Жанр: История
Кочевники 1-3.
...бираемой
на чужую сторону невесты. Девушка высказывает свои жалобы и пожелания остающимся
сородичам и родителям. В "сынсу"
- лебединой песне - можно было также высказать намек на недовольство женихом и
будущей родней, за что потом
расплачиваться на чужой стороне всю жизнь. На такое решались крайне редко, а
печаль свою выражали иносказательно,
прежде всего голосом. Девичье остроумие, умение и мастерство служили залогом
благополучного житья в мужниной семье.
Голос красавицы Акторгын славился на всю казахскую степь от Жаика до
Голубого моря - Балхаша. Такие удачно
исполненные песни остаются в памяти людей, передаваясь из века в век, от кочевья
к кочевью. Вот почему хан Хакназар
насторожился, когда запела его седьмая жена.
А Акторгын словно понимала его нынешнее состояние. Песня была томительной
грустной, но осторожной. Девушка
избегала прямых укоров своему будущему мужу, хотя, пользуясь своим положением,
могла себе позволить многое.
Тают, тают девичьи мечты, как мираж в степи.
Казалось мне, что лишь для соловья цветет в саду роза.
Болит, болит мое сердце о судьбе этой розы:
Вместо соловья прилетел к ней грозный орел...
Опять мысли хана Хакназара покинули свадьбу... Что говорил ему гонец -
неродовитый батыр Кияк?.. Никак не
разбогатеют люди в степи, и что ни зима - ожидает их голод. Но сегодня он сказал
еще и о том, что у "лучших людей"
большие табуны, как бы предлагая хану в первую очередь взимать налоги с них.
Двадцать лет назад об этом еще не
говорили...
Из них, простых джигитов, состоит его войско. И в них его сила. Не очень
охотно идут они сейчас за своими биями, когда
те пытаются оторваться от Орды. Разве не ушло сразу же от Шагая чуть ли не две
трети его всадников, когда откололся он от
Казахского ханства. Им, простолюдинам, нужнее всего единое ханство, потому что
только у него, Хакназара, найдут они
защиту от притеснений и беззакония своих родовых владык. И от нынешнего врага их
лучше защитит общее войско. Вся
полоса южных кочевий, от Арала до Кашгарии, страдает от непрерывных набегов
бесчисленных шейбанидских,
тимуридских, моголистанских властителей. Казахские отряды отвечают им тем же, а
каждую зиму черные тряпки голода
вывешиваются на зимовьях по ту и по эту сторону. Нечего уже стало грабить друг у
друга...
Да, путь хана Касыма! Сжать все пальцы в кулак, и тогда восстановятся закон
и порядок. А потом, укрепив границы,
можно будет заняться и перераспределением доходов. Чем виноват этот простой
джигит, который сказал сегодня ему в глаза
правду? Лишь тем, что рожден от рабыни и, по древнему закону, не имеет всех тех
прав и прибылей, которые имеют
свободнорожденные. Многие старые законы придется ломать, чтобы стало сильным и
непобедимым его ханство. А пока он
правильно ответил этому джигиту-правдолюбцу. Пусть потерпит...
Дойдя до этого места, Бухар-жырау вдруг оборвал рассказ на полуслове и
испытующе посмотрел на Абулмансура. Ему
вспомнилось замечание юного султана о том, что хан Хакназар зря доверился рабу
Кияк-батыру.
Абулмансур понял, почему остановился жырау, и, словно продолжая прерванный
разговор, сказал:
- Вот увидите, жырау, раб найдет способ ужалить хозяина!
"Нет, не уходит из головы этого юного султана мысль об убийстве, - подумал
Бухар-жырау. - Несдобровать рабу, если
останется он здесь. Нужно бы как-то предупредить его!"
Абулмансур ждал ответа, уставившись ему в лицо своими холодными немигающими
глазами. Бухар-жырау потер виски,
словно раздумывая:
- Не знаю, прав ли ты... Все же именно Кияк-батыр потом поможет сбившемуся
с пути Тауекель-султану найти себя и свой
народ. Разве это не так?
- Может быть, и так! - Юный султан посмотрел куда-то в пространство поверх
головы жырау. - Но тайну он разболтает. К
тому же не хан находит свой народ, а народ обязан покориться своему законному
властителю!
- Но что властитель без народа! - горячо возразил жырау. - Целая сотня
ханов не отстояла бы белую Орду от разгрома без
людей...
И вдруг зло рассмеялся Абулхаир.
- С каких это пор, мой жырау, ты меришь ханов сотнями? - сказал он. - Разве
тело без головы - не простая падаль? Что же
хан для народа, если не голова его!
- Есть головы, на которых виден только рот! - проворчал жырау.
- Лучше рассказывай... Что там и как было дальше с Хакназар-ханом...
Посмотрев на недвижного Абулмансура и тревожно оглянувшись на прикорнувшего
у входа старого раба, Бухар-жырау
продолжил свой рассказ...
- Все уже было заранее обговорено, и собрание аксакалов ногайлинских
казахов лишь придавало соглашению права
закона. Хан Хакназар поставил в известность ногайлинских старшин, что сразу же
после свадьбы двинется обратно в степь.
Выделенные к нему на службу ногайлинские боевые отряды выступят следом с новой
женой его Акторгын...
Как и повелось в серьезном деле, аксакальская беседа тянулась до вечера.
Когда багровое солнце коснулось линии
горизонта, хан Хакназар в сопровождении аксакалов, которые теперь все вместе
стали его родственниками, выехал из стен
Сарайчика, направляясь к своей белокрылой юрте. Не успели отъехать и двухсот
шагов как кто-то из ханских джигитов издал
тревожный возглас. Хан скосил глаза с в сторону, и словно холодный нож вошел в
его сердце...
Со стороны потемневшего востока во весь опор мчался всадник. Он был одет в
черное, и конь под ним был вороной.
Поэтому еще яснее выделялся белый плат горя на пике. Сделав знак следовать
дальше, хан отстал, чтобы самому, без
свидетелей, встретить гонца.
Это был брат-близнец того гонца, который ускакал накануне, - Туяк-батыр.
Узнав в одиноко стоявшем человеке хана, он
соскочил с коня, пал на колени и хотел уже было набросить себе на шею снятый
ремень в знак смерти близких. Но хан
взмахом руки остановил его:
- Не надо, Туяк... Ты не у себя дома. Не делай движений, которые бы могли
заметить посторонние...
- Скорбная весть, мой повелитель-хан!
- Я знаю...
- Ваших сыновей... Хасена с Хусаином...
- Знаю!
Туяк-батыр недоуменно смотрел на своего хана. Немыслимо было быстрее его
довезти эту страшную весть, да и некому
было сделать это.
- Чьих рук это дело?
- Баба-султана, мой хан...
Батыр рассказал о случившемся. Бежавший из Ясс человек по наущению людей
эмира Абдуллаха якобы сообщил Бабасултану,
что по приказу хана Хакназара его должны убить. Было представлено и
соответствующее донесение с печатью
Белой Орды, сработанное опытными руками, в котором утверждалось, что все готово
к убийству наместника Туркестанского
вилайета. Тогда рассвирепевший Баба-султан собрал тайком своих верных людей и
разработал подробный план.
Вместе с Жалим-султаном и четырьмя юношами-заложниками в ставке Бабасултана
находился значительный отряд
казахской конницы, прибывший для совместной борьбы с Абдуллахом. Накануне
вечером Баба-султан съел вместе с Жалимсултаном
с другими казахскими старшинами жертвенного барана во имя грядущей
победы над общим врагом и пригласил их
на следующее утро к себе для совета. Когда Жалим-султан со своим воспитанниками
и сопровождающими джигитами
подъехал к дому Баба-султана, тот сам принял повод его коня. Почуяв недоброе,
престарелый Жалим-султан потянулся было
к сабле, но голова его уже покатилась с плеч, срубленная сзади ятаганом. В то же
мгновение четверо юношей - сыновья Хана
Хакназара и самого Жалим-султана - были подняты лашкарами Баба-султана на пики.
Так же коварно был вырезан и весь
отряд, и лишь нескольким джигитам удалось в сомкнутом строю прорваться к воротам
и ускакать в Яссы. Уже много позже
было сказано об этом в летописи "Шараф-наме-йишахи": "Степь была залита алой
кровью, словно взошли на ней маки.."
Все горело внутри у хана Хакназара, будто выпил он тибетской горькой
отравы. Но побелевшее лицо его было спокойно, а
глаза холодно устремлены куда-то вдаль. Туяк-батыр с удивлением смотрел на
своего хана. В таких случаях позволительно
предаться горю, хоть для вида коснуться руками лица, глаз. Или, может быть,
правда, что говорят некоторые среди людей о
бездушии этого человека...
- Эмир Абдуллах уже в Ташкенте? - сухо спросил хан Хакназар.
- Нет, предав в руки кровавого эмира Шахсаид-оглана и не получив от
Абдуллаха обещанной милости, султан Тахир
укрепил город и не желает пускать туда эмира...
Вопрос за вопросом продолжал задавать хан Хакназар все тем же бесстрастным
голосом. И батыр Туяк подробно
рассказал обо всем, что происходило в эти тревожные дни на границах ханства. В
день расправы над союзными казахами
Баба-султан получил заранее подготовленное письмо от самого эмира с предложением
покориться ему и выдать на расправу
своего брата - Бузахур-султана. В крайнем случае эмир предложил выслать его
отрубленную голову, а в награду снова
утверждал Баба-султан в качестве своего наместника в Туркестанском вилайете.
Баба-султан понял, что поспешил с казнью
казахских султанов, но ему ничего больше не оставалось делать, как согласиться
на все условия эмира Абдуллаха. Он заранее
услал своего брата с степь, чтобы тот неожиданно напал на подходящего хана
Хакназара. Однако теперь он послал вслед ему
другой отряд с заданием отрубить голову самому Бузахур-султану. Тот же, проведав
каким-то образом обо всем этом,
свернул со своими джигитами в сторону Семиречья и по дороге грабит и угоняет
стада из казахских и киргизских кочевий.
Выполняя приказ эмира Абдуллаха, Баба-султан двинулся за ним следом, оставив
Туркестан под опекой конницы эмира...
В общем, все на границе было как обычно. Султаны всех пород и кровей
режутся друг с другом, как бешеные волки,
потому что даже простые волки не бросаются почем зря на своих братьев. Путь в
казахскую степь широко открыт наемной
коннице эмира, а он, хан Белой Орды, безмятежно слушает здесь свадебные
побасенки!..
- Много трупов сейчас в Туркестане, - задумчиво сказал хан Хакназар. - Где
же старый шакал Шагай? Его всегда тянуло
на запах крови!..
- По слухам, Шагай-султан где-то в Таласе... Ждет исхода схватки между
братьями - Баба-султаном и Бузахур-султаном.
Хан Хакназар удовлетворенно кивнул головой:
- Я так и думал... Хитер же эмир Абдуллах. Ему главное - поссорить
казахских султанов друг с другом, перессорить и
своих султанов, нас натравливать на них, на киргизских вождей, тех - на нас...
Неужели же мы окажемся глупей!
Туяк-батыр продолжал с удивлением смотреть на хана. Словно бы и не было у
него никаких сыновей, так спокоен был его
голос. Даже не спросил ничего о подробностях их страшной смерти.
- А где сейчас Тауекель-багадур?
- Он в Таласе, с Шагай-султаном. Так говорят.
- Ладно... Пусть никто не узнает о том, что ты мне поведал, батыр. Сейчас
скачи в наш лагерь за реку!
"Камень не имеет жил, наполненных кровью, хан не имеет сердца". Это лишь
подумал про себя Туяк-батыр отъезжая. И
не мог представить он, что через две недели, оставшись один на могиле сыновей,
хан Хакназар будет в смертной тоске
царапать себе грудь и рыдать, как потерявшая детеныша белая верблюдица...
Еще не взошло солнце на следующее утро, а конное войско Белой Орды в полном
походном порядке двинулось на восток.
Проснувшись, жители Сарайчика с удивлением смотрели на опустевшие берега Жаика,
где еще дымились костры. Вскоре и
дым развеяло по реке...
Приданное хану ногайлинское войско было поднято среди ночи и ушло вместе с
ним. Ногайлинские аксакалы задумчиво
качали головами. Всякие слухи ходили среди людей.
- Отныне он - наш хан, и ему самому решать, что делать для нашей общей
пользы! - твердо сказал старец Шалкииз-жырау,
когда рассказали ему про это.
Через тринадцать дней прибыл хан Хакназар в Яссы. Здесь он узнал о
происшедшем столкновении армий Баба-султан и
Бузахур-султана в Таласской долине. Разбитому Бузахур-султану удалось бежать, и
разгневанный эмир Абдуллах послал
Баба-султану черную метку, означавшую смерть. Свежее войско Шагая под общим
командованием Тауекель-багадура
обрушилось на обескровленную армию Баба-султана. Но Баба-султан и на этот раз
спасся, своевременно отступив. Это и
позволило хану Хакназару беспрепятственно возвратиться в Яссы. По всему было
видно, что, пока эмир Абдуллах не
справится с бежавшими под защиту союзников обоими султанами и не подавит других
своих многочисленных врагов, он не
двинется на завоевание городов, а тем более не углубится в степь.
Всю жизнь не поддавался чувствам хан Хакназар, и осталась в народе память о
нем как о справедливом, но твердом как
камень человеке. И все же это было не так. Один раз в жизни поддался он
человеческому чувству. Это случилось глухой
ночью на могиле сыновей. В ту ночь, вопреки интересам ханства, он двинул конницу
на восток. Там, у кашгарского
правителя - хана Абдулатифа, находился Баба-султан - убийца его сыновей...
Этим хан Хакназар лишь усиливал своего главного врага - эмира Абдуллаха,
против которого готовился воевать беглый
султан. От Баба-султана уже приехали люди с покаянием и рассказами о
невиновности введенного в заблуждение султана.
Предлагался новый союз против Абдуллаха. Но чувства у хана Хакназара затмили
рассудок. Вот почему спустя трое суток
скакал хан Хакназар во главе казахско-киргизской конницы к Аксу. Немало грехов
было на совести у Абдулатиф-хана по
отношению к Белой Орде, но теперь это был бы хороший союзник против грозного
Абдуллаха... Ночью с четырех сторон
ворвались джигиты хана Хакназара в ничего не подозревающий город. И, ослепленный
отцовской тоской, хан Хакназар
собственноручно разрубил не успевшего одеться Абдулатиф-хана...
Услыхав об этом, поднял руки к вискам и застонал от великой скорби брат
Абдулатиф-хана - могучий правитель
Восточной Кашгарии и Джаркента Абдрашит-хан. Собрав все свои силы, бросился он в
погоню и возле Жасыл-коля, в
урочище Иртыш, дал бой уставшему войску Белой Орды. Оно было неполное и плохо
подготовленное к такому сражению,
это войско. Несколько дней длилась сеча. Прорвав наконец последнее кольцо
ханских батыров-телохранителей, кашгарская
конница изрубила в куски всех находившихся там, в том числе и хана Хакназара...
Так, один лишь раз изменив ханской осторожности и поддавшись обычной
человеческой слабости, покинул этот бренный
мир последний могучий хан Белой Орды, сумевший на недолгий срок снова объединить
неспокойные и разношерстные
казахские племена и роды и почти восстановивший Казахское ханство в тех
границах, которые были при Касым-хане.
Оставшиеся в живых казахские и киргизские батыры увезли его тело и
похоронили в мавзолее Ходжи Ахмеда Яссави,
поставив там камень из белого гранита с соответствующей надписью. А страна
казахов, как расколотое стекло, треснула
сразу по всем жузам, родам и племенам, превратившись в острые ненадежные
осколки. Впереди было отчаяние...
- Вот тебе ответ на твой вопрос, мой хан.. - сказал Бухар-жырау. - Даже
могучий Хакназар, сын Касым-хана, не смог
объединить наш разрозненный народ. Кому из нынешних ханов это под силу? Все же
хан и народ редко идут в одном
направлении!..
Абулхаир молчал, стиснув зубы. Все чаще расходился он во взглядах с вещим
жырау. Молчал и Бухар-жырау. Кто-то
тронул его за руку. Он оглянулся. Это был все тот же юноша с немигающими
глазами.
Ты еще не поведал, жырау, о тайне Тауекеля!..
- Да, хан Хакназар рассказал перед смертью своему верному батыру Кияку о
тайне рождения Тауекеля... - сказал жырау и
закрыл глаза, показав этим, что не желает больше ничего говорить.
Костер в юрте давно погас, и она казалась от этого еще черней. Был слышен
лишь мерный храп заснувших людей да тихие
стоны дремавших неподалеку верблюдов.
Взволнованный собственным рассказом, жырау так и не смог заснуть. Крупные
степные звезды глядели на него сквозь
продранную кошму, а он лежал и думал о судьбе своего народа. Сколько пришлось
пережить ему и что ожидает его в
будущем?
Да, черные тучи собираются над родной степью, а народ втянут бесчисленными
родовыми правителями в кровавую
междоусобицу и не устоит под напором джунгарской орды. Именно сейчас необходим
человек, способный железной рукой
объединить племена и роды, переломав хребет не желающим единства. Но где этот
хан?.. Престарелый Булат?.. Самеке?..
Бешеный султан Барак?.. Нет, пожалуй, лучше всего для этого подходит
тридцатилетний Абулхаир. Смелый и умный
правитель, но, как всякий хан, свое ставит выше всего. Ну, а где найдешь такого
хана, который бы не был честолюбив? Так
уж Бог их устроил. Но что вот можно сказать об этом громадном юнце, раскинувшем
руки с ним рядом и храпящем похлеще
трех батыров. Ведь по положению и он имеет право на ханский престол. Сын Валиясултана,
чистый чингизид...
Бухар-жырау усмехнулся. Абулхаир, конечно, уедет, не узнав ничего об
Абулмансуре. Вот бы увидеть лицо хана
Младшего жуза, когда он узнает впоследствии, кого он встретил в дырявой
чабанской юрте...
Чем притягивал его к себе этот юноша с немигающими глазами? Может быть, и
нужно заворожить сейчас степь таким вот
холодным взглядом. А в том, что юный султан умен и сдержан, жырау имел
возможность убедиться за время общения с ним.
Чутье поэта никогда еще не подводило Бухара-жырау. Вот только смущает
неспособность оценить услугу, оказанную
простолюдином. Но, может быть, все это показалось ему и не собирается Абулмансур
казнить своего спасителя?
Впрочем, рановато думать об этом юнце как о будущем хане. Разве дадут
возможность растолкать себя такие волки, как
Самеке, Барак или тот же Абулхаир!.. Только к утру жырау погрузился в тяжелый
сон, будто опустился в черный бездонный
омут...
Яркое солнце ударило ему в глаза, и он проснулся. Туленгуты из свиты хана
Абулхаира ходили вокруг юрты. На рассвете
они все же нашли, где ночует их хозяин. Слуги уже седлали коней. Бухар-жырау
посмотрел в сторону. Юный султан храпел
по-прежнему, разметав во сне тяжелые, сильные руки. Но старого раба Ораза
прислуживавшего им эти два дня, нигде не
увидал жырау, сколько ни смотрел.
- Я не вижу твоего напарника Ораза, - сказал Бухар-жырау проснувшемуся
наконец Абулмансуру. - Не случилось ли с ним
какой-нибудь беды?
Абулмансур посмотрел по своей привычке ему прямо в глаза, и снова пополз
холодок по спине видавшего виды жырау.
- С ним случилось то, что должно было случиться, - спокойно сказал юный
султан. - Ведь ты же догадывался об этом...
Жырау опустил голову. Да, видно, такова уж судьба рабов в этом страшном
мире.
- Когда же ты успел? - спросил он.
- Это делается быстро!
Равнодушие было в тоне молодого султана.
- Но он же не был твоим врагом! - заметил жырау, просто чтобы не молчать.
- Все сейчас мои враги! - коротко ответил юноша.
- Если будешь таким... таким бессердечным, то далеко не уйдешь, султан! -
Гнев закипел в сердце жырау. - Два врага у
нас: один внешний, а другой - бии и султаны родов, что тянут нас во все стороны.
Так что тому, кто хочет объединить людей,
следует считаться с народом, а не убивать верных людей почем зря!
- А кто узнает, что это сделал я?
- Но я ведь знаю! - вскричал жырау.
- Ты не расскажешь.
- Почему?
Молодой султан опять посмотрел ему в глаза своим немигающим взглядом:
- Потому что я стану во главе Белой Орды, а ты стоишь за ее единство!
Когда Бухар-жырау уже садился на коня, молодой султан тронул его стремя.
- Я сменю свое имя!
- Как же ты назовешь себя?
- Аблай... Этого имени боятся в степи!
- Но Аблай - кровопийца... Так ведь назвали люди твоего деда!
- Пусть будет так!..
Песчаная буря помогла храброму батыру Елчибеку оставить Туркестан. С
отрядом смельчаков, скрываясь днем в
камышах и двигаясь только ночью, направился он в Сауран, чтобы дать там
достойный отпор джунгарам.
Часть жителей города, кто не пошел с Елчибеком, огибая Сауран, направилась
в сторону Ташкента. А остальные,
особенно приезжие, решили далеко не уходить и скрылись в камышах у Сейхундарьи.
Оборона Туркестана и некоторых других городов задержала продвижение
джунгарского войска и дала возможность
спастись хоть части беженцев. На военном совете, устроенном на развалинах
Туркестана, дальнейшие завоевания решено
было отложить до будущего лета. По предложению главных джунгарских багадуров и
нойонов весной следующего года
намечалось взять в смертельные клещи всю страну казахов. Вклинившись в
среднеазиатские ханства, а затем спустившись к
Аралу по Сейхундарье и Джейхундарье, тумены джунгарского контайчи должны были
выйти к Жаику и Едилю, где уже
кочевали ранее проникшие туда из Джунгарии калмыки. А со стороны Джунгарских
ворот и Алтая предполагалось пустить
"облавой" другое войско. Оба крыла и должны были соединиться у Астрахани,
образовав новое Великое Джунгарское
ханство. Сыбан Раптан претендовал при этом и на часть принадлежащей уже России
Сибири, в частности на новые города
пограничной линии, в том числе на Томск. И хоть при этом он время от времени
грозился в сторону Китая, ни для кого не
составляло секрета, кто подстегивает надутого джунгарского контайчи в его
вожделениях.
Все это напоминало древнюю индийскую охоту на тигрового питона. Чтобы
прельстить питона, жертва изюбр ставилась у
его норы задом. Близорукий питон начинал заглатывать изюбра с хвоста, но, когда
доходил до головы, огромные ветвистые
рога не проходили даже в питонью пасть. Тут-то и принимались за дело опытные
охотники. Именно на такого питона
походил сейчас джунгарский контайчи Сыбан Раптан, ибо рога казахского изюбра, до
которых он добирался с такой
настойчивостью, упирались в широкую российскую границу.
Говорят, Бог, перед тем как отвернуться от человека, лишает его разума.
Поздней осенью контайчи Сыбан Раптан вместе с
войском своего сына Галден-Церена и дочери Хочи двинулся из Туркестана к ЖанаКургану.
На этот раз с ним было сорок
тысяч всадников остальные войска он оставил для полного разорения захваченных
земель. И вдруг нарочный, прискакавший
от едущей впереди войска Хочи, доложил, что навстречу движется несметное полчище
казахов. Самоуверенный Сыбан
Раптан удивился.
По его сведениям, ни о каком сопротивлении казахов сейчас не могло быть и
речи.
Скажи моей дочери Хоче, что если она стада овец и табуны лошадей приняла за
войско, то пусть предупредит нас, и мы
пошлем пастухов! - приказал он нарочному.
Но вскоре контайчи пришлось убедиться, что дочь не ошибалась. Снова
прискакавший от нее гонец прокричал:
Всадники Младшего жуза казахов... Хан Абулхаир во главе... Не меньше
тридцати тысяч... С правой от нас стороны
всадники Среднего жуза казахов... Брат хана Булата - Самеке ведет их... Тоже
тридцать тысяч...
Дочь передавала, что оба казахские войска должны соединиться у поймы реки
Шиели, и предлагала подождать этого.
"Они тогда будут все в одном мешке, и нам останется лишь завязать его!" -
передал гонец ее слова. В джунгарском войске не
писали друг другу, и гонцы должны были отличаться безукоризненной памятью.
Не менее ослепленный гордыней, чем его достойная дочь, Сыбан Раптан готов
был склониться к этому предложению, но
его отговорил советник Ренат - дважды плененный швед. Он вообще предложил
отступить и уклониться от сражения с
превосходящими силами противника.
- Нет, мы сокрушим их поодиночке - сначала Абулхаира, а потом Самеке! -
сказал контайчи.
- А что вы будете делать, если неожиданно подойдет войско Самеке в момент
сражения с Абулхаиром? - спросил Ренат.
- Джунгарский меч разит как молния - быстро и всесокрушающе! - ответил
контайчи Сыбан Раптан.
- Но если все же случится так? - настаивал Ренат.
- Этого не может случится! - ответил контайчи.
- Тогда мы потерпим поражение! - тихо, но твердо сказал его сын ГалденЦерен.
Гладен-Церен предложил подтянуть еще двадцать тысяч всадников и тогда
вступить в бой с казахами. Старый и мудрый
контайчи расхохотался:
- Вот тогда мы точно будем опрокинуты!
- Почему? - удивился сын.
- Двадцать тысяч наших воинов стерегут двадцать тысяч троп, по которым
ходят за нашей спиной казахи. Если мы
призовем этих воинов сюда, по всем этим тропам придут казахи. Разве не знаешь
ты, что один стреляющий в спину опаснее
пятнадцати стреляющих в лицо!
- Но кто... кто придет стрелять нам в спину? - удивился Галден-Церен.
- Мертвые! - очень серьезно сказал Сыбан Раптан.
Шведский офицер Ренат заглянул ему в лицо. Нет, контайчи не шутил.
Решено было идти стремительным маршем на Абулхаира, чтобы опрокинуть и
втоптать в землю его войско до подхода
конницы Среднего жуза.
- Когда из всех путей доступен только один, нужно пустить коня в галоп! -
сказал контайчи Сыбан Раптан.
Советник Ренат едва заметно пожал плечами. Про себя он подумал о том, что в
этой естественной простоте решений и
заключались, видимо, непобедимость и сила всех предков контайчи, великих
пролитой кровью...
Так, галопом, и двинулось в ночь джунгарское войско. Степь гудела от тысяч
литых копыт, и ветер свистел от
развевающихся во тьме косматых конских грив и стелющихся хвостов. В ночи
достигли заросшего камышом озера
неподалеку от реки Шиели, где располагался лагерь Абулхаира. Здесь ждала отца
воинственная Хоча со своими ертоулами -
разведчиками. Она вышла к контайчи, помогла ему слезать с коня и повела в свой
шатер, скрытый камышами.
Вошли в шатер и Галден-Церен с Ренатом, присели на колено у входа. Девушка
принялась молча взбалтывать кумыс в
турсуке. Так же молча подала большую чашу сначала отцу, потом старшему брату и
Ренату. Сыбан Раптан утолил дорожную
жажду двумя-тремя затяжными глотками, потом посмотрел в сторону стоящих на
пороге ертоулов.
- А где их командир, Шангрек-нойон?
Хоча еще несколько раз поболтала турсук, долила отцу свежего кумыса.
- Вон он там, лежит мертвый за шатром...
- А кто убил?
- Я убила.
- Где он?
Дочь повела отца по едва заметной при луне тропинке, показала на труп.
Юноша был широкоплечий, лет двадцати пяти, в
богатой одежде. В груди, как раз напротив сердца, торчала вошедшая до половины
стрела.
Он провинился, и я убила его, - сказала Хоча. Я приговорила его!
Что он сделал? - спросил контайчи.
Шангрек-нойон был сыном одного из знатнейших людей Джунгарского ханства
багадура из
...Поділитися у соцмережах
