Жанр: История
Жестокий век 1-2
...асара, злясь, ответил:
- Я здесь по велению моего брата!
- Я знаю, что хан Тэмуджин повелел тебе. проверить, сколько у кого
есть скота. Но не знаю, было ли тебе велено спать с женами беззащитных
пастухов... А?
Хасару показалось, что он ослышался. Ему ли говорит такие предерзостные
слова Джэлмэ? Ему, Хасару? Перед лицом нукеров! Со свистом вылетел из
ножен меч, по светлому лезвию пробежал красный отблеск огня. Дрогни
Джэлмэ, отшатнись, он бы обрушил меч на его голову. Но Джэлмэ даже глазом
не моргнул, даже бровью своей лохматой не пошевелил. Да говорил ли он
что-нибудь? Может быть, все-таки ослышался?
Длинноногий братец Джэлмэ весь подобрался, как рысь, готовая к прыжку.
И глаза округлились, как у рыси. Предостерег Хасара:
- Осторожней! Меч вручен тебе, чтобы разить врагов...
- Ты что сказал, Джэлмэ? Ты что мне сказал?- задыхаясь, допытывался
Хасар.
- Я только спросил: по повелению ли хана ведешь себя так, будто только
что отвоевал эту землю?
- А ты меня учить будешь? Ты, сын безродного харачу! Не стану поганить
меча твоей кровью. Нукеры, свяжите их и дайте плетей по голому заду!
Неуверенно, оглядываясь на всадников, молчаливо стоящих в темноте,
нукеры Хасара двинулись к братьям. Джэлмэ поднял руку.
- Именем хана Тэмуджина - не двигайтесь!
"Именем хана Тэмуджина"... Кто получил право говорить так,
неприкосновенен, как сам хан. Слова Джэлмэ не только остановили, заставили
попятиться нукеров, но и образумили Хасара. Он увидел перед собой лицо
старшего брата с гневно растопыренными колючками рыжих усов и холодным
пламенем в глазах... Попробуй тронь его любимчиков - родного брата предаст
злой казни. Что ему братья... Пусть считают хвосты и головы. А ханством
будут править такие вот бесстыдники.
- Ну, Джэлмэ, ты еще дождешься...
Угроза прозвучала слабо - тявканье собаки, которой дали пинка.
- Не грози, Хасар. И мой отец, и мой дед знали, как обращаться с
железом, в их руках и самое твердое становилось мягким. Свое умение отец
передал мне с Субэдэем. Уезжай, Хасар, не порть свою печень. Эй, пастух!
Ну, где твоя жена?
Из юрты (Хасар и не видел, как он туда прошел) показался Кишлик. С
опущенной головой, ни на кого не взглянув, подошел к Джэлмэ, сдавленным
голосом сказал:
- Спасибо, справедливые нойоны.
- Благодари не нас, а хана Тэмуджина. Он сказал: в дни битв воин
должен быть подобен тигру рычащему, в дни мира - телку, сосущему вымя
матери. И никому не дано переиначить его слово. Даже брату, даже лучшему
другу самого хана.
Нукеры подвели коня. Хасар взлетел в седло, помчался в степь, унося в
сердце тяжесть неутоленной злобы.
IV
Старый Ван-хан занемог. Летний шатер был наполовину открыт, на высокую
постель из мягких войлоков падали горячие лучи солнца, а Ван-хан зябко
кутался в халат, подбитый беличьим мехом, надсадно кашлял. Клочком
прошлогодней травы торчала на подбородке, вздрагивала при кашле седая
бороденка, сбегались глубокие морщины на рябом лице... Приходили и уходили
соболезнующие нойоны. Шепотом переговаривались караульные.
Ван-хан был молчалив. Его томила не только болезнь, но и трудные думы о
будущем своего улуса. Приезжал Джамуха, сказывал: вновь что-то замышляют
неукротимые меркиты. Но заботило не это. Не прямо, обиняками, чего-то не
договаривая, Джамуха дал понять, что Тэмуджин готовится подвести под свою
руку его ханство. Зная хитроумие Джамухи, его неприязнь к Тэмуджину, не
поверил. Но душа лишилась покоя. Конечно, Тэмуджин не такой дурак, чтобы
искать драки с кэрэитами, знает, что не во вражде, а в дружбе с ним,
Ван-ханом, его сила. Но что будет, когда улус унаследует Нилха-Сангун? Сын
ненавидит Тэмуджина, и Тэмуджин отвечает ему тем же. В одной упряжке им не
ходить. Рано или поздно кто-то кого-то захочет подмять под себя. Тэмуджин
умен, он не может не предвидеть этого.
Душа болела, как старая рана в ненастье. Нилха-Сангун был его кровью,
продолжателем его рода, единственным наследником, сыном женщины, память о
которой он пронес через всю свою жизнь. Не меньше Нилха-Сангуна был дорог
и Тэмуджин, сын побратима Есугея, настоящего и единственного друга,
Тэмуджин, которому он помог обрести силу и который в тяжкие времена сделал
для него все, что мог. Он и сам немало дал родному и названому сыновьям,
только одного не сумел - сделать их братьями, друзьями. Просмотрел...
Ладит же Нилха-Сангун с Джамухой. В последнее время они встречаются часто,
ведут длинные беседы. Побитый, Джамуха, как видно, образумился...
Перед шатром блестела Тола-река. Над высокой травой порхали белые
бабочки. На другом берегу по серому взгорью тянулись овцы. За шатром в
курене была сонная тишина. Мирно пасущееся стадо - радость кочевника,
покой - его счастье. Но покой в степи короток, как летняя ночь. Он не знал
покоя ни в молодости, ни в зрелые годы, нет его и сейчас, на склоне дней.
Всю жизнь сражался, вылетал из седла, садился снова. И уже близок конец
его земного пути, а покоя не добыл ни себе, ни своему улусу.
В шатер вошел Нилха-Сангун. Полное, гладкое лицо разморено зноем,
волосы на обнаженной голове влажны от пота. Присел у постели, справился о
здоровье. Ван-хан сел, стянул у горла беличий халат, кашлянул.
- Ничего. Скоро встану.
Сын кивнул. Он думал о чем-то другом. Беспокойно теребил короткую и
редкую бороду, пустыми глазами смотрел на другой берег Толы.
- Ты сам-то здоров?
- А? Здоров, отец, здоров.- Нилха-Сангун подозвал караульных, велел им
отойти подальше и никого к шатру не подпускать.- Надо поговорить, отец.
Эта предосторожность встревожила Ван-хана. Он опустил с постели ноги в
носках, сшитых из заячьих шкурок, уперся в узорчатый половой войлок,
наклонился к сыну, нетерпеливо попросил:
- Говори...
- Я не хотел тебя беспокоить, отец. Но сам не мог ничего придумать.
Джамуха проведал, что хан Тэмуджин хочет женить своего Джучи на моей
дочери Чаур-беки, а за моего сына Тусаху отдать свою Ходжин-беки.-
Нилха-Сангун тяжело передохнул, опустил голову, признался:- Я боюсь, отец.
Это...
- Подожди, дай мне самому подумать.
Ван-хан лег в постель, прикрыл ладонью запавшие глаза. Кэрэиты редко и
неохотно отдавали своих дочерей замуж за язычников. Но язычник Джучи - сын
Тэмуджина. Может быть, родство скрепит дружбу двух улусов, на многие годы
свяжет их в одно целое. Не об этом ли думал Тэмуджин, замышляя сватовство?
Если так, благослови его имя, всевышний.
Ван-хан открыл глаза, повернулся на бок. Сын беспокойно ходил перед
постелью. Ему было жарко. Воротник зеленого халата потемнел от пота. Пятна
пота выступали и на круглых лопатках.
- Что тебя напугало, сын? Брак твоих детей и детей Тэмуджина принесет
благо обоим улусам.
- Сначала я думал так же, как ты. Я не люблю Тэмуджина за его
заносчивость...
- Кто из вас больше заносчив, сразу и не скажешь.
Нилха-Сангун глянул на отца с сожалением, но оставил замечание без
ответа.
- Я не люблю Тэмуджина, но не хочу раздоров с ним. И я подумал, как
ты. Но Джамуха открыл мне глаза. Нет, недаром его зовут сэченом. Он сказал
мне так: "Пока ты, мой отец, жив, ты не допустишь ссоры наших улусов".
- Джамуха судит здраво. Пока я жив, все будет хорошо, сын. Пока
жив...- Ван-хан вздохнул.
- Но уже сейчас, при тебе, Тэмуджин все время норовит высунуться
вперед. Потом он захочет распоряжаться мною, как своим нойоном. Я никогда
не покорюсь ему.
Ничего нового в этом для Ван-хана не было, но то, что суждения Джамухи,
передаваемые сыном, были сходны с его собственными, убеждало, что будущее
улуса, будущее его сына и внуков неопределенно и тревожно.
Полотнищем шатра Нилха-Сангун вытер лицо и шею.
- Тэмуджин готовится к тому времени, когда отойдешь от нас ты, отец.
Он постарается убрать меня. Но остается мой сын и твой внук Тусаху. Он
подросток, с ним сладить легче. Однако Тусаху станет взрослым, и
неизвестно, захочет ли бегать у стремени Тэмуджина. Потому-то Тэмуджин н
хочет заранее связать его по рукам и ногам. А если Тусаху попробует
порвать путы - уберет и его. Кому перейдет наш улус? Жене Тусаху и дочери
Тэмуджина. Или моей дочери, жене его сына Джучи. Так или этак-улус в руках
Тэмуджина... А убрать меня и Тусаху долго ли. Для этого нужны всего две
ловких руки и несколько капель яда.
- Не верю я этому. Не может Тэмуджин думать так! Это выдумки
хитроумного Джамухи!- От страшных слов сына хану стало жарко, он сел,
отбросив халат, голосом, срывающимся на крик, повторил:- Это выдумки!
Джамуха лжет, обманывает тебя, легковерного. Ты не любишь Тэмуджина, и
тебе по сердцу все, что чернит его имя. Но как ни бросай пыль, она вниз
падает, как ни опрокидывай светильник, пламя вверх рвется.
- Эх, оте-ец,- укоряюще протянул Нилха-Сангун.- Не такой уж я
легковерный, как думаешь. Я давно не ребенок, и тень от куста не принимаю
за врага.
- Зато не отличаешь ястреба от кукушки.
- Отличаю. Сначала я, как ты, не поверил Джамухе. Потом подумал: дай
проверю.
- Как можно проверить такое?
- Я послал к Тэмуджину человека сказать, что ты тяжко болен.
- При чем тут моя болезнь?- все больше сердился Ван-хан.
- Смотри сам. Ты всегда говоришь - Тэмуджин любит тебя, как родной
сын. Со мной сравниваешь.- Голос Нилха-Сангуна от скрытой обиды слегка
дрогнул.- Получив известие о твоей болезни, я бы помчался к тебе, загоняя
лошадей. Тэмуджин тоже мчится. И не один. Везет сына и дочь. Не навестить
тебя едет, а успеть, пока ты жив, довести до конца свои замысел. Он знает,
что со мной ему не сговориться. Торопится к тебе. Помоги ему, отец, раз он
так дорог твоему сердцу. И я, и мои дети в твоей воле...
- Это правда, что он везет сына и дочь?
- Завтра они будут здесь, ты сможешь прижать их к своей груди.
Хана стало знобить. Стянув у горла халат, сделал знак Нилха-Сангуну -
уходи. Но он не ушел. Укрыл отца поверх халата одеялом, принес горячего
молока, дал попить, потом долго сидел у его ног, подперев руками круглую
голову, молчал. Глаза его были печальны.
Виски Ван-хана стискивала боль. Трудно было о чем-либо думать.
Тэмуджин приехал на другой день утром. Прямо с дороги, не передохнув,
не переменив одежды, пришел в шатер. Рыжая борода и усы, косички на висках
казались опаленными солнцем. Сутуля сильные плечи, неторопливый,
остановился возле постели, медленно опустился на колени, горячим лбом
прикоснулся к его бледной, худой руке. Поднял голову. В глазах -
непритворное сочувствие. Ван-хан смотрел на него, и трудные думы
отодвигались.
- Пусть духи зла не терзают твое тело. Пусть все твои болезни перейдут
на меня,- негромко сказал Тэмуджин.
Ван-хан слабо улыбнулся.
- Не бери моих болезней, сын. Проживешь столько же, сколько я. своих
будет достаточно. Годы не приносят человеку ничего, кроме немощи.
- Они приносят еще и мудрость, хан-отец.
- Что мудрость без силы? Воин без лошади.
- Твоя мудрость, хан-отец, была для меня и конем, и мечом, и щитом...
Тэмуджин говорил раздумчиво, как бы вглядываясь в прошедшее. И эта
раздумчивость делала его слова по-особому вескими, они западали в душу
Ван-хана, рождая в ней добрый отзвук. Что бы там ни говорили о Тэмуджине
Джамуха и Нилха-Сангун, он любит этого человека.
А Нилха-Сангун, пасмурный, с потемневшим лицом, стоял в стороне,
наклонив голову, исподлобья смотрел на Тэмуджина. На его шее вздувалась и
опадала темная жила. Ван-хан отвернулся, подавил вздох.
- Хан-отец, ты еще встанешь. Еще немало травы истопчут копыта твоего
коня.
Руки Тэмуджина лежали поверх одеяла у его груди. Крупные руки с
длинными, сильными пальцами и крепкими, выпуклыми ногтями. Ван-хан
невольно примерил их к шее сына, стиснул зубы, подавляя стон.
- Тебе плохо, хан-отец?
- Нет. Судорога свела ногу.
Тэмуджин отодвинул одеяло.
- Какую?
- Эту.
Сняв заячьи носки, Тэмуджин принялся растирать ступню. Ван-хан старался
не смотреть на его пальцы. Может быть, Джамуха все выдумал, может быть, в
голове Тэмуджина не было и нет коварных замыслов, но Нилха-Сангуну
все-таки лучше держаться от него подальше.
- Дети твои, наверное, уже стали взрослыми?- спросил он, приближая
неизбежный разговор.
- Я привез показать тебе старшего сына и мою любимую дочь.
Ван-хану пришелся по душе и Джучи, робкий, с добрыми, ласковыми
глазами, и маленькая бойкая Ходжин-беки. Лучшего жениха для внучки и
лучшей невесты для внука, наверно, и не сыскать...
- Хан-отец, у меня есть дети, у тебя внуки...- Тэмуджин присел на
постель, взял его за руку.- Им предопределено продолжить начатое тобой и
моим отцом...
Он замолчал, кажется, ожидая, что Ван-хан подхватит невысказанную мысль
и выскажет ее сам. Но Ван-хан не стал ему помогать. Пусть уж сам...
- Хан-отец, как буря сухие семена трав, разметывает жизнь людей. И
люди без роду, как семена трав, где зацепились, там и пускают корни. Иное
дело те, у кого есть родичи. Куда бы ни угнала буря жизни, сын постарается
возвратиться к отцу и матери, брат к брату, отец к детям, муж к жене.
Рассудив так, я подумал, хан-отец: будет хорошо, если наши семьи, твою и
мою, свяжут узы родства.
- Кому будет хорошо?- с откровенной враждебностью спросил Нилха-Сангун.
- Что бы ни случилось, наши дети будут вместе, наши улусы рядом...
- А ты - держать поводья улусов,- вставил Нилха-Сангун.
Зеленые искры скакнули в глазах Тэмуджина, пальцы правой руки
скрючились и один по одному стали прижиматься к ладони, собрались в
увесистый кулак, окаменев от напряжения. И медленно, будто нехотя,
расправились.
- Нилха-Сангун, кто может сказать, что будет с тобой или со мной
завтра? Люди в нашем возрасте заботятся не о себе, о будущем своих детей.
Разве я говорю не верно, хан-отец?
- Не докучай отцу!- выкрикнул Нилха-Сангун.- Дети мои, а ты со мной и
говорить не хочешь. Думаешь, больного и слабого от болезни отца легко
оплетешь льстивыми словами... Постыдился бы!
- Мы с тобой еще поговорим...
В голосе Тэмуджина, послышалось Ван-хану, прозвучала скрытая угроза.
Нет, не быть миру меж ними. Не быть. Никакое родство не сделает друзьями
Нилха-Сангуна и Тэмуджина.
- Хан-отец, я надеюсь на твою мудрость. Твое слово всегда было для
меня как огонек для путника, блуждающего в метельной степи.
- Тэмуджин, я и верно болен, слаб. Не ко времени ты затеял этот
разговор.
Тэмуджин медленно распрямился. Дрогнули рыжие усы, сузились глаза. Он
понял: это отказ.
- Мы потом поговорим. Когда-нибудь...- торопливо добавил Ван-хан.
Но Тэмуджин его, кажется, уже не слушал.
V
Хори-туматам не давали покоя меркиты. Слали к Дайдухул-Сохору гонцов,
не скупясь на посулы и угрозы, склоняли его встать под боевой туг
Тохто-беки. Верный заветам своего отца, Дайдухул-Сохор отклонял
домогательства меркитских нойонов. А они становились все настойчивее. В
речах гонцов стало меньше посулов и больше угроз. Наконец непреклонность
Дайдухул-Сохора вывела Тохто-беки из себя. Около тысячи воинов под началом
Тайр-Усуна спустились вниз по Селенге, до устья впадающей в нее Уды,
остановились тут. Посланец Тайр-Усуна потребовал: хори-туматы должны
признать над собой волю Тохто-беки. Если воспротивятся и в этот раз, весь
народ будет полонен, превращен в рабов - боголов и роздан в меркитские
курени.
Едва проводив посланца, Дайдухул-Сохор собрал всех воинов, остальным
велел откочевать в глухие лесные урочища.
Воины хори-туматов двинулись вниз по Уде.
Чиледу ехал рядом с Дайдухул-Сохором и Ботохой-Толстой. На лесной тропе
под копытами коней звонко хрустели сухие сучья. Над вершинами деревьев со
стрекотом летали кедровки. Остро пахло хвоей и разогретой солнцем сосновой
смолой. Справа, слева за стволами деревьев мелькали конные воины, сзади
шли пешие лучники. Чиледу оглядывался, качал головой. Хори-туматам далеко
до меркитов... Что же это будет? Тронул рукой Дайдухул-Сохора:
- Ты вправду хочешь сражаться с Тайр-Усуном?
- Что тебя тревожит?
- Меркиты - умелые и отважные воины. Каждый из них вырос на коне, меч
его руке привычен, как кнут для пастуха.
- Слышишь, Ботохой, он сомневается в доблести и отваге наших воинов.
Ботохой-Толстая повернулась в седле, сбив с шагу свою лошадь,
спокойно-вопрошающе взглянула на Чиледу.
- Ни в доблести, ни в отваге я не сомневаюсь. Но у нас не все воины
сидят на конях, не у всех есть мечи.
- Э, Чиледу, у нас есть оружие, которое сразу обратит меркитов в
бегство.- Дайдухул-Сохор лукаво улыбнулся, положил руку на могучее плечо
жены.- Выпустим вперед мою Ботохой, глянут на нее меркиты и от страха
попадают.
Ботохой-Толстая погрозила мужу кулаком величиной с детскую голову. На
ее поясе висели тяжелый меч в простых деревянных ножнах, берестяной саадак
с луком, величиной в рост взрослого мужчины. Лошадь ей подседлывали всегда
самую крупную и выносливую, но и она под Ботохой долго не выдерживала,
приходилось менять. В шутку, а может быть, и всерьез Дайдухул-Сохор
рассказывал, как его жена однажды поехала охотиться на болото. Лошадь
увязла по брюхо. Ботохой выволокла ее из грязи, взвалила на плечи и
вынесла на сухое место.
- Если бы можно было так легко напугать меркитов!- Конь Чиледу прошел
рядом с сосной, колючая ветка мазнула по щеке.
- Если меркиты так сильны, почему же они не могут одолеть Тэмуджина?-
погасив смех, спросил Дайдухул-Сохор.- Почему всегда бывают им биты?
- У Тэмуджина сейчас много воинов.
- Сейчас. Но ты же сам говорил, что Тэмуджин был гоним и малосилен.
Или он умнее, храбрее и Тохто-беки, и других его врагов?
- Не знаю. Может быть. Но не одним умом и храбростью побеждает
Тэмуджин. Он сулит людям покой, и они идут за ним.
- Знает, что сулить.- Дайдухул-Сохор сорвал лист березы, разжевал,
выплюнул.- Чтобы уберечь свой покой, мы отказываемся пристать к меркитам,
к хану Тэмуджину, к любому другому нойону. И если дело дойдет до драки,
хори-туматы себя покажут. На них нет железных шлемов, их сердце не
прикрывают крепкие куяки. Но у каждого есть лук и стрелы. А кто сравнится
с хори-туматами в умении стрелять? С детства мы научены бить на бегу
косулю и быстро летящую птицу, прямо в сердце разить лося и медведя.
- Это мне известно.
- Но тебе не известно другое. Степные люди глохнут и слепнут в наших
лесах. Деревья и скалы, реки и болота становятся нашими воинами.
В одном переходе от устья Уды Дайдухул-Сохор остановил своих воинов.
Всадники расседлывали коней, пешие, подтягиваясь, валились в тени деревьев
на мягкую траву, на рыжую подстилку из хвои. у, Чиледу подъехал Олбор,
понизив голос, спросил:
- Меркиты близко?
- Близко, сын. Страшно?
- Нет, совсем нет, отец.
Но Чиледу видел, как неспокоен сын, как страх и нетерпение
схлестываются в его душе и как ему хочется казаться бывалым воином, чтобы
скрыть от других душевную сумятицу.
- Если придется сражаться, держись, Олбор, поближе ко мне.
- Хорошо, отец,- согласился он, но, испугавшись, что торопливое
согласие выдаст его страх, лихо сдвинул меч на поясе.- Попробуем, крепки
ли меркитские кости!
Печаль сдавила сердце Чиледу. Олбор не знает, что он ему не отец, что
настоящий его отец или кровные братья, возможно, находятся среди воинов
Тайр-Усуна. И как знать, не поразит ли меч Олбора кого-то из них, не падет
ли сам Олбор от меча отца или брата. Сколько непостижимого уму
человеческому творится на этой земле. И почему вечное небо не обрушит
громы, не испепелит зло?..
Дайдухул-Сохор созвал совет старейшин племени. После непродолжительного
разговора решили лучников под началом Ботохой поставить в узком проходе
меж гор, конных вести навстречу меркитам.
- А разве ты не хочешь поговорить с Тайр-Усуном?- спросил Чиледу у
Дайдухул-Сохора.- Лучше охрипнуть от спора, чем захлебнуться кровью.
- Уши Тайр-Усуна не услышат голоса разума. Он не повернет коней назад.
- Дайдухул-Сохор, любой камень можно расшибить, любого человека
убедить.
Чиледу и сам плохо верил своим словам. С тяжестью в сердце скакал он по
светлому сосновому лесу, оглядывался, разыскивая среди воинов сына,
ободряюще махал ему рукой.
Дозоры меркитов, поджидавшие их, подняли тревогу. Тайр-Усун выстроил
воинов на чистом, покрытом редкой травой взгорье.
Дайдухул-Сохор и Чиледу остановились за деревьями. Прикрывая ладонью
Глаза от солнца, Чиледу всматривался в неподвижные ряды меркитских воинов,
и давний, забытый страх холодком просквозил душу. Но на этот раз он боялся
не за свою жизнь, а за жизнь сына и всех дорогих его сердцу хори-туматов.
- Дайдухул-Сохор, позволь мне поговорить с Тайр-Усуном.
Дайдухул-Сохор щурил глаза от солнца, бьющего в лицо, обеспокоенно мял
в руках прядь лошадиной гривы.
- Поедем вместе.- Дайдухул-Сохор обернулся к воинам:- Смотрите в оба.
Шагом выехали из леса. Серый конь под Дайдухул-Сохором запнулся о
камень. Это была плохая примета. Дайдухул-Сохор рванул поводья, зло
хлестнул плетью по круто изогнутой шее. Лошадь пошла боком, часто
перебирая ногами и всхрапывая.
Ряды меркитских воинов шевельнулись, раздвинулись. Вперед выехал
Тайр-Усун. Время избороздило его худое лицо мелкими морщинами, но выпуклые
глаза смотрели молодо, остро. Узнав Чиледу, он приоткрыл от удивления рот,
тут же стиснул зубы, и жесткая складка легла возле губ. Повернулся к
Дайдухул-Сохору:
- Ты привел своих воинов, чтобы они встали под туг доблестного
Тохто-беки. Ты поступил мудро.
- Нет, Тайр-Усун.- Дайдухул-Сохор выпрямился в седле, оперся правой
рукой о переднюю луку.- Вы же знаете, наши земли обширны и малолюдны. Если
я отдам вам воинов, кто станет защищать очаг отцов?
- Для чего же ты приехал?- Тайр-Усун подался вперед.- Или ты не понял
слов моих посланцев?
- Я все хорошо понял. И потому я тут со своими воинами. Мы будем
сражаться. Но перед этим мы хотим вам сказать: уходите. Мы жили с вами в
мире многие годы, не делали вам зла. Все будет по-старому, если вы уйдете.
Тайр-Усун зло рассмеялся.
- Вы живете и лесу и не видите, что делается в мире. Ни одно племя не
может жить по-старому. Или вы пойдете с нами, или вас возьмет под свою
тяжелую руку хан Тэмуджин. А может быть, уже поддались ему? Я вижу тут
Чиледу. А он, был слух, служит хану.
- Я ему служил,- мягко, стараясь не озлоблять Тайр-Усуна, начал
Чиледу.- Теперь вернулся на землю моих предков...
- Тебя отпустил хан?- перебил его Тайр-Усун.
- Я бежал от него.
- Ты предал и хана! Сначала ты, ничтожный, предал нас, потом хана. С
кем ты водишь дружбу, Дайдухул-Сохор? Так же, как других, этот раб предаст
и тебя. Он уже сумел вложить в твои уста свои слова. Ты говоришь чужим
голосом, Дайдухул-Сохор!
- Тайр-Усун, мы приехали к тебе не для того, чтобы ты обличал нас, как
собственных рабов, укравших мясо из котла.- Дайдухул-Сохор нахмурился.- Мы
уезжаем. Собирайся в дорогу и ты.
Он повернулся спиной к меркитским воинам, поехал. Стал разворачиваться
и Чиледу. Тайр-Усун что-то крикнул своим. Несколько человек отделились от
строя, хлестнули коней. Чиледу выхватил меч, свалил налетевшего сбоку
воина, крикнул Дайдухул-Сохору:
- Беги!
Но тот не стал убегать, обнажил меч, рубанул одного меркита по голове,
второго ударил наотмашь по груди. Меркиты замешкались. Чиледу и
Дайдухул-Сохор оторвались от погони, помчались к лесу. Над их головами со
свистом полетели стрелы. Чиледу оглянулся. Теперь все меркиты мчались за
ними, на ходу натягивая луки.
Возле самого леса стрела настигла Дайдухул-Сохора, впилась в спину. Он
круто выгнулся, уронил меч, повалился из седла. Чиледу подхватил его,
вырвал стрелу. Навстречу из леса выскакивали воины хори-туматов, с криком
и визгом проносились мимо. За спиной загудело сражение.
В лесу, остановив коней, Чиледу снял Дайдухул-Сохора, положил на землю.
На его губах пузырилась кровавая пена, он что-то порывался сказать, но не
мог.
Шум сражения приближался. Хори-туматы откатывались в лес. С
Дайдухул-Сохором на руках Чиледу поднялся в седло. Им владела одна мысль -
спасти Дайдухул-Сохора. И, не прислушиваясь к шуму сражения, не думая, чем
оно кончится, помчался по узкой тропе к тому месту, где оставили Ботохой с
пешими лучниками.
Прискакал, загнав лошадь. Множество рук протянулось к Дайдухул-Сохору.
Положили на разостланную кошму, Чиледу склонился над ним.
Дайдухул-Сохор был мертв.
Подошла Ботохой-Толстая. Легко, как младенца, подняла мужа на руки,
приложилась ухом к его груди. Ее губы округлились, вытолкнув глухой стон:
- О-о-о!
Бережно положила мужа на кошму, медленно выпрямилась, посмотрела в ту
сторону, откуда наплывал шум сражения... Глаза ее горели черным огнем.
Хори-туматы бежали, преследуемые меркитами по пятам. Проскочив узкий
проход между двух гор, они спешивались, карабкались на крутые склоны, к
укрывшимся лучникам. Прячась за рогатым выворотнем, Чиледу провожал
взглядом каждого конного воина. Олбора среди них не было. Промчались
последние хори-туматы. В проход густой толпой, с победными криками,
навстречу своей гибели хлынули меркиты.
Чиледу понял: сына он больше никогда не увидит.
VI
Год свиньи принес во все нутуги всех племен большую беду. Ударила
небывало ранняя ростепель, оплавила снега, потом возвратились морозы, и
степь покрылась коркой льда. Под копытами скотины лед разламывался,
острые
...Закладка в соц.сетях
