обвиняет моего мужа, - лжец, - заявила она.
- Марико-сан, - потребовал Торанага, - расскажите госпоже Города, что
ваш муж приказал вам ей передать.
- Мой господин, Бунтаро, просил меня, приказал мне убедить вас вот в
чем: пришло время господину Судару взять власть; другие в Совете разделяют
мнение моего мужа; если господин Торанага не желает отдать власть - следует
взять ее силой.
- Никогда никто из нас и в мыслях этого не держал, отец, - сказал
Судару. - Мы преданы тебе, и я никогда...
- Если я передам тебе свою власть, что ты сделаешь? - спросил Торанага.
Дзендзико ответила сразу:
- Как может господин Судару знать, если никогда не думал о таком
кощунстве? Извините, господин, но он не может ответить, так как ему никогда
такого и в голову не приходило. Как он мог подумать об этом? А что касается
Бунтаро-сана, очевидно, им овладел ками.
- Бунтаро заявил, что другие тоже разделяют его мнение.
- Кто же это? - ядовито спросил Судару. - Скажите мне - и они тут же
погибнут. Кто? Знай я таких, господин, - уже сообщил бы вам.
- А вы бы не убили его сначала?
- Ваше первое правило - терпение, второе - терпение. Я всегда следовал
вашим правилам. Я подождал бы и сообщил вам. Если я обидел вас, прикажите
мне совершить сеппуку. Я не заслужил вашего гнева, господин, обрушившегося
на меня, и мне трудно снести его, - я не участвую ни в каком заговоре.
Госпожа Дзендзико горячо поддержала мужа:
- Да, господин, пожалуйста, простите меня, но я полностью согласна с
моим мужем. Он ни в чем не виноват, и все наши люди - тоже. Мы честны: что
бы ни случилось, что бы вы ни приказали - мы сделаем.
- Так! Вы преданные вассалы, да? Послушные? Вы всегда выполняете мои
приказы?
- Да, господин.
- Хорошо. Тогда ступайте и убейте своих детей. Сейчас. Судару отвел
глаза от отца, посмотрел на жену, та слегка повела головой и кивнула,
соглашаясь.
Судару поклонился Торанаге, сжал рукоятку меча и встал. Уходя, он
тихонько прикрыл за собой дверь. Стояла мертвая тишина... Дзендзико
взглянула на Марико и снова опустила глаза. Колокола пробили половину часа
козла. Воздух в комнатах, казалось, стал плотнее. Дождь на короткое время
перестал, потом пошел снова, более сильный. Сразу после того, как колокола
пробили следующий час, раздался стук в дверь.
- Да?
Это был Нага.
- Прошу простить меня, господин, мой брат... Господин Судару хочет
войти еще раз.
- Впустите его - потом возвращайтесь на свой пост. Судару вошел, встал
на колени и поклонился. Он был мокр, волосы от дождя слиплись, плечи слегка
дрожали.
- Мои... мои дети... Вы уже забрали их, господин. Дзендзико вздрогнула
и чуть не упала вперед, но поборола свою слабость и прошептала мужу
побелевшими губами:
- Вы... вы не убили их?
Судару покачал головой. Торанага свирепо произнес:
- Ваши дети в моих апартаментах ниже этажом. Я приказал Чано-сан
забрать их, когда вызвал вас сюда. Мне нужно было проверить вас обоях.
Жестокие времена требуют жестоких мер. - Он позвонил в колокольчик.
- Вы... вы отменяете ваш... приказ, господин? - Дзендзико отчаянно
пыталась сохранить холодное достоинство.
- Да. Мой приказ отменяется. На этот раз. Это было необходимо, чтобы
понять вас. И моего наследника.
- Благодарю вас, благодарю вас, господин! - Судару униженно склонил
голову.
Открылась внутренняя дверь.
- Чано-сан, приведите сюда на минутку моих внуков, - распорядился
Торанага.
Три скромно одетые воспитательницы и кормилица вошли с детьми:
девочками, четырех, трех и двух лет, в красных кимоно, с красными лентами в
волосах, и младшим сыном, - ему было всего несколько недель, он спал на
руках у кормилицы. Воспитательницы стали на колени и поклонились Торанаге,
их подопечные с серьезным видом скопировали эти действия и опустили головы
на татами - кроме самой маленькой девочки, которой потребовалась помощь
заботливой, хотя и твердой руки.
Торанага с важным видом ответил им таким же поклоном. Потом, выполнив
эту скучную обязанность, дети бросились к нему в объятия - кроме самого
маленького, которого взяла на руки мать.
В полночь Ябу с высокомерным видом прошествовал по двору перед главной
башней замка. На постах всюду стояли самураи из отборных частей личной
охраны Торанага. Луна едва светила, стоял туман, звезд почти не было видно.
- А, Нага-сан! В чем дело?
- Не знаю, господин, но всем приказано идти в зал для собраний. Прошу
меня извинить, но вы должны оставить мне все свои мечи.
Ябу вспыхнул при таком неслыханном нарушении этикета, но тут же
передумал, почувствовав холодную напряженность юноши и нервозность стоящей
рядом охраны.
- А по чьему это приказу, Нага-сан?
- Моего отца, господин. Так что извините. Если не хотите идти на
собрание - как вам угодно, но я обязан сказать, что вам приказано явиться
без мечей, и, простите, вы должны так и поступить. Прошу меня простить, но я
не могу иначе.
Ябу заметил, что у караульного домика, сбоку от огромных главных ворот,
уже сложено много мечей. Он взвесил, насколько опасно ему отказываться, и,
решив, что это неприемлемо, неохотно оставил свои мечи в общей куче. Нага
вежливо поклонился, и сбитый с толку Ябу вошел в огромную комнату с
окнами-амбразурами, каменным полом и деревянными перекрытиями.
Вскоре все собрались - пятьдесят старших генералов и семь дружественно
настроенных дайме из мелких северных провинций. Все были встревожены и
нервно ерзали на своих местах.
- О чем пойдет разговор? - мрачно спросил Ябу, заняв свое место.
Генерал пожал плечами:
- Возможно, о походе на Осаку.
Другой изучающе посмотрел по сторонам:
- Или планы изменились, а? Он собирается объявить "Малиновое... ".
- Извините, но вы витаете в облаках. Наш господин решил: он едет в
Осаку, и все. А вы, Ябу-сама, когда приехали сюда?
- Вчера. Больше двух недель торчал со своими самураями в маленькой
грязной деревне, Иокогаме, - чуть южнее ее. Порт прекрасный, но клопы!
Ужасные москиты и клопы - в Изу таких злых сроду не было.
- Вы уже знаете новости?
- Вы имеете в виду - плохие? Выезжаем через шесть дней, да?
- Да. Ужасно! Позор!
- Конечно, но сегодня вечером - еще хуже, - мрачно сказал генерал. - От
меня никогда не требовали оставлять мечи, никогда!
- Это оскорбление! - не без умысла добавил Ябу. Все посмотрели на него.
- Я тоже так думаю, - нарушил общее молчание генерал Кьесио. Серата
Кьесио был седой, резкий человек, командующий Седьмой армией. - Я еще ни
разу не появлялся на людях без мечей. Я похож на какого-то вонючего
торговца! Я думаю... Э-э-э... приказ есть приказ, но некоторые приказы лучше
бы не отдавать.
- Совершенно верно, - поддакнул кто-то. - Что бы сделал Железный Кулак,
если бы он был здесь?
- Он распорол бы себе живот, прежде чем оставил свои мечи! Сделал бы
это сегодня же вечером на переднем дворе! - предположил Серата Томо, молодой
человек, старший сын генерала, помощник командира Четвертой армии. - Хотел
бы я, чтобы здесь был Железный Кулак! Он мог бы сразу понять... он первым
вскрыл бы себе живот!
- Я думал над этим, - Генерал Кьесио хрипло откашлялся. - Кто-то должен
отвечать - выполнять свой долг! Кто-то должен сказать, что сюзерен - это
значит ответственность и долг!
- Простите, но вам лучше придержать язык, - посоветовал Ябу.
- Какая польза в языке для самурая, если ему запрещено быть самураем?
- Никакой, - подтвердил Исаму, старый советник. - Я согласен - лучше
умереть.
- Простите, Исаму-сан, но это в любом случае наше ближайшее будущее, -
выразил свое мнение Серата Томо. - Мы подсадные голуби для какого-то подлого
ястреба!
- Пожалуйста, придержите все же языки, - повторил Ябу, пряча свое
торжество, и осторожно добавил: - Он наш сюзерен, и, пока господин Судару
или Совет открыто не возьмут на себя ответственность, он останется сюзереном
и мы обязаны ему повиноваться.
Генерал Кьесио посмотрел на него, невольно пытаясь нащупать рукоятку
меча:
- Что вы слышали, Ябу-сама?
- Ничего.
- Бунтаро-сан сказал, что... - начал советник. Генерал Кьесио вежливо
прервал его:
- Простите меня, пожалуйста, Исаму-сан, но что сказал или не сказал
генерал Бунтаро - это неважно. Верно то, что говорит Ябу-сама. Сюзерен есть
сюзерен. При этом у самурая есть свои права и у вассала есть своя права.
Даже у дайме, не так ли?
Ябу оглянулся на него, определяя серьезность этого вызова.
- Изу - провинция господина Торанаги. Я больше не дайме Изу - только ее
управляющий. - Он осмотрел огромное помещение: - Все здесь, да?
- Кроме господина Нобору, - уточнил генерал, - он имел в виду старшего
сына Торанаги, которого все не любили.
- Да, так и есть. Ничего, генерал, китайская болезнь скоро прикончит
его и мы навсегда распрощаемся с его грязными шутками, - заметил кто-то.
- И этой вонью.
- Когда он возвращается обратно?
- Кто знает? Мы даже не знаем, почему Торанага-сама отправил его на
север. Лучше бы он оставался там.
- Если бы вы были с такой болезнью, вы бы так же плохо шутили.
- Да, Ябу-сан. Да, я бы тоже. Жаль, что он болеет сифилисом, он хороший
генерал - лучше, чем Холодная Рыба, - добавил генерал Кьесио, назвав тайную
кличку Судару.
- Э-э-э, - присвистнул советник. - Это дьяволы воздуха заставили вас
распустить языки. Или саке?
- А может, китайская болезнь? - съязвил генерал Кьесио с горьким
смехом.
- Спаси меня Будда от этого! - поостерегся Ябу. - Если бы только
господин Торанага передумал насчет Осаки!
- Я бы покончил с собой, если бы его это устроило, - заявил молодой
человек.
- Не обижайся, сынок, но ты витаешь в облаках. Он никогда не
передумает.
- Да, отец. Но я совершенно не понимаю его...
- Мы все поедем с ним? Тем же составом? - осведомился Ябу немного
погодя.
Исуми, старый советник, внес полную ясность:
- Да. Мы поедем как сопровождающие. И две тысячи человек с полным
парадным снаряжением и обмундированием. Чтобы добраться туда, нам
потребуется тридцать дней. Выезд через шесть дней.
- Времени немного. Не так ли, Ябу-сама? - спросил генерал Кьесио.
Ябу не ответил. В этом не было необходимости - генерал и не ждал
ответа. Все примолкли и погрузились в размышления. Открылась боковая дверь,
вошел Торанага, сопровождаемый Судару. Все принужденно поклонились, Торанага
поклонился в ответ и сел лицом к присутствующим. Судару, как предполагаемый
наследник, сел немного впереди него, также лицом к остальным. Нага вошел
через главную дверь и закрыл ее.
Мечи были только у Торанаги.
- Мне сообщили, что кое-кто из вас говорит об измене, думает об измене
и замышляет измену, - холодно сказал он.
Никто не ответил и не двинулся с места. Медленно, неумолимо Торанага
переводил взгляд с одного на другого. Все сидели без движения. Потом генерал
Кьесио заговорил:
- Могу ли я почтительно спросить у вас, господин, что имеется в виду
под изменой?
- Любые сомнения в приказе, решении, позиции любого сюзерена в любое
время являются изменой, - бросил ему Торанага.
Спина генерала напряглась:
- Тогда я виновен в измене.
- Тогда выйдите и совершите сеппуку - сразу же.
- Я это сделаю, господин, - гордо отвечал старый солдат, - но сначала я
публично напоминаю о своем праве произнести речь перед вашими преданными
вассалами, офицерами и...
- Вы лишаетесь всех прав!
- Очень хорошо. Тогда я, как хатамото, заявляю о своей воле умирающего
- за мной двадцать восемь лет безупречной службы!
- Говорите, но покороче.
- Я скажу, господин. - В голосе генерала Кьесио звучал холод. - Прошу
разрешения заявить следующее. Первое: поездка в Осаку на поклон к этому
крестьянину Ишидо - измена вашей чести, чести вашего клана, чести ваших
преданных вассалов, вашей традиции и вообще Бусидо. Второе: я обвиняю вас в
этой измене и утверждаю, что вы в связи с этим лишаетесь права быть нашим
сюзереном. Третье: я заявляю, что вы должны немедленно отречься в пользу
господина Судару и достойно уйти из этой жизни - или побрить голову и
удалиться в монастырь, это как вам будет угодно. - Генерал чопорно
поклонился и снова сел на землю.
Все ждали почти не дыша, поняв, что невероятное вдруг стало
реальностью. Торанага резко бросил:
- Так чего вы ждете?
Генерал Кьесио внимательно посмотрел на него.
- Ничего, господин. Прошу извинить меня. Его сын собрался было встать.
- Нет! Я приказываю вам оставаться здесь! - отчеканил генерал. Он
последний раз поклонился Торанаге, встал и с большим достоинством покинул
зал. Многие нервно задвигались, но всеобщее волнение и шум снова были
перекрыты хриплым голосом Торанаги:
- Есть кто-нибудь еще, кто считает, что есть измена? Кто осмеливается
нарушить Бусидо? Кто решается обвинять сюзерена в измене?
- Прошу простить меня, господин. - Исуми, старый советник, произнес это
совершенно спокойно. - Но я вынужден сказать, что, если вы собираетесь в
Осаку, - это измена вашим предкам. - В тот день, когда я поеду в Осаку, вы
покинете эту землю.
Седой человек вежливо поклонился:
- Да, господин.
Торанага безжалостно оглядел всех присутствующих. Кое-кто неловко
заерзал под его взглядом и поднял на него глаза. Самурай, который много лет
назад утратил желание воевать, обрил голову, пошел в монахи-буддисты и
теперь был членом гражданской администрации Торанаги, безмолвствовал, во
власти страха, который он отчаянно пытался скрыть.
- Чего вы боитесь, Нумата-сан?
- Ничего, господин. - Тот опустил глаза.
- Хорошо. Тогда пойдите и совершите сеппуку: вы - лжец, и ваш страх
отравляет здесь воздух.
Нумата всхлипнул и спотыкаясь побрел к дверям. Ужас охватил
присутствующих. Торанага смотрел и ждал. Воздух стал плотным, слабое
потрескивание факелов в наступившей тишине казалось неестественно резким.
Судару повернулся к отцу и поклонился - он знал, что это его долг, что на
нем лежит ответственность.
- Пожалуйста, господин, можно мне почтительно сделать заявление?
- Какое заявление?
- Господин, я считаю, что нет... что здесь больше нет изменников и что
больше не будет из...
- Я не разделяю вашего мнения.
- Пожалуйста, простите меня, господин, вы знаете, я повинуюсь вам. Мы
все повинуемся вам. Мы стремимся только к лучшему.
- Лучшее - это мое решение. Что я решу, то и есть самое лучшее.
Судару беспомощно поклонился в знак согласия и умолк. Торанага,
казалось, забыл о нем, его речь, как и его взгляд, была непреклонна:
- Вы больше не будете моим наследником.
Судару побледнел. Торанага ослабил напряжение, повисшее над залом,
словами:
- Я здесь сюзерен, - Он выждал минуту, затем в полной тишине встал и с
надменным видом покинул место собрания, - дверь за ним закрылась. Все
беспомощно пытались нащупать рукоятку меча... но никто не покинул своего
места.
- Сегодня... сегодня утром я слышал от нашего главнокомандующего, -
заговорил наконец Судару, - что господин Хиро-Мацу будет здесь через
несколько дней. Я хочу... я буду говорить с ним. Молчите, терпите, будьте
лояльны к нашему сюзерену. А сейчас давайте пойдем и отдадим последние
почести генералу Серата Кьесио...
Торанага поднимался по лестнице... Одиночество поглотило его... На
самом верху он остановился и на мгновение облокотился о стену, тяжело дыша.
Боль охватила его грудь, он пытался растереть ее, чтобы хоть немножко
ослабить.
- Это только нехватка физических упражнений, - пробормотал он, - только
слабость, вот и все.
Отдохнув, он тронулся дальше.
Он ясно и безжалостно сознавал: опасность велика. Измена и страх
заразительны, и то и другое следует выжигать без всякой жалости в тот самый
момент, когда они появляются. И все равно ты не можешь быть уверен, что они
искоренены. Да, борьба, в которую он ввязался, не детская игра. Слабый -
пища для сильного, сильный - добыча для очень сильного. Если бы Судару
публично заявил, что берет на себя всю власть, он, Торанага, был бы бессилен
что-либо сделать. Пока не ответит Затаки, ему остается только ждать.
Он закрыл и запер дверь и подошел к окну: внизу его генералы и
советники расходились по домам. Город за стенами крепости лежал почти в
полной темноте, луна едва проглядывала сквозь облака и туман, ночь была
спокойная, почти без звуков. Ему казалось, что с небес на него опускается
его судьба.
ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ
Блэксорн в одиночестве сидел под утренним солнцем - здесь, в углу сада
перед своим домиком, он отдыхал после обеда со словарем в руках. Был
прекрасный, безоблачный день - первый за много недель, - и пятый день с тех
пор, как он последний раз видел Торанагу. Все это время он провел в стенах
замка, не имея возможности увидеть Марико или навестить свой корабль или
команду, посмотреть город, поохотиться, проехаться на лошади. Раз в день он
плавал в одном из крепостных рвов с другими самураями и проводил время,
обучая их плаванию и нырянию.
Но ожидание от этого не становилось легче.
- Простите, Анджин-сан, но сейчас у всех то же самое, - успокоила его
Марико вчера, когда он случайно встретил ее в замке. - Даже господин
Хиро-Мацу должен ждать - он приехал и все еще не может увидеться с
господином Торанагой. Никто не может его увидеть.
- Но это важно, Марико-сан. Я думал, он понимает, что важен каждый
день. А ему нельзя послать письмо?
- О да, Анджин-сан, это просто. Вы только напишите. Если вы скажете
мне, что вы хотите передать, я напишу для вас. Все должны писать ему, если
хотят получить аудиенцию, - так он теперь требует. Пожалуйста, потерпите -
это все, что остается.
- Тогда, пожалуйста, попросите его о встрече. Я буду признателен...
- Не беспокойтесь, я сделаю это с удовольствием.
- Где вы сейчас? Уже четыре дня, как я вас не видел.
- Пожалуйста, извините меня, но я должна столько всего сделать. Это...
Это мне трудновато, так много приготовлений...
- Что происходит? Весь этот замок вот уже целую неделю словно
потревоженный улей
- Ох, простите, все прекрасно, Анджин-сан.
- Да? Извините, но генерал и главный управляющий совершили сеппуку во
дворе перед главной башней. Это нормально? Господин Торанага замкнулся в
башне из слоновой кости, заставляя всех ждать его без видимых причин, - это
тоже обычно? А что с господином Хиро-Мацу?
- Господин Торанага - наш повелитель. Что он ни делает, все правильно.
- А вы, Марико-сан? Почему я не вижу вас?
- Прошу извинить меня, но господин Торанага приказал мне предоставить
вас вашим занятиям. Я сегодня навещу вашу наложницу, Анджин-сан, - я не
собираюсь навещать вас.
- Почему он возражает против этого?
- По одной причине, мне кажется: чтобы вам приходилось говорить только
на нашем языке. Это продлится всего несколько дней, не так ли?
- Когда вы поедете в Осаку?
- Не знаю. Я думала выехать три дня назад, но господин Торанага еще не
подписал мой пропуск. Я уже договорилась о носильщиках и лошадях, и
ежедневно отдаю мои путевые документы на подпись секретарю, но они всегда
возвращаются обратно: "Принесите завтра".
- Думаю, что я поеду в Осаку морем. Он не говорил, чтобы я взял вас с
собой?
- Да-да, говорил, но... ну, вы же знаете, Анджин-сан, с нашим сюзереном
никогда не знаешь ничего заранее. Он меняет свои планы.
- Он всегда был такой?
- И да и нет. С поездки в Ёкосе он охвачен... как бы это сказать...
меланхолией, да? Да, меланхолией. И стал совсем другим. Да, он теперь
другой.
- С тех пор как мы пересекли Первый Мост, вы тоже во власти меланхолии
и совсем другая. Я вижу - вы теперь совсем другая.
- Первый Мост был конец и начало, Анджин-сан, и наше обещание. Да?
- Да. Пожалуйста, извините меня.
Она печально поклонилась и ушла, а потом, отойдя на безопасное
расстояние, не поворачиваясь прошептала: "Ты... " Это слово задержалось в
коридоре вместе с запахом ее духов...
За вечерней едой Блэксорн пытался допросить Фудзико. Но она также не
знала ничего интересного или не могла, не хотела объяснить ему, что творится
в крепости.
- Дозо гомен насаи, Анджин-сан.
Спать он отправился раздраженным: его не устраивала эта отсрочка, он не
мог проводить ночи с Марико. Всегда очень обидно сознавать, что она рядом,
что Бунтаро уехал из города... А сейчас это "ты... " говорило и о ее
желании, таком же сильном, как и у него. Несколько дней назад он отправился
к ее дому под предлогом, что ему нужно помочь с японским. Самурай из охраны
выразил сожаление: Марико-сан нет дома. Он поблагодарил и вяло побрел к
главным южным воротам - отсюда он мог видеть океан. Но земля была такая
плоская, что не удалось разглядеть ни верфей, ни доков, хотя, казалось ему,
он различал вдалеке высокие мачты своего судна...
Океан притягивал его... Величавая вода, дальний горизонт, таинственная
глубина... Так хотелось вновь почувствовать: попутный ветер обвевает голову,
глаза щурятся от ветра, а язык ощущает вкус соли, кренится под ногами
палуба... Рангоут, такелаж и гардели потрескивают и стонут под давлением
парусов, а их треплет крепкий бриз, когда меняет направление... И свобода...
Это куда важнее всего остального. Свобода идти куда хочешь при любой погоде
и при первом желании... Свобода стоять на юте и быть судьей, как здесь
единственный судья - Торанага...
Блэксорн взглянул на верхушку замковой башни: солнце отражалось в
причудливо изогнутых черепицах крыши. Он не заметил там никакого движения,
хотя и знал, что каждое окно ниже самого верхнего этажа тщательно
охраняется. Колокола пробили, отмерив очередной час. Сначала он подумал, что
это середина часа лошади, а не восемь ударов этого часа - времени высокой
луны. Он засунул словарь в рукав, радуясь, что наступило время первой
настоящей еды. Сегодня это был рис со слегка поджаренными креветками, рыбный
суп и маринованные овощи.
- Не хотите ли еще, Анджин-сан?
- Спасибо, Фудзико. Да, пожалуйста, рису. И немного рыбы. Хорошо,
очень... - Он поискал слово "превосходно" и произнес его несколько ваз,
чтобы запомнить: - Да, превосходно, превосходно.
Фудзико была обрадована:
- Спасибо. Эта рыба - с севера. На севере вода холоднее, понимаете? Она
называется курима-эби.
Он повторил название и постарался удержать его в памяти. Когда он
кончил есть, она налила чаю и вынула из рукава сверток.
- Здесь деньги, Анджин-сан. - Она показала ему золотые монеты, -
Пятьдесят кобанов. Стоимостью сто пятьдесят к
...Закладка в соц.сетях
