Жанр: История
Разин Степан
...онка! Кой час в ночи?
- А кой те надо, служилой?
- Полуночь дальня ли? Нам коло того меняться.
- Еще, мекаю я, с получасье до полуночи. - Баба подняла на луну голову.
- Э-эх, дьявол!
- Ладна, что ли, баба-т?
- Свербит меня, глядючи! Ладна.
- Эй, жонка! Чье молоко?
- Не, не молоко, служилые, - квас медовой с хмелиной...
- Большая в ем хмель-от?
- Малая... Для веселья хмель! - Баба остановилась, сняла с плеча
кувшин.
- Чары, поди, нездогадалась взять?
- Не иму - девка, будто та брала? На имянины к брату идем, ему и квасок
в посулы.
Стрелец подошел, заглянул в кувшин.
- Э-эх, квасок! Дай хлебнуть разок!
- Не брезгуешь? Испей, ништо...
- Ты, знаю, хрещена, чего брезгать!
- Я старой веры. - Баба взяла у девки заверченную в плат серебряную
чару.
- Чара - хошь воеводе пить!
- В посулы брату чара. Пей!
- У-ух! Добро, добро.
Подошел другой.
- Тому дала, а мне пошто не лила?
- Чем ты хуже? Пей во здравие.
- Можно и выпить? Ну, баба!
- Пейте хоша все - я брату у его на дому сварю... Имянины-т послезавтра
- будем ночевать.
- Кинь брата! Не поминай...
- Мы добрые - остойся с нами.
- Ге, черти! Дайте мне!
- Все вы службу государеву справляете, за ворами, чтоб их лихоманкой
взяло, караулите - пейте, иному киму, а вам не жаль!..
Десять стрельцов, чередуясь, жадно сосали из чары густое питье.
- Диво! Во всем городу черт народ, а вот нашлась же хрестьянская душа.
- Стой пить, - ты третью, мы только по другой. Не удержи, то все один
вылакаешь!
- Пей, да мимо не лей!
- Э-эх! Черт тя рогом рогни.
В лунном сумраке заискрились глаза, языки и руки заходили вольнее.
- Полюбить ба экую?
- Не все разом! Пейте, полюбите, время есть - по муже я давно скучна...
- Э-эх! Да мы те, рогай тя бес, сразу десяток подвалим.
- Слышь, парни! Любить жонку отказу нет. Ты вдовая?
- Вдовею четри года.
- Я пищаль ужотко суну к стене!
- Кинь!
- Песок сух - ржа не возьмет!
- Сатана ей деется, коли ржа возьмет!
- Пропади ена, пищаль! Плечи мозолит десятки лет...
- Устряпала!
- Утяпала-а!
Кинув пищаль, стрелец запел, обнимая бабу:
Постой, парень, не валяй,
Сарафана не маран.
Сарафан кумашной,
Работы домашней. Э-эх!
Другой, вихляясь на ногах, крикнул:
- Век ба твое питье пил!
- Дьяволовка! Зелье ж сварила - голова, как не пил, глаза видят, а
руки-ноги деревянные есть!
- Я первой тебя кликнул. Валиться будем, так я первой по тому делу?..
- Ладно - только допивайте!
- Допьем! Нешто оставим?
Один, пробуя взять с земли пищаль, бормотал:
- Робята! Как бы Сакмышев не разбрелся? Нещадной он к нам!
- Не трожь пищаль - кинул и я! Перст с ним, головой.
- Хо-хо! Степью шли - сулил водки, еще от него нынь не пивали.
- Сам пьет! Я б его родню голенищем...
- А кинем все, да в море?
- Его уведем!
- В мешке? Ха-ха-ха!
- А ей-бо, в мешке!
- Ха-ха. Стоит черт...
- Хо-хо...
- Ждите тут! Баба вам, я девок больше люблю - мякка ли, дай пощупаю?
- И я!
- К черту свояков!
- Нет, ты годи! Браты, эй! Уговор всем идти к девке ай никому?
- Всем! На то мы служилые!..
- Вот хар-ы! [хар - осел (персидск.)]
- Мы хари!
- Хар-ы!
- Годи мало! В Астрахани у ларей дозор вел, кизылбашскому учился
сказать: "Ты бача!" [бача - мальчик, заменяющий женщину]
- И дурак! Бача за девкой не бежит.
Девка в шелковом, светящемся при луне сарафане, слыша сговор,
отодвинулась к площади. Стрельцов вид ее манил, и особенно разожгло
хмельных, когда на их глазах она расстегнула ворот рубахи. Стрельцы,
ворочая ногами, двинулись за ней, уговаривая друг друга:
- Не бежи, парни-и... Спужаете!..
- Перво - ободти-ть, друго - прижать в углу по-воински!
- Толково! Уловим так.
- Эй, только не бежи! Она, вишь, резва на ногу, мы тупы...
- Меня худо несут!
- И ме-е-ня становят ноги!
- Вертаемся?
- Ото, правда! Ближе к дозору...
Трое вернулись, сели на порог башни, где после разинского погрома
вместо дверей была деревянная решетка, уже поломанная. Семь остальных
упрямо шли за девкой.
- Уловим стерву?
- К башне ба? А то голова...
- Я б его, голову, новым лаптем!
Девка, гибкая, яркая, подобрав подол сарафана, сверкая смуглыми
коленями, обольщая голой грудью, недалеко впереди шла, и стрельцам
казалось - подмигивала им, дразнилась. Дразнясь, пролезала из переулка в
переулок сквозь дырья в тыне в хмельники пушисто-зеленые, пахучие,
клейкие, на белых и темных тычинах.
Стрельцы волоклись за ней с похабными шутками, будто связанные на одну
веревку, распаленные желанием поймать, загнать ее в тупой закоулок. Иные
жалели, что город чужой - места неведомы. Бестолково мотаясь на ногах
шумной ордой, громко дышали, запинаясь, материлась - по их дикому пути как
бы телега с камнями ехала.
- Запутались в городе!
- Сказывай-ко, а башни?
- Башен без числа - ходи к ним всю ночь, все не те, кои надобны!
Двое остановились делать необходимое. Роясь в штанах, с угрожающими,
строгими лицами ткнулись друг в друга, выругавшись, обнялись, сели, и, как
только плотно коснулись земли, одолел сон. Еще двое отстали, спрашивая: не
черт ля ведет их? Рассуждали о башнях, но башен в воздухе не видели. Трое
других, подождав отставших, потеряли и забыли предмет своего обольщения,
ругая город, что будто бы устроен на каких-то песчаных горах, где и ходить
не можно. Сапоги тяжелеют от песку, разбрелись врозь, бормоча что-то о
башнях, про дозор и пищаль, путались бесконечно в сонных, теплых
переулках, очарованных залековатым маревом луны.
Баба огляделась, когда стрельцы ушли, подошла к башне-тюрьме,
прислушалась к дыханию спящих троих служак, потрогала их за волосы, потом
вынула завернутый под фартуком в платок небольшой бубен, ударила в него
наружной стороной руки с перстнями. На дребезжание бубна из-за башни
вывернулся тонкий юноша со звериными ухватками, в выцветшем зеленом
кафтане. Его лоб и уши как будто колпаком покрывали черные гладкие волосы,
ровно в кружок подстриженные. Баба сказала без ласки в голосе:
- Хасан, как уговорно - сломай решетку, залазь в башню и с Федора да
старика спили железы.
- Ходу я! Хуб... Иншалла [Ладно, хорошо... Если захочет бог
(персидск.)].
Юноша, изгибаясь, прыгнул на решетку, она хрястнула и развалилась, его
фигура мелькнула зеленоватой полосой в глубине башни, и шаги смолкли.
10
Все закованные Сакмышевым казаки и стрельцы вышли из башни. За ними,
как призрак мутно-зеленый, мелькнула фигура гибкого юноши с черной
головой. Исчезла и женщина с кувшином. На площади делились на пять, на
десять человек, двигаясь, переплетаясь с тенями в лунном свете. Иные,
получив приказание, крались с саблями, топорами к домам, где спали
стрельцы, приведенные головой, и там, куда поставлены дозоры у домов, шла
молчаливая, почти бесшумная борьба без выстрелов. Яицкие кончали гостей
астраханских, а кто сдавался, того обыскивали, отбирали оружие, отводили
на площадь временно под караул. В левом и правом углах стены в башнях
работали лопатами по пять человек, иные катали бочонки.
От тюремной двери перетащили в сторону сонных стрельцов, трясли их за
нос, за уши, но стрельцы спали мертвецки, непробудно.
- У Федора не баба - ведьма!
- Пошто?
- Сварит зелье, хлебнешь - ум потеряешь!
- Ох, и мастерица она хмельное сготовлять!
- Эй, у вас фитили?
- Ту-та-а! Ране еще, сверби да трут сунь, без труту не затравит порох!
- Ведаю, брат! Какой сатана от Москвы ли, Астрахани наедет, тот и
суд-расправу чинит да сыщиков, палачей подбирает яицких пытать...
- На Яике пошло худое житье, царевы собаки одолели!..
- Ге-х! Кабы под царевы терема довел бог вкатить бочечки!
- Ужо как Степан Томофеевич! А то вкатим пороху под царевы стены!
Высокая фигура в синем полукафтанье с саблей двинулась к башне.
- Браты! Как дело?
- Вкопано, Федор Васильич!
- А, так. То подольше фитили, и сами пять на площадь - гостей взбудим,
в сполохе посекем, кто не с нами...
- Казаки да стрельцы наши справны ли?
- Казаки и горожане справны: нынче астраханцам дадим бой не таков, как
на море!
- Засады есть?
- Всего гораздо!
- Еще мало подроем и фитили приладим.
Сукнин пошел к другой башне.
Сакмышеву голос отца сказал:
- Афонька! Проспишь зорю, барабан!
Сонный голова повернулся на лавке и упал на пол. Ударился головой о
половицы, глухо стукнул затылком и задниками сапог. Сел на полу.
- Кой, прости бог, говор? Слышал, будто мертвый батя сказал, помню:
"барабан"!
Голова разоспался, встав, потянулся к лавке - недалеко в углу трещало.
Протер сонные глаза, увидал, что факел покосился, прислонясь к древней
божнице, поджигал ее - у икон дымилась фольга. "Эк тя угораздило!" Взял с
изголовья шапку, зажал факел и захлопал огонь. Что-то взвыло за окнами;
голова отодвинул сплошной деревянный ставень маленького окна, прилег ухом
и подбородком на подоконник. Сакмышеву послышался чей-то окрик, в ответ -
смутные гулы. Не надевая шапки, голова спешно вышел из избы. Пять бердышей
дозорных стрельцов были воткнуты рукоятками в землю, лезвия сияли, как
пять серпообразных лун, упавших и не достигших земли.
- А, стрельцы! Своровали, дозор кинули!
Мотаясь взад-вперед, голова стоял перед бердышами и чувствовал: колет
за ушами, будто шилом, и по широкой его спине каплет холодный пот.
Мотаясь, вытянув шею, стал слушать - услыхал свист, острый, разбойничий,
какой не раз слыхал от казаков на Волге. Свист повторился в другом месте.
- Безоблыжно - то воры наплыли с моря. Проспал я, бежать! В степь
бежать, може на своих людей разбредусь?
Скоро вернулся в избу - зубы начали стучать. Надел кафтан, пристегнул
саблю, сорвал с шапки, отороченной бобром и островерхой, парчовой лоскут -
знак начальника - сунул в кардан, взял из угла на плечо тяжелую пищаль.
Выйдя, пошел к воротам в степь. У пилонов ворот, с той и другой стороны,
по-прежнему стоят два стрельца; голова проходил мимо их, бормоча привычно,
хотя слова путались в пушистых усах:
- Не спи, робята! Водки ку-у-плю...
Стрельцы протянули поперек ворот бердыши.
- Приказ! С полуночи за город и в город не пущать.
- То мой приказ - я вам начальник, голова!
- Кто?
- Голова Сакмышев Афанасий...
- Шапка не та!..
- Рожа чужая, такого не ведаем!
- Да что вы? Пустите меня.
- Отыди-и!
- Засекем, полезешь!
Голова пошел от ворот, подумал: "Воруют аль приказ мой держат? Не
пойму! Ужли пропадать? К башне бы, да без караулу одному идти опас... По
рожам вижу - воруют стрельцы! Закопаться бы куды?.."
Оглядываясь, он спешно свернул в сторону с дороги, почти сполз со
сгорка к ручью, сунул в куст тяжелую пищаль, согнулся, залез в предбанник
черного сруба, сел на лавку, дрожал и плотнее запахнулся в кафтан. "Надоть
кафтан обменить, нарядной много, даренной воево-до-ой..."
Его мысли потушило страшным гулом. Казалось, затряслась вся гора, на
которой устроен город. С потолка бани хлынул песок и мусор, голова
подпрыгнул на лавке - гул повторился еще.
- Эх, не ушел! Проспал... Нет, стрельцы воры, я учуял... теперь беда,
Яик зорят, рвут стены!..
Он, тихонько крадучись, чтоб не скрипеть дверью гораздо, пролез в баню,
ощупью нашел полок, хотя в оконце било отблеском луны от ручья и под
полком серебрилось на черном светлое пятно - залез на полок, все еще
ощупываясь, вытянулся головой к окну. Лица его не было видно, лишь в
отблеске лунном светилась широкая борода. Голова, открыв рот, почти не
дыша, слушал и разобрал крики:
- Тащи, робята, пятидесятников, полуголов!
- Се-еки!
Сакмышев ждал, когда крикнут его имя и чин, прошептал:
- Конец мне: стрельцы сошли к ворам!
Услыхал знакомый голос, последний, что он слышал:
- Должно в бане шукать?
- Вот они, стрельцы, от воро-о... - И быстро скорчился в глубь полка,
утянув голову.
У дверей бани затрещал насыпанный к порогу щебень и уголь, завизжала
сухая дверь, откинутая торопливой рукой.
- Эй! Браты! Тут ен.
- Тяни черта!
На площади Сакмышев не узнал города. Вилась на большое пространство
серебристая пыль, вся площадь была завалена кирпичом, обломками камней и
штукатуркой. Передней стены города не было, не было и угловых башен,
одиноко торчала воротная серединная башня с церковью, железные ворота в
башне были сорваны, рвы кругом засыпаны обломками кирпича и дымили той же
серебристой пылью.
Толпились люди в бараньих шапках, в синих балахонах, стрельцы в голубых
и малиновых кафтанах. Оглядывая своих стрельцов, Сакмышев не узнал их:
лица приведенных им из Астрахани казались злыми и непокорными. Сакмышев
слышал, как голоса обратились к кому-то:
- Васильич! Как с воротной, сорвать ее нешто?
- Нет, браты! - ответил высокий в синем полукафтанье. Голова узнал того
заводчика Сукнина, которого ударил кулаком, когда поймали на море казаков,
- А уж заедино бы рвать-то?
- Воротная башня, вишь, с церковью: отцы и деды в ей веру справляли. Не
мешает нынь, пущай стоит!..
"Стрельцы своровали... Проспал я..." - думал голова.
Высокий, зоркий зашагал к Сакмышеву.
"Посекет! За саблю беретца!"
- Как, есаул? Посечь его - голову?
- В мешок! Пущай Яик мерит... Царевым гостям в Яике места много...
- Хо-хо! В мешок! Тащи, робяты-ы, рядно-о.
Голова был высокий ростом, весь не поместился в мешке, лицо и борода
выглядывали наружу.
- Затягивай вязки!
Сакмышев, похолодевший, молчал; его в полулежачем наклоне прислонили к
груде кирпичей, собирали камни, совали к нему в мешок. Есаул Сукнин
оглянулся на Сакмышева и как бы вспомнил.
- А, да, забыл! - подошел и пнул сапогом с подковой в лицо Сакмышеву.
- Ай! а-а-а... - Голова начал выть, не смолкая, из глаз его текли
слезы, из носа, изуродованного сапогом врага, ползла по бороде густая
кровь.
- Моя ему послуга в память и долг!
Голову в мешке, набитом вместе с ним камнями, подкатив телегу, тащили к
берегу реки свои же стрельцы в малиновом.
Было утро, с моря шли прохладные облака туманов. На устье Яика
грузились хлебом, мукой и порохом плоскодонные паузки. Топоры там и тут
грызли дерево, и падали на землю влажные щепы - делались на паузках мачты,
крытые будки. На иных судах на новых мачтах уже белели и синели паруса. На
горе, на груде кирпичей, плакала высокая нарядная баба - плакала,
причитывая по-старинному, как над покойником. Сукнин Федор крепко обнял
причитающую и медленно пошел прочь, сказав:
- Остался я от Степана Тимофеича, а ты знаешь, Ивановна, что с того
пошло?
- Ой, медовый мой! Куды я без тебя?
- Милостив бог - свидимся-а! - Сукнин спускался к берегу.
Седой, без шапки, весь в синем, старик Рудаков кричал:
- Поспешай, есаул! Дела много указать надо людям.
- Иду, атаман! - И, обернувшись, крикнул: - Золотая моя Ивановна! Не
горюй, не рони слезу - свиди-имся-а!
С кручи горы со всего разбега в паузок к Рудакову прыгнул черноволосый
юноша в зеленом выцветшем кафтане.
- Иншалла! Ходу з вамы...
- Ладно, Хасан! Иди, за послугу уговорно свезем в Кизылбаши.
Оглянувшись на гору, Сукнин не утерпел. Вернувшись к жене, обнимал ее,
она висела на нем и плакала навзрыд.
Рудаков крикнул:
- Не медли, Федор! Сам знаешь: конной дозор в степи углядел, воинской
люд с воеводой идет к Яику, надо нам упредить царевых сыщиков - самим
уволокчи ноги и к батьку Степану уплавить стрельцов, казаков да и тех, что
от Сакмышева к нам пристали-и!
- Знаю, атаман, и-и-ду! Прощай, кованая, - не те, вишь, времена
зачались, чтоб казаку дома сидеть!.. Не зори сердца - поди! Иду, атаман.
На берегу стрельцы, опутав веревками мешок с плачущим головой, пели:
- Дайте ходу - дяде в воду-у!
- А-а-а-а! - слезливо, по-детски, скулило в мешке.
- Го-го-о-п!
Мешок взвился над омутом. Булькнув в Яик-реку, он погрузился, пуская
пузыри, белые дуги и кольца волн.
- Плавай, воеводин дружок!
- Не сыщешь про нас больше!
Через час, красно-синяя на серых барках с цветными парусами, ухая и
напевая песни, отчалила яицкая вольная дружина, стучали и скрипели
уключины угребающих в Хвалынское море, а к вечеру того же дня пришел из
Астрахани голова Василий Болтин чинить Яик и наводить порядок.
В ХВАЛЫНСКОМ МОРЕ
Чертя белесыми полосами безграничную сплошную синеву, слитую с синим
небом, идут струги, волоча за собой челны по Хвалынскому морю. Ревут и
скрипят уключины. Паруса на низких смоленых мачтах подобраны, и кое-где на
черном треплются флаги. Караван Разина растянулся далеко, хвост судов
исчезает в мутной дали. Спереди назад и сзади наперед изредка идет
перекличка:
- Неча-ай!
- Не-е-ча-а-й!..
В синей дали чернеют точки островов.
- Ладно ли идут струги?
- На восток идут, есаул!
- Острова зримы? Островов тут не должно быть!
В глубоком чреве большого струга, на нижней палубе, устланной ковром,
лежит атаман с названым братом Сережкой Кривым. В трюме, мотаясь, горят
свечи, падают, гаснут и, вновь зажженные, вспыхивая и оплывая, горят.
Узкие окошки в трюме затянуты пузырем; в окошки бьет волной, барабанят
дробно брызги. Названые братья пьют из глубоких чаш, разливая на кафтаны
хмельной переварный мед. Боярский сын Лазунка, чернобородый, в зеленом
полукафтанье с петлями поперек груди, возится в сундуках, плотнее
составляя медные кувшины с вином. В углу трюма бултыхаются смоляные
бочонки с медами, вывезенные Сережкой в дар атаману с родины, -
"переварный крепкий" да "тройной косатчатой", связанные в рогожах
веревками, чтоб море не катало их по трюму.
- Чаяли меня, брат Степан, воеводы не пустить в море, да на Карабузане
я таки с ребятами шатнул одного - стрельцы от бою расскочились, а голова
ихний еле душу уволок... Я же к тебе сшел с людьми да подарками... -
Говоря, Сережка, вытянув шею, вслушивается в плеск волн; блестит в его
правом ухе крупное золотое кольцо с яхонтом.
- Чего, Сергей, как будто конь к погоде, голову тянешь?
- Чую я и мекаю, Степан, что не острова углядели на море наши - то
каторги с Гиляни.
- Очи есть у дозорных, пей!
- Пью, пошто не пить? Да море я гораздо знаю, и слух к ему у меня
нечеловечий... Будто скрозь сон битву - чую голоса.
- Пей же! Не плещет море, а то ко рту не донесешь... Скажи, - ты, как
видок на моей свадьбе, должен все доводить про жонку: что там моя Олена?
- Взялся, знаю... Батько хрестной, Корней-атаман с любовью к ей лезет,
дары дарит...
- Сатана! Ну, она как?
- Да ништо! Держит себя, дары берет, а держится... Робята у тебя - ух!
Старшой, Гришка, удал и ловок, хоть в море бери, а малой крепыш, буде
казак... Ну, Фрол, твой брат, - баба старая... Ничего ладного... Домрой
бренчит песни, по свадьбам ходит... Пра, Степан, во заговорило, чую - то
каторги!
- Пьем! Ухо мое тож дальне чует... Не векоуша - и я чую.
- Должно, наверх?
- Пей, идем!
Вверху, в синеве и черном, по бокам стругов машутся черные головы,
скрипят уключины, им невпопад подпевает море. По синей ширине, смутно
белея, крутятся кольца волн и кудри пены. Порой, на темном пологе качаясь,
вскипает светлая голова в серебряной кике с алмазными перьями. Явственны
вдали черные точки. По-звериному на высоком носу струга, лежа на животе,
Разин с Сережкой глядят вдаль, втягивая грудью запахи моря и ветра; иногда
несет на них жилым.
- Чуешь?
- Слышу, Сергей!
- И дух жилой?
- Чую! - Разин встает, по каравану гремит:
- Не-ча-а-й!
- Не-ча-а-й!
- Соколы! Где есаулы?
- Батько, есаулы в переднем стру-у-гу! На энтом един спит крепко -
Мокеев Петра, и добудитца боязно: со сна деретца, а бой его сам ведаешь!
Ужо коли спробую!
- Не шевели Петру - пущай, кличь иных!
Казак, стоявший в синеве и ветре, черный, двинулся вдоль борта, тычась
в головы гребцов.
Разин, тронув за плечо Сережку, сказал:
- Сила, брат Сергей, у того Петры - едино как веком у запорожца Бурляя,
- коня с брюха здынет!
- Э, брат, отколь такой?
- Сшел от воеводы на Волге, в бой идет, как домой. И младень умом -
всему рад. Седни дал ему резную запану - медь золочена, так он чуть не в
землю зачал кланяться... Ребенок, а сила страшная.
- Добро! Силу почитаю...
Раздался длительный разбойный свист. Свистел казак, сзывая есаулов, -
свист заглушил скрип уключин. На свист послышались крики:
- Идем!
На струг к атаману полезли, мутно белея головой, Иван Серебряков, за
ним человек ниже ростом, и голос Ивана Черноярца:
- Где атаман?
Волоцкий, привычно щелкая в ножнах саблей, Рудаков на кривых тонких
ногах, высокий и тощий. Последней поднялась на борт стройная фигура в
черном от сумрака полукафтанье - Федор Сукнин. Есаулы обступили Разина.
Разин, повернувшись к хвосту каравана, подал голос, и по всему ряду судов
загремело:
- Ге-ге-й! Заказное слово заронить - идти тихо, на глаз!
- Приказывай, Степан Тимофеевич!
- Я лишь спрошу, браты, что зримо впереди?
- Мнится, быдто струги?
- Пошто! То островы.
- Галеры, ясаулы, ей-бо!..
- Бусы от Гиляни! Они?..
- Да, браты, то не островья - струги! Указать казакам лезть в челны...
Как и доводили лазутчики, стретят нас бусы кизылбашски... В челны не брать
пушек, брать винтовальны пищали - в нужде бить пулей... Оглядеть ладом
веревки у железных кошек! Для приметывания огню взять, топоры коротки, не
бердыши, багры тож! Идти на восток, но стороной! Для отдоха гребцам сбавим
стругам ходу - челны забегут вперед. Ждать челнам боя пушки, тогда
приступать к каторгам - рубить брюхо кораблей пониже верхней волны. И еще:
всяк десяток челнов идет с есаулом, в одном же будут стрельцы, я и
Серебряков Иван!
- Добро!
- Так, батько, идем!
Снова свист и голос:
- Казаки! Ладь челны в ход!
По свисту и голосу рассыпалось в синем сверкающее черное. Голос атамана
умолк.
В сгибе с востока к северу гилянского берега, в глубоководной бухте,
обставленной невысокими горами с мелкорослым кипарисом, сгрудился большой
караван судов гилянского хана. По приказу хана суда ждут рассвета. На
большом судне, с бортов украшенном коврами, хан собрал военный совет. На
судне для хана невысокий светлый дом из пальмовых досок с полукруглыми
окошками, в узорчатых решетках рам - стекла. Внутри ханская палата по
стенам и полу крыта коврами. В глубине возвышение, похожее на большое,
широкое ложе, устланное золотными фараганскими коврами. На него вели три
золоченые ступени. Плотно к стенам высокие резные, черного дерева,
подставки, на них горят плошки с нефтью. Две плошки горят близко к хану,
на верхней ступени. Лицо хана в мерцающих отсветах смугло-бледное,
покрытое на щеках и лбу красноватыми пятнами, длинная черная борода
переливает синевой. Хан сидит, подогнув ноги, перед ним цветной кальян, но
хан курит трубку слоновой кости с длинным чубуком с золотыми украшениями.
По правую руку хана юноша, как и хан, одет в голубой плащ; юноша курчав,
черен волосом, смуглый, с выпуклыми карими глазами; под голубым плащом
юноша одет в узкий шелковый зипун, по розовому зипуну пояс из серебряных
аламов с кинжалом. Юноша сосет кальян. На ложе у кальяна лежит серебряная
мисюрка [египетский шлем без забрала; Миср - Египет], такая же, как у хана
на голове; мисюрка хана с золотым репьем на макушке. Перед ханом в
длиннополых бурках, мохнатых и черных, в панцирях под бурками, с кривыми
саблями сбоку, в мисюрских, без забрала, шлемах стоят вожди горцев и
родовитые гиляне. Впереди седой визирь, без шлема, с желтым морщинистым
лицом, седые усы, бурые от куренья табаку. По коричневому, в шрамах,
черепу визиря вьется седая коса, выдавая его горское происхождение. Старик
в плаще вишневого цвета, под плащом синее, заправленное в голубые, широкие
вверху и узкие книзу штаны. Голубое и синее разделено широким желтым
кушаком, за кушаком пистолет. Военачальник и все тюфянчеи [по-русски
"боярский сын"] в башмаках с медными загнутыми вверх носками. Зная, что
хан не любит людей с опущенной головой, все подчиненные, начиная с визиря,
глядят, подняв лицо. Хан молчит. Молчат все. Вынув изо рта трубку, хан
плюнул в огонь ближней плошки. Хан сказал, как говорят в Исфагани,
по-персидски:
- Шебынь, сын мой, без панциря, которого так не любишь ты, будешь
сегодня отослан в Гилян. Ты испросил у меня слово - взять тебя в бой, но
вижу твое упорство и еще скажу: без панциря в бою не будешь!
Юноша кинул мундштук кальяна, встал, поклонился хану и, приложив пальцы
правой руки к правому глазу, сказал:
- Чашм! [глаз; в смысле: слушаю!] Так хочет хан: иду надеть панцирь. -
Прыгнув, не сходя по ступеням, резвой походкой вышел.
Хан, обводя глазами стоящих, заговорил:
- Ашрэф-и Иран! [Благородная Персия!] Ко мне прислал отборных воинов
горский князь Каспулат Муцалович (*52), правоверный сын пророка, и
предупредил, что к Гиляну идут морские разбойники, ход их к нам от острова
Чечны, где стояли их бусы. Они требовали от князя, стоя у острова, вина,
женщин и оружия. Князь, чтоб оберечь берега свои от войны, послал им вина,
после того они уплыли к нам. Мы же не ради славы - славы не может быть от
победы над сбродом воров! - мы дадим бой и сокрушим навсегда чуму,
блуждающую по Кюльзюм-морю, - иншалла! Али Хасан, хочу знать твои мысли о
войске и кораблях моих!
Военачальник приложил руку к глазу.
- Чашм! Люди гор, позванные тобой воины, смелые на суше, привычные к
бою в горах и долинах, - в море же люди гор, великий хан, похожи будут на
кошку в воде...
- Я, повелитель Гиляна, отвечу тебе, вот: сам великий шах Аббас Ду [ду
- по-персидски "два" или "второй"] позволил мне брать лишь того, кто
храбр, и я
...Закладка в соц.сетях
