Жанр: История
Жестокий век 1-2
...го способностям, и, когда пришло время давать сыну
взрослое имя, Ли Цзян не без надежды назвал его Юань-ин - Далеко Летающий
Сокол. Теперь старик готовил внука к сдаче испытаний на ученую степень
сюцая '. Потом Юань-ин должен получить степень цзюйжэнь '', а там -
цзиньши '''... Вот как далеко шел в своих замыслах Ли Цзян. Начав
заниматься с внуком, он позабыл о "государственной" службе, и Хо уже не
носил ему связки монет, будто бы посланные Хушаху. Жилось Хо трудновато,
денег часто не хватало, и тогда Хоахчин и Цуй приходилось заниматься
рукоделием. Но иной жизни он и не желал. Она могла быть еще лучше, если бы
позволили снова делать горшки и плошки...
[' С ю ц а й - первая ученая степень ("расцветающий талант").]
['' Ц з ю й ж э н ь - вторая ученая степень ("повышенный человек").]
[''' Ц з и н ь ш и - третья ученая степень ("совершенствующий ученый")]
XIV
Зимовал хан Тэмуджин в местности Тэмэ-хэрэ - Верблюжья степь. Снегу
выпало мало, совсем редко дули злые метельные ветры. Скот был упитан и
здоров, люди спокойный.
Без поспешности, но и без оглядок, сомнений хан принялся за устроение
своего улуса. Всех воинов, включая и кэрэитов, и хунгиратов, с их семьями
разделил на тысячи, тысячи - на сотни, сотни - на десятки, нойонами тысяч
поставил людей верных, известных своим умом, прославивших себя отвагой.
Нойоны племен не противились, по крайней мере, явно. Стремительное падение
Ван-хана, невероятное, как снег в летний полдень, отбило охоту перечить
хану. Страх перед ним заморозил своеволие. Но он знал, что и в мерзлой
земле не умирают корни и подо льдом вода струится. Дабы обезопасить себя
от всяких неожиданностей, он замыслил держать при себе постоянно полторы
сотни кешиктенов '. Эти полторы сотни составил из крепких, выносливых,
смекалистых сыновей нойонов-сотников и нойонов-тысячников. Они неусыпно
охраняли покой его ставки - орду, днем и ночью несли караульную службу, по
первому его знаку готовы были вскочить на коней и обнажить оружие.
[' К е ш и к т у - охрана, телохранители, ханская гвардия, сыгравшая
определенную роль в борьбе с центробежными силами в период становления
монгольского государства; к е ш и к т е н - гвардеец.]
Он хотел, чтобы и все войско было так же послушно ему, так же готово к
сражению. Нойонам-тысячникам не давал покоя. Внезапно поднимал то одну, то
другую тысячу, велел в точно обусловленный день прибыть в ставку. Сам
осматривал коней, одежду и оружие воинов, потом ехал с ними на облавную
охоту. В повеления нойона-тысячника не вмешивался, советов не давал, ни о
чем не спрашивал, ничего не требовал. В теплой шубе, крытой тонким
тангутским сукном, в лисьей шапке, рыжей, как его борода, щурил глаза от
яркого зимнего солнца, трусил по заснеженной степи, все примечая.
Вечером в походной юрте указывал нойону на упущения. Разговаривал почти
всегда спокойно, ровным, негромким голосом, терпеливо выслушивал разумные
возражения. Но спокойствие покидало его, когда кто-либо из нойонов начинал
торопливо с ним соглашаться, не вдумываясь в то, что он говорит. Хан
умышленно прибавлял к упущениям нойона такие, которых тот и не делал, и,
если и тут не следовало никаких возражений, взгляд светлых глаз становился
ледяным.
- Ты что киваешь головой, как одуванчик под ветром? Говорю с тобой для
того, чтобы запомнил мои слова и в другой раз был умнее. А ты только
головой качать научился. Это и лошадь умеет. Повтори, что я тебе говорил,
и скажи, как будешь исправляться!
Не терпел он и упрямых возражений. Если нойон начинал оправдываться,
слагать свою вину на кого угодно, на что угодно, хуже того - врать, хан
грузно поворачивался к нему сутуловатой спиной.
- Видеть тебя не желаю. Не умеющему понять своих ошибок ходить
босиком, не желающему - умываться слезами. Иди и подумай!..
Не вдруг, не сразу осознали нойоны, что от них требуется. Многие
вначале поняли так, будто тысяча воинов и все другое - подарок за прежние
заслуги, а с подарком, известно, каждый волен поступать по-своему. Брат
Бэлгутэй на его повеление явиться с воинами не ответил и не пришел. Послал
к нему младшего брата Тэмугэ-отчигина со строгим внушением. Бэлгутэй
примчался обиженный.
- За что ругаешь, брат? Прислал ко мне с повелением простого гонца. К
Другим ты шлешь своих нукеров...
- А какая разница?
- Я же твой брат и стою выше других! Прискакал простой гонец, и я стал
думать: за что рассердился на меня Тэмуджин? Как будто не за что. Тогда
подумал: твое повеление малой значимости, хочешь - выполни, не хочешь - не
выполняй. А у меня как раз свои дела были...
Тэмуджин не стал ругать брата. Давно заметил, что не только братья, но
и другие нойоны ждут, чтобы не одинокие гонцы, а целые посольства
прибывали к ним с его повелениями. И чтобы речи вели затейливые, как это
делается при сношении самостоятельных владетелей. А нойоны важно сидели бы
на войлоках, выслушивали послов, неторопливо обдумывали ответы. Ах, какие
мудрые люди!
Позвав Боорчу и Джэлмэ, сказал им:
- Донесите до ушей каждого нойона тысячи, сотни и десятка. Кто не
выполнит повеления хана, переданного изустно или через других людей, будет
незамедлительно и сурово наказан. Если наказанием будет даже смертная
казнь и сели свершить, казнь прибудет даже один простой воин, нойон,
начальствуй он и над десятью туменами, должен принять наказание.
Тугодума Бэлгутэя после того, как он уразумел сказанное, прошибла
испарина. Боорчу хмыкнул:
- Очень уж круто, хан Тэмуджин.
- Иначе мы, друг Боорчу, возвратимся к тому, с чего начали.
- Согласен. Но ты не все продумал, хан. Скажем, ты меня отправил в
поход. У меня под началом Джэлмэ. Однажды я рассердился и твоим именем
послал к нему воина. Он ему перережет глотку. Потом я оправдаюсь или нет -
дело другое. Джэлмэ-то уже не будет.
- А почему моим именем? Почему не своим ты казнишь Джэлмэ?
- По твоему слову я иду воевать. И я в походе для всех твоя тень, твоя
воля, твой разум. Будет по-другому, кто станет слушать меня? Но не
случится ли так, хан, что в дальних походах по злобе, глупости или
недомыслию изведут близких твоих людей?
Боорчу заставил его задуматься. Все может так и получиться. Правило,
долженствующее принести пользу, принесет вред. Близкие ему люди должны
быть ограждены от скорой расправы.
- В походе, Боорчу, верно, ты моя воля, мой разум. И все, что ты
задумаешь, должно быть всеми принято. Но никому Никогда не будет позволено
подвергать наказанию людей, мне известных, мною к делу приставленных.
Виновен - отошли его ко мне, а уж я сам разберусь...
Однажды привел свою тысячу нойон Хорчи. Этот лукаво-веселый дальний
родич Джамухи когда-то видел вещий сон - быть Тэмуджину ханом. С той поры
хан благоволил ему. Болтливый и вроде бы беспутный, Хорчи был неплохим
воином и оказался расторопным нойоном-тысячником. Вечером, осмотрев
воинов, Тэмуджин остался доволен. Лошади справны, одежда на воинах
добротная, колчаны полны стрел, в седельных сумах запас хурута. Тысяча
была готова отправиться и в ближний, и в дальний походы.
Но воины привезли с собой не только запас хурута. Всю ночь они
горланили песни, кричали, будоража покой орду. Тэмуджин ночевал у своей
новой жены, кэрэитки Ибаха-беки. Она еще не забыла битву в курене
Ван-хана, где ее взяли, вздрагивала, когда крики становились особенно
громкими, потом расплакалась. Тэмуджин оделся и вышел. Ночной страже -
кебтеулам - велел разыскать Хорчи. Однако нойон и сам напился до
бесчувствия, мычал, отбивался от караульных.
Утром воины сели на коней. Глаза мутны, зелены лица - ну что за
охотники! Многие корчились в седлах, будто собираясь рожать, другие были
неподвижны, как мешки с шерстью. Хорчи отоспался и уже снова выпил, от
него несло крепким винным духом. Без того болтливый, сейчас стал
невыносимым. И робость перед ханом совсем покинула его, подмигнул
Тэмуджину, будто дружку своему:
- Хан, где обещанные тридцать жен?
Тэмуджин подозвал кешиктенов, указал плетью на Хорчи:
- Ведите его на речку и трижды окуните головой в прорубь.
Велел собрать всех нойонов и воинов, какие были в орду, построить
кругом. Всходило солнце, и мороз больно покалывал щеки, снег вкусно
хрумкал под толстыми войлочными подошвами гутул, на бороду и усы ложился
белый иней. Ему вспомнилось, как перед сражением с меркитами, на радостях,
что встретился с Джамухой, набрался архи не хуже Хорчи и на другой день
мучился - раскалывалась голова, выворачивало нутро.
В круг толкнули Хорчи. Кешиктены постарались. Воротник шубы нойона
заледенел, косицы на висках торчали сосульками. Он пробовал улыбаться, но
губы дрожали и прыгали.
- Иди обсушись и отогрейся.
Хорчи уразумел: больше наказания не будет. Лихо тряхнул головой -
зазвенели косицы-сосульки.
- Мой внутренний жар преодолевает наружный холод.
- Было бы лучше, если бы твой ум преодолевал твою же глупость.
После битвы с меркитами Тэмуджин дал себе зарок: никогда не пить перед
сражением. И ни разу не нарушил слова. Но другие пьют. И до, и после
сражения, перед выездом на охоту и после возвращения с добычей, пьют
всегда, было бы вино, а нет - выменивают, выпрашивают и снова пьют. И
хвастаются друг перед другом, состязаются, кто больше выпьет и не упадет
замертво. Так уже повелось...
- Я собрал всех ради того, чтобы спросить: могут эти люди, вчера такие
веселые, крепко держать в руках копье, метко стрелять из лука? Не могут.
Пьяный подобен слепому - ничего не видит, подобен глухому - ничего не
слышит, подобен немому - ничего не может сказать. Пьяный забывает то, что
знал, ему не сделать того, что умел. Умный становится глупым, добронравный
- неуживчивым и злым. Пастух, пристрастный к питью, теряет стадо, воин -
коня и оружие, нойон не может содержать в порядке дела ни тысячи, ни
сотни, ни десятка. Вино дурманит, лишает разума всех одинаково - харачу и
сайда, худого и хорошего. В питье вина нет пользы, нет и доблести. Я буду
ценить тех, кто не пьет совсем, хвалить, кто пьет не чаще одного .раза в
месяц, терпеть, кто пьет в месяц дважды, и наказывать, кто пьет больше
трех раз в месяц. В походе, перед битвой, перед облавной охотой пить
отныне не смеет никто.
Много требуя с нойонов и воинов, он мог бы возбудить ропот и
недовольство, если бы не умел заметить людей, радеющих о делах ханства.
Для них не скупился на подарки и награды, возвышал над другими; хороший
воин всегда мог стать десятником, десятник-сотником, сотник - тысячником,
а тысячник - ближним другом хана.
Для Тэмуджина эта зима была едва ли не лучшая в жизни. Он добился
всего, чего желал, его улус становится поистине могущественным, единым,
его власть неоспорима... Пришло осознание своей внутренней силы и принесло
успокоение мятущемуся духу.
Ранней весной, едва пробилась первая зелень, прибыл посланец владетеля
онгутов Алакуш-дигит Хури. Худые вести принес посланец. Где-то глубоко в
душе у хана жило ожидание столкновения с найманами, но он не хотел верить
предчувствию. Найманы живут сами собой, он - сам собою. Их улусы теперь
соседствуют. Так что с того? Разве соседи не могут жить в мире и согласии?
Как видно, не могут. С его соплеменниками не могли ужиться татары. Теперь
их нет. С ним не мог ужиться Нилха-Сангун. Его тоже нет. Теперь грозит
войной Таян-хан... Собирает под свой туг всех, кого может. У него и
меркиты, и ойроты, и Джамуха, Алтан, Хучар со своими воинами. Хорошо, что
владетель онгутов отказался помогать Таян-хану. Но, как видно, не поможет
и ему, Тэмуджину. Никто ему не поможет. Одна надежда - его воины, его
тысячи, сжатые, как пальцы руки, в единый кулак.
Алакушу-дигит Хури хан послал в подарок табун отборных коней в пятьсот
голов и тысячу овец. Проводив посланца, собрал всех нойонов на курилтай.
- Что будем делать? Три дороги перед нами. Мы можем откочевать как
можно дальше. Пусть Таян-хан гонится за нами, изматывая коней. Выбрав
подходящее место и время, ударим на него. Мы можем встретить его в наших
нутугах, всех хорошо подготовив. И мы можем сами пойти в кочевья найманов,
чего они, конечно, не ждут. Выбирайте, нойоны.
Нойоны долго молчали, и он не торопил их. Тяжело им сейчас думать о
войне. Мирная жизнь людей, вверенных под их начало, едва стала
налаживаться, люди разных племен, разведенные по сотням и тысячам, еще не
совсем привыкли друг к другу... Длительным молчание было и потому, что он
приучил нойонов почитать не затейливую резвость пустых словес, а прямоту и
мудрость суждений.
Первым заговорил Мунлик.
- Хан Тэмуджин, три дороги перед нами, но к истине ведет одна. Я бы не
стал уходить и не пошел бы в курени найманов. Будем уходить - обнаружим
страх перед найманами, укрепим дух их воинов. Идти на кочевья врагов и
вовсе опасно. Травы еще не поднялись, кони тощи, в дальнем походе они
обессилеют... Надо ждать и потому еще, что Таян-хан может передумать.
Тогда никакой войны не будет.
Наверное, он сказал то, о чем думали многие нойоны. Зашелестел
одобрительный шепот, задвигались, закивали головами нойоны. Но младший
брат хана Тэмугэ-отчигин не согласился с Мунликом.
- Найманы грозят отобрать наши луки и стрелы. Пристало ли нам ждать,
когда они это сделают? Воины мы или вдовые женщины? Мы должны пойти в
кочевья найманов!
После Тэмугэ-отчигина говорили многие. Говорили разное. Хан не
отбрасывал ничьих доводов, вдумывался в них, добавлял свои, сравнивал с
противоположными: он не хотел ошибиться. Об отходе никто не говорил, и это
было хорошо. Нойоны, как и он, осознали свою силу и не желали спасаться
бегством, но давняя слава о могуществе найманов заставляла их быть
осторожными. Тощие кони - отговорка. Не будет уверенности в скорой и
легкой победе - передумает. Что это даст? Ничего. Сегодня передумал, а
завтра опять надумает. И неизвестно, как себя поведет в другой раз
Алакуш-дигит Хури, состоящий на службе у Алтан-хана. Таян-хан ударит в
лоб, Алакуш-дигит Хури - в затылок... Нет, ожидание - пагуба...
Шестнадцатого числа первого летнего месяца в счастливый день
полнолуния, в год мыши ', шаман Теб-тэнгри вознес молитвы и окропил боевой
туг хана. Войско двинулось в поход. Алгинчи - передовыми пошли четыре
тысячи под началом Джэлмэ, Субэдэй-багатура, Джэбэ и Хубилая. Главные силы
хан поставил под начало своего брата Хасара. Пусть покажет себя, а то
вечно ходит обижен. Затылком войска с телегами, походными юртами и
заводными лошадями велел ведать младшему брату Тэмугэ-отчигину.
[' Г о д м ы ш и - 1204 год.]
Покачиваясь в седле, хан размышлял о переменчивости судьбы. Всего год
назад он без оглядки бежал от Ван-хана. Думал ли тогда старый хан, что
гонится за своей гибелью? Могли ли думать воины-кэрэиты, громя его курени,
угоняя его табуны, что всего через год он, хан Тэмуджин, поведет их в
битву, какой не знала древняя степь? А кто ему скажет, чем окончится эта
битва?.. О вечное синее небо, даруй мне победу?..
XV
В широкой долине было тесно от юрт, телег, пеших и конных. Джамуха
остановил своих воинов подальше от этого скопища, шагом проехал к шатру
Таян-хана. Перед входом в шатер, скрючив ноги и положив на колени дощечки,
сидели писцы хана. Татунг-а останавливал прибывающих нойонов, спрашивал,
сколько воинов привели, и писцы заносили ответ в толстые книги, сшитые
шелковыми шнурами. Татунг-а спросил и Джамуху, но он сделал вид, что не
слышит его, прошел в шатер. Таян-хан и его нойоны молились своему
богу-кресту. Такому же богу-кресту всегда возносил молитвы и Ван-хан...
Джамуха вышел из шатра. Татунг-а опять стал спрашивать, сколько у него
воинов, коней, телег. Он похлопал его по плечу.
- В книги записывай своих. А на моих и моей памяти хватит.
- Мне ведено...
- Тебе, но не мне. Своими воинами повелеваю сам.
Он стал всматриваться в людской муравейник. В движении людей была
бестолковость, будто никто не знал, где приткнуться, где остановиться. У
Ван-хана такого не было. И он сам, а не его нойоны, спрашивал, сколько
воинов привел... Умер Ван-хан, и от дела рук его ничего не осталось, все
заграбастал анда. Умрет когда-нибудь и он, Джамуха, возможно, как и
хана-отца, его погубит Тэмуджин,- что останется? Он затевал сражения и
сражался сам, но струны хуров не воспоют хвалу его храбрости, улигэрчи не
сложат сказании...
Моление в шатре окончилось. Татунг-а позвал Джамуху к Таян-хану.
- Я рад, что ты верен своему слову,- сказал Таян-хан,- Алакуш-дигит
Хури обманул нас.
- Он не придет? Не ожидал...
- И я не ожидал. Сыновья онгутов в моем улусе всегда брали себе
жен...- Таян-хан вздохнул.- Что делается с этим миром! Не знаю, как теперь
и быть. Может быть, уйти за Алтайские горы?
Непонятно было, спрашивает Таян-хан совета или размышляет вслух, но в
его голосе слышалась неуверенность, от былой решимости, кажется, ничего не
осталось. Раньше это обозлило бы Джамуху, но сейчас он был равнодушен, и
это удивило его самого.
Кучулук поднялся, встал перед отцом, бледнея, спросил:
- Как за Алтай? Твой отец и мой дед Инанча-хан никому не показывал
крупа своего коня! Лучше пусть наши кости белеют на солнце, чем бежать от
Тэмуджина!
- У нас мало войска, сын, Алакуш-дигит Хури подвел, ох, как подвел!
- Будь он проклят! Но все другие, кого мы звали, пришли. У нас
пятьдесят пять тысяч воинов. И с ними бежать?
- Сиди, сын. Не думай, что благоразумие и трусость одно и то же. Но ты
прав. Мы позвали меркитов, ойратов и нашего друга гурхана Джамуху,- при
слове "гурхан" Таян-хан сделал еле заметную запиночку,- не для того, чтобы
веселее убегать. Пойдем навстречу врагу.- Взбодрился:- Пойдем, разобьем и
череп Тэмуджина, оправив в серебро, поставим рядом с черепом Ван-хана.
Но бодрости, идущей от души, не было в этих словах.
Соединенные войска найман, меркитов, ойротов, джаджиратов Джамухи и
идущих с ним людей из племен дорбэнов, салджиутов, катакинов двинулись
вниз по реке Тамир, потом повернули на восход солнца, переправились через
реку Орхон. Здесь впервые столкнулись дозоры. Найманы в короткой схватке
убили одного воина и захватили его лошадь. И будто это было не бедное
животное, а чудо, какое привели к походной, на колесах, юрте Таян-хана.
Пегая кобылка с остриженной гривой, плоскими, растоптанными копытами и
мосластым задом тянула из рук воина повод, хватала траву. Седло было под
стать кобылке. Передняя лука лопнула и была стянута ремнями, подседельный
войлок рваный и грязный. Нойоны тыкали кулаками в брюхо лошади,
похлопывали по седлу.
- Вот они, завоеватели!
Таян-хан обошел вокруг кобылы, покусывая ногти.
- Коней, как видно, они замучили. Может быть, нам понемногу отходить,
заманивать врага за собой, беспокоя его справа, слева, спереди, сзади?
И снова Кучулук воспротивился. В этот раз его дружно поддержали нойоны.
Худотелая лошадка воодушевила их, они уже видели себя победителями.
Таян-хан молча уступил им. Но он не радовался. Невесел был и Джамуха.
Тоскливое равнодушие, как болотная трава стоячую воду, затягивало душу.
Остановился Таян-хан у восточных склонов горы Нагу. На сопке с
седловиной, похожей на спину двугорбого верблюда, поставили передвижную
юрту хана и юрты ближних нойонов, подняли боевые туги. Внизу стлалась
равнина с небольшими холмами и увалами, покрытая редкой травой, жесткими
кустами дэрисуна и суходольной полыни.
К вечеру стали подходить войска Тэмуджина. Сначала то оттуда, то отсюда
выскакивали небольшие кучки всадников, трусцой приближались к найманским
караулам. Воины кидались вперед, и всадники Тэмуджина ветром уносились в
степи. Вот и худые кони! Потом повалили главные силы. Тысяча за тысячей в
строгом порядке приближались к горе, охватывая ее с трех сторон. В
стройности рядов, в неторопливости движения, в безбоязненности, с какой
воины останавливались на виду у найманского войска, была неодолимость,
непоколебимость, вера в свою силу. До самой темноты подходили воины
Тэмуджина. А в темноте зажглись огни - тысячи огней. Словно кто-то собрал
все звезды с неба и бросил их к подножью горы Нагу.
На двугорбой сопке тоже пылали огни, жарилась баранина, баурчи
разносили нойонам вино. Нойоны хвастливо рассуждали о битве завтрашнего
дня. Джамуха почти не слушал. Смотрел на огни стана своего побратима. Он
понял наконец, почему его точит тоска. Кто бы ни победил завтра, это будет
его поражением, последним поражением. Конец вольности племен... Река
крови, прольющейся завтра, унесет остатки древних установлений, и отвага
багатуров, мудрость старейшин, песни улигэрчей будут поставлены на службу
единственному владыке великой степи. Кто будет им? Таян или Тэмуджин? А,
не все ли равно! То, за что он бился, что было сутью его жизни,- погибло.
Джамуха незаметно, никому ничего не сказав, уехал к своим воинам,
поставленным Таян-ханом в самом конце правого крыла. Воины не спали.
Сидели, лежали у огней, разговаривали. Думают ли они, что завтра многим
уже не увидеть звезд, не сидеть у огонька, вдыхая горький дым аргала, и не
нужны будут ни острые стрелы, ни добро подогнанные седла, ни резвые
кони?.. Может быть, и ему завтра уже ничего не понадобится... Где-то
далеко в родном нутуге будет тосковать хур в руках Уржэнэ, но он уже не
услышит ни звуков хура, ни голоса жены. Через год-два в пустых глазницах
его черепа прорастет ковыль-трава... Зачем, для чего жил? За что должны
умереть завтра и он, и многие из его воинов?
XVI
На войлок насыпали сырого песка. Тэмуджин разровнял его, потом нагреб
кучу, ладонью округлил вершину.
- Мухали, показывай, кто где стоит.
Мухали стал на колени, ножом сделал несколько черточек.
- Тут, в середине, найманы, на левом крыле меркиты, на правом - ойраты
и Джамуха.
Рядом горел огонь, возле него толпились нойоны, к ним подъезжали
порученцы - туаджи, о чем-то спрашивали и уносились в темноту. Заложив
руки за спину и затолкав под широкий пояс указательные пальцы, Тэмуджин
ходил вокруг песка, прижмуривал то один, то другой глаз, словно бы
прицеливаясь.
- Будем бить Таян-хана или ждать, когда он ударит?
- Зачем ждать - бить надо,- сказал Мухали.
- У него воинов больше, чем у нас...
- Больше - согласился Мухали, сел, скрючив кривые ноги.- Но Таян-хан,
побаивается.
- Почему так думаешь?
- Своих воинов поставил очень плотно, плечо к плечу. Рыхлое у него
войско, хан Тэмуджин. Потому-то сбил потуже. Нам от этого - польза.
- Хорошо подметил, Мухали. Глаз у тебя острый. Напрасно Таян-хан так
поставил своих воинов. Стрела, пущенная в плотный табун дзеренов даже
неумелым стрелком, всегда найдет цель. Будем бить. А как?
Над песчаным бугорком наклонился Хасар. Огненные блики заиграли на
сверкающих доспехах, от широкой ярко-красной накидки упала тень, закрыв
песок. "Опять вырядился, селезень!"- подумал Тэмуджин, захватил пальцами
край накидки, легонько подергал.
- Снял бы ты это, а? Найманы скажут: бедный брат у хана Тэмуджина -
свой шатер на себе носит.
- Что мне найманы! Меня мои воины отовсюду видеть должны... Я думаю,
брат, так: главные силы Таян-хана стоят в середине, вот по ним и надо
ударить как следует. Переруби у бочки обруч - она сама рассыплется. Наши
главные силы, отданные твоим соизволением мне, поставим так.- Он взял из
рук Мухали нож, нарубил на песке коротких зарубок - одна за другой.- Я
поведу тысячи и рассеку найманское войско надвое.- От зарубок к подножью
бугорка Хасар провел глубокую борозду.
Ничего нового Хасар не придумал. Он хотел вести битву так же, как ее
вел сам Тэмуджин, когда был прижат к горам Ван-ханом. Ни одна битва не
бывает похожа на другую. То, что в одной приводит к победе, в другой может
принести поражение. Однако, зная обидчивость Хасара, ничего этого Тэмуджин
не сказал, похвалил:
- Хорошо, очень хорошо...- Опустился на колени рядом с Мухали.- Но,
но... Таян-хан посторонится, пропустит несколько твоих тысяч, потом -
хоп!- Поставил ладони на ребро, сомкнул их, перерезав борозду.- Стиснет,
как хрящик в зубах, пожует и выплюнет. Давай, Хасар, подумаем еще. Нойоны,
идите поближе.
Время близилось к полуночи, когда обо всем уговорились. Тэмуджин
поднялся, положил руки на затылок, выгнулся всем крупным телом - рыжая
борода торчком, шапка съехала на макушку.
- Ох-хо! Ну, все, что надо, мы сделали. Остальное в воле вечного
синего неба. Всем спать!
В походную юрту не пошел, бросил на землю у огня войлок, в голову
положил седло, лег. Нойоны разошлись к своим тысячам. Стало слышно как
возносит молитвы небу Теб-тэнгри. Он ходил вокруг одинокого огонька,
звенел подвесками, железный посох с рукояткой в виде головы лошади гулко
бил по сухой земле. Повернулся на спину. Низко над головой висели крупные
звезды, их свет колол глаза. Прикрыв веки, он заставил себя не думать о
завтрашнем дне. Беспокойное бормотанье шамана, звон его подвесок не давали
забыться сном. Совсем не к месту вспомнил Ван-хана, таким, каким видел в
последний раз,- слабый, больной старик с запавшими глазами. Сейчас .эти
глаза маячили перед ним, безмолвно укоряя. Он часто видел его таким, и на
душу ложилась тяжесть. Ожесточенно подумал: "Сам ви
...Закладка в соц.сетях
