Жанр: История
Кочевники 1-3.
...их местах породы скакал
высокий, статный человек, и уже ясно
были видны его красивые черные усы вразлет. Он смеялся, глядя на Сауран, а вся
Средняя Азия знала, что предвещает смех
эмира Абдуллаха...
Лоб, могучая грудь и бока коня у эмира был накрыты кольчугой из серебряных
колец. А между ушами коня сидел
маленький белоснежный кобчик, которого по древнему степному обряду испытывали
таким образом как "птицу счастья".
Если кобчик при первой схватке с врагами не улетит со страха, то батыр вернется
с победой. Если же улетит, то не надо
ввязываться в сражение, потому что оно может оказаться роковым. Ислам не
признавал все эти приметы, но потомки
степных вождей еще помнили и соблюдали уважение к древним шаманским обрядам.
Как только эмир поравнялся с передовой линией своих войск снова загремели,
загрохотали бесчисленные барабаны,
заревели карнаи, запищали, заулюлюкали зурны. Мурашки побежали по телу у многих
защитников крепости, а кое-кто
схватился за луки. Между тем, сделав плавный поворот, свита поскакала за эмиром
вдоль крепостных стен. Ни один из
тысячи всадников сопровождения не качнул саблей и не повернул головы. Со
страшной неудержимостью скакали они по
замкнутому кругу, не приближаясь и не отдаляясь ни на шаг от стены. Один лишь
Абдуллах, поворачивая голову, величавым
кивком приветствовал знакомых и наиболее знатных батыров и военачальников своего
войска...
- Велик святейший эмир - опора веры!
- Пусть приумножится твоя сила, великий багадур!
- Слава тебе, грозный Абдуллах-хан!
Это кричали ему специально выделенные люди из войска, и крик их
тысячеголосо подхватывали воины. Зеленое знамя
пророка плыло за ним, а белый кобчик сидел между ушами коня не шелохнувшись,
будто привязанный за лапки.
- Кобчик не взлетает... - взволнованно заговорил на стене хаким Мухаммедсултан.
- Это предвещает нам горе!
- А ну-ка посмотрим, что предвещает вот эта стрела проклятому эмиру!
Так сказал Кияк, снимая со спины свой знаменитый лук.
- Не смей стрелять!
Хаким сам не понял, как мог выкрикнуть такое на стене, где стояло столько
защитников крепости, и поправился:
- Если мы прольем кровь самого блюстителя веры, то они вырежут нас всех до
единого!
- Я подчиняюсь тебе, хаким - спокойно сказал Кияк-батыр. - Но пусть эта
птица споет ему о его несчастье!
С этими словами батыр молниеносно натянул лук и выпустил свою страшную
стрелу. Наконечник ее был шириной с
лопатку ягненка и отточен как острие бритвы. Белый кобчик так и остался сидеть
на лошадиной челке, но уже без головы.
Яркая птичья кровь брызнула в лицо эмиру, и он захохотал на всю степь:
- Замечательный стрелок... Но это не в счет. Кобчика убили, но сам он не
улетел. Дайте другого!
Ускакавший прислужник через несколько минут вернулся с другой такой же
птицей, и эмир поскакал дальше. Улыбка не
сходила с его губ, а в глазах отражалось туркестанское солнце.
Так и не слетела птица счастья с коня эмира Абдуллаха. Сделав круг возле
крепости, он вернулся обратно к своему шатру.
На следующее утро все повторилось. Снова по кругу ехал сам эмир на том же
снежно-белом коне. Белый кобчик сидел не
шелохнувшись между ушей коня. Правда, прослышав о присоединившихся к защитникам
города казахских стрелкахбатырах,
Абдуллах держался теперь на почтительном расстоянии от крепостных
бойниц.
Все на этот раз произошло иначе. Едва эмир повернул коня и двинулся вдоль
стены, как кобчик стремительно взлетел
ввысь. Постояв в воздухе, "птица счастья" вдруг стремительно понеслась к
Саурану. Потанцевав в небе над одной из башен,
белый кобчик вернулся и начал кружить над эмиром, словно намереваясь сесть
обратно на свое место. Это тоже было бы
неплохим предзнаменованием. Но суетливая птица опять полетела к крепости. На
полдороге она опустилась и села на куст
колючки.
- Поймать! - приказал эмир.
Один из лашкаров охраны тут же устремился за кобчиком. Подскакав, он взял
его на руки. Войско облегченно вздохнуло.
Эх, птичку жаль, а не грабителя-лашкара! - раздался чей-то веселый голос.
Свистнула стрела, и белый кобчик вместе с лашкаром оказались пришпиленными
к земле. Все ахнули. Стрелял Киякбатыр,
стоявший на башне рядом с хакимом города. Эмир Абдуллах повернул коня и
поскакал к своему шатру.
- Белый кобчик упал ближе к городу, чем к эмиру! - сказал Абдысаттар-султан
и подозрительно посмотрел на батыра. - Ты
не скажешь нам, веселый батыр, почему это кобчик вдруг сорвался с холки эмирова
коня?
Кияк-батыр сложил губы листиком и тихонько свистнул. Таким способом
мальчишки-казахи в степи подманивали птиц.
Хаким улыбнулся в свои пышные усы:
- Ладно, людям нечего знать о твоем умении. Они верят в свое счастье, и это
хорошо!
Потянулись долгие дни осады. Время от времени наиболее отважные из
осаждающих переплывали ночью ров и
забрасывали на зубцы стен арканы. Они бесшумно взбирались наверх, а потом их
обезглавленные тела падали в воду и
плыли, страшные, раздувшиеся служа уроком другим. Днем и ночью несли караульную
службу батыры, не давая застать себя
врасплох.
Абдуллах отправил к осажденным своего лучшего златоуста Кульбабу-кокильташа
с письмом: "Не тратьте напрасно силы
на сопротивление. Я все равно одолею вас, ибо со мной Бог. Не заставляйте меня
наполнять крепостной ров вашей кровью.
Принесите повинную, и я прощу вам все грехи во имя Аллаха милостивого,
справедливого!.." Кульбаба-кокильташ целый
день расточал богатства своего красноречия перед вождями Саурана, но они только
смеялись в ответ: "О добром мире не
говорят, приведя пятьдесят тысяч нукеров к дому соседа!"
А тут опять взбунтовался выданный без боя его хакимом врагу Сайрам и
отказался подвозить продовольствие ханскому
войску. Туда, в Сайрам, набилось за это время множество черни, бежавшей от
погрома, учиненного эмиром при взятии
других сырдарьинских городов. Уцелевшие или бежавшие из невольничьих караванов
джигиты полны были ярости и
жаждали мщения. Хаким Сайрама Мухаммед-султан хоть и дрожал перед эмиром, но
ничего не мог с ними поделать. Власть
в городе была по существу у них в руках.
Когда Абдуллах-хан появлялся перед своим войском, то казалось, что он ни на
кого не смотрит. Не поворачивая головы,
скакал он впереди своих телохранителей, и никого не подпускали к нему ближе, чем
на двести шагов. На самом же деле эмир
все прекрасно видел и понимал. Войско устало стоять под стенами Сауранской
крепости. Все больше и больше нукеров
недосчитывали по утрам сотники. Захватив с собой оружие, джигиты группами и в
одиночку бежали в Казахскую степь,
вливаясь в ряды свободных батыров. В казахских кочевьях такие вольные отряды
всегда находили приют и поддержку среди
"черной кости". Да и аксакалы часто не трогали их, понимая, что эти батыры в
нужный момент смогут защитить их аулы от
отрядов эмира. Множество таких разноплеменных отрядов, в которых побратались
казахские, узбекские, киргизские бедняки,
что ни день появлялись в приграничной полосе, нападали на ханские обозы,
освобождали пленных.
Однажды утром, переодевшись в простой чапан, эмир прошелся между шатрами
нукеров. Было еще темно, но как раз
сменялись караулы. Идущие в дозор варили себе еду, и редкие костры горели в
предутренней синеве. Эмир приказал
телохранителям отстать, и его не заметили, когда он остановился в тени шатра.
Два джигита - молодой и пожилой -
продолжали тихий разговор.
- Проклятая война! - сказал молодой. - Когда она кончится?
- Возьмем Сауран, снова Сайрам пошлют брать или Яссы!
- И зачем нам этот Сауран?.. Ну, дадут там мне из общей добычи кусок ткани
да пригоршню дирхемов. Привезу домой в
Шахрисябе, и тут же сборщик налогов отнимет. На ту же войну!
- А ты не отдавай!
- Уши к воротам прибьют, а не то и голову с плеч...
- Все в руках Аллаха!
Положение войск эмира несколько улучшилось, когда к Саурану пришел большой
караван прямо их Бухары. Вместе с
запасами продовольствия были привезены четыре огнеметательные машины "черный
дромадер", сделанные учеником
знаменитого Рухади-Мираха Туббашиуста. Они швыряли не только раскаленные камни
величиной с овцу, но и котлы со
специальной жидкостью, от которой горело даже железо. Установленные с четырех
сторон, эти машины заработали не
переставая, но мощные стены не поддавались. Тогда перенесли огонь на самый
город, и там начались пожары.
Но в это время в Сауран прилетел почтовый голубь из Ясс. В привязанном к
его лапкам послании было сказано, что Бабасултан
и Бузахур-султан движутся с ногайлинским войском на выручку туркестанским
городам. Защитники воспрянули
духом и продолжали сопротивление. Между тем зажигательная смесь, привезенная из
Бухары, подошла к концу, а здесь ее не
из чего было делать. Страшные "черные дромадеры" теперь стреляли лишь от случая
к случаю...
Все было не так, как сообщил из Ясс какой-то добрый человек. Действительно,
преследуемые отрядами эмира Абдуллаха
Баба-султан и Бузахур-султан ушли в Сарайчик. Там их встретили поначалу как
союзников и родственников Белой Орды.
Особенно теплый прием нашли они у вдовы хана Хакназара - Акторгын. Однако
положение к этому времени сложилось
такое, что нельзя было рассчитывать на серьезную помощь ногайлинских казахов в
борьбе с Абдуллахом. Совсем недавно
почти без сопротивления пало Астраханское ханство. Теперь в Астрахани сидел
воевода грозного русского царя и находился
большой отряд стрельцов. Астраханские бии приняли подданство Москвы. Те, кто не
согласился с этим, бежали в Крым, к
Гиреям, часть ушла к своим родственникам - ногайлинским казахам. Они-то и
выступили против оказания помощи
туркестанским султанам в их борьбе с эмиром Бухары. Бии и аксакалы из самого
влиятельного рода мангит приняли их
сторону.
- Нам нужны джигиты, чтобы отвоевать Астрахань у неверных! - говорили
астраханские беглецы. - Главные интересы
страны Ногайлы здесь, на путях к могучему крымскому хану. Признаем же его своим
властителем и объединимся. А что нам
за дело до Абдуллаха! Не хотим быть в Белой Орде!
Но большинство ногайлинцев не желали рвать родственных связей со своими
братьями, и ногайлинские бии не могли
открыто отказать в поддержке присырдарьинским казахам, боясь вызвать народный
гнев. Поэтому они тянули с ответом,
устраивали одно празднество за другим.
В четверг, семнадцатого числа месяца раджиб (7 августа 1582 года) Тауекельбагадур
с плененным Латиф-султаном
впереди спешился перед шатром эмира и бросил ему под ноги две головы, Бабасултана
и его аталыка Джалмухамеда.
Абдуллах-хан наклонился, пристально посмотрел, проверяя, нет ли обмана,
перешагнул через них и подошел к стоящему на
одном колене багадуру.
- Убивший первого врага становится ближе первого родственника! - сказал он,
повторяя древнюю пословицу. - К моим
единокровным братьям, султанам Убайдулле и Дустиму, прибавился третий -
Тауекель. Даю тебе должность куш-беги и мое
наследственное владение Африкент!
Везирь Хасен-ходжи одобрительно кивнул головой. Его воспитанник - святейший
эмир Бухары поступал правильно.
Такого багадура следовало связать родством и благодарностью. Почти все для него
чужие в окружении эмира, и поэтому он
будет служить трону и за совесть и за страх. А Африкент - самая отдаленная от
Казахской степи местность в Бухаре...
- Благодарю, святейший эмир! - сказал Тауекель-багадур, поднимаясь с
колена.
Головы врагов опустили в бочонки с медом, чтобы они обрели живой вид, и
начался великий пир в честь гибели наиболее
опасных врагов. В эту ночь защитники крепости слышали неистовые крики. Какой-то
пьяный лашкар, подскакавший к стене,
закричал, что это - последняя ночь жизни клятвопреступников из Богом проклятого
Саурана. На него сбросили сноп
пропитанного маслом горящего камыша, и он закрутился вместе с конем огромным
живым костром.
Наступило тихое утро. Впервые за много дней прекратился нечеловеческий
грохот "черных дромадеров", и маленькие
жаворонки, которых бесчисленное множество в этих краях, воспользовавшись
передышкой, затеяли свой веселый хоровод
над кустиками таволги, растущими между крепостью и осаждающими.
Трубы известили о восходе солнца, и сразу же вышел из своего шелкового
шатра эмир Абдуллах, правящий неизмеримым
Бухарским ханством от имени своего отца. Сразу же нестройной толпой подошли к
нему везири, военачальники, султаны,
бии и беки, склонили головы.
- О святейший эмир, наш хан и повелитель!.. Каковы будут ваши приказания на
сегодняшний день?
Серые глаза Абдуллаха потеплели, рот тронула улыбка. "Чья же сегодня
очередь?" - с тоской подумал Хасен-ходжа. А
эмир повернул голову к Кульбабе-кокильташу:
- Вместе с сыном Баба-султана прогуляйтесь к стене, за которой укрылись
наши друзья-сауранцы... Расскажите им обо
всем. А если им покажется мало, придется подарить им голову самого Баба-султана.
Правда, жаль расставаться с головой
старого друга столько служившего нам. Даже скучно стало без его присутствия на
белом свете.
Вскоре к главным воротам двинулась лошадь, на которой стоял бочонок с
пахучим джизакским медом. Рядом в
сопровождении двух лашкаров степенно шел Кульбаба-кокильташ. К хвосту лошади был
привязан закованный в кандалы
Латиф-султан. На верхней площадке главной башни города появились сын Бабасултана
Абдысаттар и другой хаким Саурана
- Жакбулат-торе. С ними находились несколько батыров, среди которых были и Кияк
с Туяком. Увидев брата изможденным,
закованным в кандалы, Абдысаттар на минуту прикрыл глаза руками.
- О наши братья, ибо все братья перед Аллахом! - начал певуче Кульбабакокильташ.
- У самых высоких гор тот изъян, что
они лишены перевалов. Большие реки плохи потому, что нет через них переправ. Вы,
достойные, знатные люди Саурана,
имеете один недостаток - гордыню. Она, и только она, не дает вам возможности
трезво взглянуть на мир и смириться с
поражением. Как ни тяжело мне, но должен сообщить вам печальную новость. Бабасултан,
которого ждете вы, уже прибыл.
- Где же он?
Вы должны спросить, где его бренное тело... Оно похоронено в земле, и над
ним стоит надгробие, как и полагается над
могилой султана. А голова его в этой бочке с медом, чтобы не пропал румянец на
его щеках!..
Второй раз прикрыл руками глаза Абдысаттар, услышав о смерти отца.
- Это правда, Латиф-султан? - спросил он брата.
- Правда...
Вы слышали, правоверные, и не говорите потом, что не слышали!.. На кого же
еще ваша надежда? Одумайтесь, братья, и
запросите пощады у милостивого и святейшего эмира Абдуллаха! Принесите ему со
смирением ключи вашего города, и он
простит ваши прегрешения!
- А если мы не сделаем так, как советуешь ты, златоуст? - спросили с башни.
- Первым делом на ваших глазах будет зарезан вот этот султан Латиф,
приходящийся братом тебе, Абдысаттар, а с ним и
султан Тахир, который спит сейчас вместе с крысами-людоедами в зиндане!
А потом? - спокойно спросил Абдысаттар.
Потом мы станем пировать под вашими стенами до тех пор, пока последний из
вас не издохнет от голода!
В этот момент звякнули оковы. Латиф-султан оттолкнул лашкаров и тяжело
шагнул вперед.
Не слушай их сладких речей, мой брат Абдысаттар, и вы, люди города Саурана!
- громко закричал он. - Нас вы все равно
не спасете, а себя погубите. Всем известно, что проклятый Абдуллах-хан поклялся
не успокоиться до тех пор, пока не
смешает вашу кровь в главном городском хаузе и не испьет оттуда!
- Назад, проклятый барс!
Оба лашкара натянули цепи, но не смогли стронуть с места Латиф-султана.
Наконец они свалили его и поволокли назад,
нахлестывая лошадей.
- Не верьте им! - кричал пленник. - держитесь, и тогда придут к вам на
помощь Яссы, Сайрам, Отрар, Архук... Вся степь
придет!..
На другое утро также завыли карнаи, и эмир Абдуллах снова вышел из шатра.
Он сделал знак рукой, и в тот же миг
тяжело ударил "черный дромадер". Но вместо снаряда к осажденным полетел
небольшой кожаный мешок. В нем были
четыре головы: Баба-султана, Тахир-султана, Латиф-султана и аталыка
Джалмухамеда...
Чтобы страшная начинка снаряда не разлеталась на куски от удара,
отрубленные головы обвязали кусками толстой
кошмы. А по верху была пришпилена записка, собственноручно написанная эмиром
Абдуллах-ханом, предупреждающая, что
всех сауранцев от мала до велика ждет такая же участь.
Защитники города похоронили головы казненных, как если бы хоронили их тела,
- по всем правилам религии.
На городском майдане они поклялись защищать город до последнего дыхания.
Другого пути у них не оставалось.
А в тот день хаким Абдысаттар, потерявший сразу отца и брата, призвал к
себе обоих близнецов-батыров.
- Перед львами не скрывают правду, какой бы тяжелой она ни была.
Замалчиванием правды подбадривают лишь жалких
шакалов, - сказал он им. - Не более двух месяцев сможем оборонять мы Сауран. У
нас же начинается голод. Но и у них не все
хорошо. Вскоре хлынут дожди - холодные и непрерывные. А у эмира большинство
войска из южных вилайетов. Им сейчас
уже холодно в наших краях. К тому же по грязи и бездорожью не так-то легко
станет им доставлять себе продовольствие.
Думаю, что, если продержимся, эмир снимет осаду!
- А если не снимет? - спросил Кияк-батыр.
- Тогда мы все умрем! - коротко ответил султан.
Наступило тяжелое молчание. Кияк-батыр о чем-то упорно думал, глядя в
землю. Потом поднял голову:
- У меня есть одна мысль!
- Говори, батыр!
- Юрта падает, если подрубить стойку...
- Ты... хочешь...
- Недавно я чуть не сделал этого.
- Как?
- Моя стрела летит обычно вдвое дальше, чем у других. Но аруак не позволил.
Теперь я жалею... Нет, до эмира трудно
добраться. Его стерегут, как проход в рай. А вот к одной из главных опор этого
войска у меня найдется дело...
- О ком ты говоришь, батыр?
- О Тауекель-багадуре... В битве с кашгарцами у меня на руках умер хан
Хакназар. Перед смертью он кое-что сказал мне
об этом несчастном.
- Что же, дело твое, батыр. Тауекель-багадур, несмотря на молодость, правая
рука Абдуллаха. К тому же за ним идут
многие казахи. Их-то я больше всего и опасаюсь, потому что они привыкли к холоду
и лишениям. Могут всю зиму простоять
под нашими стенами.
- Мы пойдем, султан!
- Бог вам в помощь, храбрые казахские батыры!
В эту же ночь пять человек спустились на аркане со стены в ров и бесшумно
поплыли к другому берегу. Они были в
простых одеждах и затерялись среди шумного и многоплеменного военного лагеря,
раскинувшегося вокруг города Саурана.
Однако едва взошло солнце, маленький белый голубь взмыл прямо из окна комнаты
жены хакима - Айнар-султан-бике и
полетел за стены. Жена хакима приходилась родной сестрой Убайдулле-султану и
сводной сестрой самому эмиру Абдуллаху.
К обеду Убайдулла уже знал, что пять человек отправились к осаждающим, чтобы
убить его самого, сына эмира -
Абдумумина, везиря Хасен-ходжу и казахского багадура Тауекеля. В письме
содержались приметы джигитов, которые
должны совершить это. Вскоре трое были пойманы и тут же повешены. Четвертый,
Туяк-батыр, вырвался из рук схвативших
его лашкаров, под градом стрел переплыл ров и был поднят на аркане назад на
стену. А пятому, Кияк-батыру, повезло
больше. Он узнал, что Тауекель-багадур со своей тысячей и дополнительными
войсками выступил в сторону Ясс, чтобы
привести к повиновению мятежный город. Кияк-батыр отправился следом...
Однажды на рассвете спавшего в шатре полководца разбудил какой-то шум. Два
джигита личной охраны ввели и толкнули
перед ним на ковер связанного толстыми веревками человека. Однако человек устоял
на ногах. Он смотрел в лицо багадуру
Тауекелю с несказанным презрением.
- Ого! - сказал багадур, невольно берясь за ятаган. - Кто ты?.. Джигиты
говорят, что ты замышлял что-то против меня!
Багадур принялся поигрывать ятаганом, легко перерезая пучки валявшихся в
шатре лозинок.
- Я Кияк-батыр!..
- Не слышал что-то такого имени среди батыров. Вот про безродного
разбойника Кияка, который непослушен воле
наставника веры - эмира Абдуллаха, я кое-что слышал. Помнится, говорили мне, что
этот проходимец нападает на ханские
обозы, на стада...
Кияк-батыр усмехнулся прямо в лицо багадуру, все так же с презрением глядя
на ятаган. Багадур невольно отбросил
ятаган в сторону.
- У казахов обычно иначе называют людей, защищающих свое добро от
грабителей, - сказал Кияк-батыр. - Не из наших ли
сожженных кочевий гнали стада и везли обозы с добром эмирские собаки?!
"Что же, Абдысаттар знал, кого послать за моей головой, - подумал багадур.
- Но почему у него такой ненавидящий
взгляд? Что лично я сделал плохого этому джигиту?.."
- Как, ты сказал, зовут твоего отца?
- Жаубасар.
- Что же, и паршивый щенок называет себя волкодавом. Но убей меня Бог, если
слышал я и про батыра Жаубасара. Из
какого он рода-племени?
- Из рода аргынских батыров.
- Сколько же тебе лет?
- Мой покойный отец говорил мне, что я родился в тот же год, когда родился
и Тауекель - пасынок перевертыша Шагая!
Побледневший багадур ухватился за ятаган. Он быстрым шагом подошел к
связанному Кияк-батыру и перерезал веревки.
- Садись, Кияк - сын Жаубасара!
Кияк-батыр опустился на кошму.
- Говори!
- Пусть уйдет стража!
Багадур сделал знак, и стража отступила за дверь. Лишь старый лашкар
остался у двери с саблей наголо. Когда товарищи
позвали его, от ответил, что боится за багадура и хочет быть готовым броситься
ему на помощь.
- Говори, почему так ненавидишь меня?!
- За что любить мне тебя, багадур?
- Кого обидел я из твоих родственников?
- Разве не мои родственники жили в тех аулах, прах которых ты пустил по
ветру, багадур? Разве не моих братьев продают
сейчас в рабство на всех базарах мира? Разве не моих сестер опозорили твои
лашкары, прежде чем продать их в чужие
гаремы?
- Я сам казах и с честными, послушными казахами не воюю! Лишь нашего общего
врага баба-султана настиг я и
уничтожил. Разве он не убил детей того же Хакназара, которому ты до сих пор
предан?
- Молчи, багадур! Ты родился в Казахской степи, от казахской матери. Что ты
делаешь со своей родиной?.. И месяца не
прошло с тех пор, как побывал я в своем кочевье. Пепел и кровь остались там. И
мы с братом моим Туяком поклялись
полной мерой заплатить за это страшное преступление! Разве не твой хозяин эмир
Абдуллах сделал это страшное дело? Не
ты ли его верный раб? Так отвечай!
Кияк-батыр прыгнул на багадура, и они покатились по кошме как два барса.
- Разве не ты... Не твои друзья жгли наши аулы?! - шептал в ярости Киякбатыр.
- Ты идешь сейчас затопить кровью город
Яссы и получить еще одну шубу с плеча эмира. Но не я, так брат настигнет тебя,
убийца!..
Кияк-батыр не ел двое суток. Кроме того, он долго был связанным и потерял
много сил в схватке с охраной. Багадур
прижал его к кошме, подержал недолго и отпустил.
- Значит, ты и другие считают меня только изменником, который проливает
родную кровь? - спросил он опять, словно
ничего не случилось.
- Да... Но никто не удивляется этому. Когда приходит большая беда на родную
землю, то такие сыновья рабыни, как мы с
Туяком, защищают ее. А чего ждать от высокорожденных, да еще ставших приемышами,
изменников!..
- Говори, батыр! - взревел Тауекель-багадур. - Говори, или я покончу сейчас
с тобой и с собой. Я уже слышал что-то про
свое рождение. Но мой отец Шагай...
- Он убийца, твой отец... Подлый убийца! - тихо сказал Кияк-батыр. Ему
вдруг стало до боли жаль этого человека. Но он
все равно расскажет ему тайну гибели его несчастной матери...
- Все... Все расскажите мне! - захрипел Тауекель-багадур, ухватив его за
руку.
- Твою мать, как и подобает "белой кости", звали Куньсана, что значит
"Подобная солнцу". Нашу с Туяком мать, как и
подобает рабыне, звали Койсана, что значит "Подобная овечка". Но когда
обрушивается на страну такое несчастье, как на
нас, смерть не выбирает...
- Кто убил мою мать?! - глухо спросил багадур.
- Твой отец, которого называют Шагай-ханом...
- Говори!
Тауекель-багадур разжал пальцы, спустил руку батыра.
И Кияк-батыр рассказал Тауекель-багадуру тайну смерти Куньсаны.
- Да, значит, ты действительно не знаешь, что усыновивший тебя Шагай
зарезал твою мать в день возвращения из Созака!
- Я... я помню только крик... - Голос у багадура вдруг стал чужим, тихим. -
Она что-то кричала!..
- Хан Хакназар перед смертью велел мне, чтобы я рассказал тебе об этом,
багадур. Не знаю, почему он этого хотел. Но
когда я увидел, что ты с врагами, то решил попросту убить тебя!
- Почему же никто не рассказал мне об этом раньше?!
- Потому что всех, кто знал правду, Шагай-султан зарезал вместе с твоей
матерью!
- Что же стало с твоей матерью, с Койсаной? - спросил вдруг багадур.
- Рабыню Койсану отдали в жены бедному и неродовитому батыру Жаубасару. -
Кияк-батыр посмотрел прямо в глаза
Тауекель-багадуру. - Мне нечего стесняться ни отца моего, ни матери!
Тауекель-багадур опустил голову:
- Какова же судьба твоих родителей?
- Батыр Жаубасар погиб в бою с напавшими на наше зимовье джунгарами...
- А... Койсана?
- Я нашел ее убитой на пепелище... Это сделали твои лашкары, багадур!
Стоявший все время прижавшись ухом к резной двери лашкар вдруг отскочил в
сторону. Из шатра вышли Тауекельбагадур
и пленник. Взяв под уздцы одного из своих коней, багадур сделал знак не
сопровождать его и пошел вместе с
батыром в степь.
Далеко за лагерем остановились они, и багадур, ни слова не говоря, передал
поводья Кияк-батыру. Тот вскочил на коня,
но не трогался с места, глядя на багадура.
- Я когда-нибудь сам найду тебя в степи, батыр! - сказал Тауекель-багадур
и, повернувшись, пошел к своему шатру.
Кияк-батыр привстал на стременах, тихо свистнул, и лента пыли закружилась,
понеслась в открытую степь...
- Мой багадур, этот собака лашкар, убивающий стариков, слушал ваш разговор
в юрте! - тихо сказал Тауекель-багадуру
молодой джигит-каракалпак из его стражи.
Тауекель-багадур посмотрел на старого лашкара со шрамом на щеке. У того был
подлый, заискивающий взгляд. Но
багадур лишь махнул рукой и ничего не стал предпринимать...
Через три дня в шатер султана Шагая под Саураном неслышно вошел человек со
шрамом
...Поділитися у соцмережах
