Жанр: История
Разин Степан
...шерстью тот зверь - едино что темное
серебро, а поперег черное полосье и пятна. Шерсть на бабре низка, у того
зверя губа, что у кота, и прыск котовой. Тот лишь прыск по росту: бабр
сможет, боярин-милостивец, сказывают, прыснуть сажен с пять. Видом тот
зверь черевист гораздо, ноги коротки, голосом велик и страшен, а когти,
что у льва".
- Эх, на Москве бы тебе, Гаврюшка, за такое письмо кнутобойство в честь
было!..
Рыжий встал, набил еще раз трубку и, покуривая, долго ходил по комнате,
отодвинул дальше арабскую книжку, закрыл ее колпаком. От запахов ночных,
сырых и цветочных, завесил нанковой синей занавеской окно. Сказал:
- Вот те все! - отодвинул исписанные листы, взял чистый, сел и написал
особенно крупно и четко:
"Боярин-милостивец, Иван Петрович, сея моя отписка к тебе, я зачинаю с
того, что величество шах в Ыспогань оборотил и на стрете его были все
тезики, армяня, греки, мултанеи, жидовя. Я тож был, потому немочно не быти
- казнят, не спрося, какой веры! Город Ыспогань, боярин-милостивец, стоит
меж гор, все едино как в русле каменном".
- Эх, не так зачинаю! Ну, да испишу, узрю - ладно ли? Нынче о ворах
неотложно...
"Боярин Иван Петрович! Вор Стенька Разин с товарыщи разнесли по каменю
шахов величества город Дербень, и в том городу, послышал я от сбеглецов,
которые утекли с Дербени в Ыспогань, воры убили шахова большого бека
Абдуллаха с братом, сыном и дочь того бека, зовомую Зейнеб, поймали
ясыркой. Шаху то ведомо, нет ли, не знаю!.. Допрежь оного воровства
Стенька Разин с товарыщи и с Сергунькой Кривым, сойдясь на Хвалынском
море, посекли суды гилянского хана и сына ханова в полон увели, а хана
убили. Посеча топоры, суды все сокрушили, едино лишь три бусы урвались в
целости, и то с малыми людьми. Еще, боярин-милостивец, сыскался тут
синбирской дьяк князя стольника Дашкова, что допрежь служил в Посольском
приказе на Москвы и по государеву-цареву указу смещен в Синбирск без
кнутобойства за подложной лист... И тот дьяк, Акимко Митрев, сын Разуваев,
писал о ворах же Стеньке Разине отписку стольника Дашкова во 175 году
великому государю, да в той отписке имя государево с отчеством великим
пропустил, а поведено было его сыскать за то воровство и на Москву
послать. Он же, от кнутобойства чтоб, бежал в шаховы городы и нынче в
Ыспогани ясырем, девки малые, промышляет. Про великого же государя,
святейшего патриарха тож, говорит скаредно хулительные слова, послушать
срамно! Да еще, боярин Иван Петрович, между государем-царем и великим
князем всея Русии и величество шахом тот сбеглый вор, дьяк Акимко, чинит
раздор и поруху. Исписал тот вор Акимко государев приказ стрелецкому
головы, - имя головы не упомню, а был тот голова у караула ставлен на
шахова посла дворе на Москвы, - и тот исписанной тайной приказ я зрел
очима своима: висит исприбитой к стене его хижи в Ыспогани. Тот тайной
лист вор Акимко, чтя тезикам, толмачует, и бусурманы ругают, плюют имени
великого государя всея Русии... Окромя прочих дел укажи,
боярин-милостивец, как ловче уманить ли, альбо уловить вора Акимку за тое
великое, мною сысканное воровство?"
6
На зеленеющей, тихо дышащей воде пленный корабль гилянского хана
расцветили с бортов коврами. На корабль доносит от влажных брызг соленым.
С берегов, когда теплый ветер зашалит, на палубе запахнет душно олеандром.
На корабле спилили среднюю мачту, сломали переднюю стену ханской палаты с
дверями, открыли широкий вид на палубу. Разрушения в углах украсили
свешанными коврами. На ближних скамьях гребцов разместились музыканты с
барабанами, домрами и дудками.
Разин, наряженный в парчовый кафтан, обмотал сверху запорожской шапки
голубую с золотом чалму. Княжну вырядили ясырки-персиянки в узкий шелковый
халат с открытой грудью - по голубому золотые травы, - надели ей красные
шелковые шаровары, сандалии с ремнями узорчатого сафьяна и шелковые синие
чулки. На голую грудь распустили хитрый узор из ниток крупного жемчуга с
яхонтами, блестевшими на нежном теле каплями крови; прозрачную чадру из
голубой кисеи Разин сорвал и бросил, когда садились в челн: открылись
черные косы, подобранные на голове обручами, и голубая с золотом шапочка с
подвесками из агатов. В челне, устланном коврами, подъехали к ханскому
кораблю; на коврах подняли их гребные ярыжки, перенесли в палату на
ханское возвышение. Ступени возвышения были поломаны, их тоже скрыли
коврами вплоть до передней стены на палубу.
Там, где села княжна, слева от атамана дымился узорчатый кальян, но она
к нему не притронулась. Разин не курил табаку.
У ног атамана на коврах сели Лазунка, Серебряков и Рудаков Григорий -
оба седые, без шапок. Сережке атаман указал место справа от себя. Перед
атаманом слуги-казаки поставили большую серебряную братину с вином.
Лазунка черпал из нее ковшиком вино, наливая в золотую чару. Разин пил,
часто отряхивая от брызг курчавую бороду. Подносил княжне, она боялась не
пить: пила мало и сидела, потупив таящие испуг, темные под ресницами
глаза. По приказу атамана Лазунка разливал вино в чаши из бочонка, давал
пить есаулам.
Позже всех подошел хмельной с утра от радости Мокеев Петр в дареном
Разиным золоченом колонтаре. Мокеев сел рядом с Рудаковым, от доспехов
пошли кругом золотые пятна.
- Только не обнимайся, казак! - сказал Рудаков Мокееву.
- А што, дидо, ежели обойму?
- Тогда мне замест пира смерть! Ты и так чижолой, да еще в доспехе -
беда!
- Хо-хо-хо! - захохотал есаул.
Разин сказал:
- Люблю Петру! Выпил много, да еще пей, чтоб развеселилась моя княжна,
ясырка твоя. За здоровье!..
- Э, батько! Пошто не пить? - Позвякивая пряжками колонтаря, Мокеев с
чашей в руке тяжело встал, обливая вином седину Рудакова, и крикнул: - За
Степана Тимофеича! За радость его светлую! Кто не пьет, того в море...
Когда выкрикнул Мокеев, барабаны музыкантов рассыпали дробь, загудели
трубы. Атаман крикнул:
- Музыканты, тихо! Лазунка, сыграй то, что укладала твоя боярская
голова про мою княжну. - Разин склонил перед княжной голову, дал ей из
своей чаши глотнуть вина и сам выпил.
- Не занятно будет, батько! Голос мой, что козла на траве.
- Играй, пес!
Лазунка, не вставая, тихо запел:
Эй, не плачь, не плачь, полоняночка!
Я люблю же тебя и порадую,
Обряжу красоту в расписной оксамит,
Вошвы с золотом!
На головушку с диамантами
Подарю волосник самоцветов-цвет...
Во черну косу браный жемчуги -
Шелковой косник со финифтями-перелифтями.
Все похвалили, Разин сказал:
- Пей, Лазунка, и еще играй - люблю!
Лазунка, встав, поклонился атаману, выпил чару вина, тряхнул черной
курчавой бородой и кудрями, негромко, топая ногой по ковру, запел:
У хозяюшки у порядливой,
У меня ли, молодешеньки!
Ой, в кике было во бархатной,
С жемчугами да с переперами [решетки из золота и жемчугов],
Там, под лавицею, во большом углу,
Лиходельница пестро перо
Мал цыплятушек повысидела,
А жемчужинки повыклевала.
Нынче не во чем младешеньке
На торг ходить - в пиру сидеть,
Свет-узорочьем бахвалиться!
Атаман хотел было, чтоб еще пел Лазунка, но, никого не слушая, Мокеев
могуче забубнил:
- Пью за батьку нашего и еще за шемаханскую царевну-у!
Разин засмеялся:
- Ото подлыгает Петра! В Дербени княжну взял, а Шемаху помнит - высоко
она в горах, есаул, Шемаха.
- С тобой, батько, горы не горы. До небес, коли надо, дойдем!
- А ну, пьем, Петра!
Стряпней к пиру заведовал казак, самарский ярыжка Федько. Слуги под его
присмотром обносили гостей - казаков, сидевших с музыкантами на скамьях
гребцов и на палубе кормы, - блюдами жареных баранов, газелей, кусками
кабана. Газель и кабан биты в шаховом заповеднике меж Гилянью и Фарабатом.
Там на косе, далеко уходящей в море, Разин велел вырыть бурдюжный город.
Теперь там стояли струги, кроме тех четырех, что плавали с атаманом; там
же держали ясырь, взятый у персов, богатства армян и бухарцев. Большая
часть казаков караулила земляной город. За атамана в нем жил яицкий есаул
Федор Сукнин.
Разин приказал:
- Тащите, соколы, старца-сказочника! Пущай сыграет нам бувальщину.
- Эй, дедко!
- Где Вологженин?
- В трюму ен - спит!
- А, не тамашитесь, робятки! Где тут сплю у экого веселия?
В казацком длиннополом кафтане, в серой бараньей шапке с кормы на
ширину палубы вышел седой старик с домрой под мышкой, поясно поклонился
атаману и, сняв шапку, затараторил:
- Батюшку, атаманушку! Честному пиру и крещеному миру!
Сел прямо на палубу лицом к атаману, уставил на струны домры
подслеповатые глаза, запел скороговоркой:
Выбегал царь Иван на крыльцо,
Золоты штаны подтягивал,
На людей кругом оглядывал,
Закричал страшливым голосом:
"Гей, борцы, вы бойцы, добры молодцы!
Выходите с Кострюком поборотися,
С шурьем-от моим поравнятися!"
Да бойцов тут не случилося,
А борцов не объявилося,
И един идет Потанюшко хроменькой,
Мужичонко немудренькой.
Ой, идет, идет, идет, ид-ет!
Ходя, с ножки на ножку припадывает,
Из-под рученьки поглядывает:
"А здорово, государь Иван Васильевич!.."
- Эй, дайте вина игрецу старому!
Певцу поднесли огромную чару. Он встал, выпил, утер бороду и
поклонился. Сев, настроил домру и продолжал:
"Укажи, государь, мне боротися,
С кострюком-молодцом поравнятися.
Уж коль я Кострюка оборю,
Ты вели с него платье сдеть..."
- Гей, крайчий мой, Федько!
- Тут я, атаман!
- Что ж ты весь народ без хмельного держишь? Пьют атаманы - казаки не
должны отставать!
Открыли мигом давно выкаченные бочки с вином и водкой, казаки и ярыжки
волжские, подходя, черпали хмельное, пили.
Среди казаков высокий, костистый шагал богатырского вида стрелец Чикмаз
- палач яицких стрельцов. С ним безотлучно приземистый, широкоплечий, с
бронзовым лицом, на лбу шрам - казак Федька Шпынь.
Оба они пили, обнимались и говорили только между собой.
- Вот соколы! Люблю, чтоб так пили.
Разин, как дорогую игрушку, осторожно обнимал персиянку. Обнимая,
загорался, тянул ее к себе сильной рукой, целовал пугливые глаза.
Поцеловав в губы, вспыхнул румянцем на загорелом лице и снова поцеловал,
бороздя на волосах ее голубую шапочку, запутался волосами усов в золотом
кольце украшения тонкого носа персиянки. Уцепил кольцо пальцами, сжав,
сломал. Золото, звякнув о край братины, утонуло в вине.
- Господарь... иа алла! - тихо сказала девушка.
- Наши жоны так не носят узорочье! А что же старый? Гей, играй
бувальщину!
Старику еще налили чару водки; он, кланяясь, мотался на ногах и, падая,
сел, щипля деревенеющей рукой струны домры, продолжал:
Ище первую пошибку Кострюк оборол,
Да другую, вишь, Потанюшко!
Он скочил Кострюку на высоку грудь,
Изорвал на борце парчевой кафтан,
Да рубашку сорвал мелкотравчату...
- Эх, соколы! Ладно, Петра, добро, пьем!.. Взбудили меня от мертвого
сна.
В вечерней прохладе все шире пахло олеандром, левкоем и теплым ветром с
водой. Дремотно, монотонно с берега проплыл четыре раза повторенный голос
муэдзин (*55):
- Аллаху а-к-бар!.. [Аллах велик!]
Голубели мутно далеко чалмы, песочные плащи двигались медленно, будто
передвигались снизу песчаные пласты гор - мусульмане шли в мечеть.
Слыша голос муллы, зовущий молиться, персиянка сжалась, поникла, как бы
опасаясь, что далекие соотечественники увидят ее открытое лицо.
Старик дребезжал голосом и домрой:
Не младой богатырь воздымался с земли -
Стала девица-поляница,
Богатырша черекешенка.
Титьки посторонь мотаются,
И идет она - сугорбилась.
Он, идет, идет, идет, идет.
На царев дворе шатается,
Рукавицей закрывается!
Ой, идет, идет, идет, идет!
На середину палубы вышел Чикмаз, взъерошенный, костистый и могучий,
заложив за спину длинные руки, крикнул:
- А ну, пущай меня кто оборет да кафтан сорвет!
Зная Чикмаза, молчали казаки; только его приятель Федькя Шпынь протянул
руки:
- Да я ж тебя, бисов сын, нагого пущу!
- Хо! - хмыкнул Чикмаз. - Знать, во хмелю буен? Ну, давай!
Взялись, и Чикмаз осторожно разложил на палубе Шпыня.
- Буле?
- Буде, Чикмаз!
Кое-кто из казаков еще пробовал взяться, Чикмаз клал всякого шутя.
Разин сказал:
- Вот это борец! Должно мне идти?.. Чикмаз - иду!
- Не, батько, не борюсь.
- Пошто?
- Не по чину! Зову казаков да есаулов - пущай за тебя идет Сергей.
Сережка махнул рукой и, зачерпнув ковшом из яндовы вина, сказал:
- В бою - с любым постою, в боротьбе - я что робенок!
- А ну Мокеев? Силен, знаю, да оборю и его!
- Правду молыл Сергеюшко: в бою хитрости нет, до боротьбы, драки и я
несвычен!
Казаки на слова Мокеева закричали:
- Эй, Петра, пущай не бахвалит Чикмаз!
- Вот разве что бахвалит!
- Выходи, бывший голова! - позвал Чикмаз.
- Кто был - забыл, нынче иной! А ну коли?
Тяжелый, сверкающий в сумраке доспехами, шатаясь на ногах, Мокеев
подошел к борцу. Чикмаз расправил могучие руки, а когда взялись, Мокеев
потянул борца на себя - у Чикмаза затрещало в костях.
- Ага, черт большой! С Петрой - не с нами! - закричали казаки,
обступив.
Мокеев неуклюже подвинул Чикмаза вправо, потом влево и, отделив от
палубы, положил; не удержавшись, сам на борца упал.
Крякнул Чикмаз, вставая, сказал:
- Все едино, что изба на грудь пала!
- Ай, Петра! Го-го, не бахваль, Чикмаз!
- Силен, да пожиже будешь! - кричали казаки.
- Силен был, а тут - как теленок у быка на рогах!
- Ну, еще, голова!
- Перестань головой звать! Перепил я - в черевах булькает.
- Ништо-о! Только доспех сними, не двинешь тебя, силу твою он пасет.
Казаки подступили, сняли с Мокеева колонтарь.
- Ни черта сделает, - легше еще тебе, Петра!
- Оно, робята, впрямь легше.
И снова Чикмаз был положен. Вставая, сказал (слова звучали хмельной
злобой):
- Не чаял, что его сатана оборет. Черт! Как гора!
Бороться было некому. Мокеев, взяв колонтарь, ушел к атаману. А там
сверкнуло кольцо в ухе, вскочил на ноги Сережка, княжна вздрогнула от
страшного свиста, закрыла руками уши.
- Помни, робята, сговор!
На крик и свист Сережки казаки вышли плясать. От топота ног задрожал
корабль, заплескалась вином посуда, взревели трубы, разнося отзвуки по
воде. Казалось, вместе с медными прыгающими звуками заплясали море и
берег. Плясали все, кроме Разина и есаулов, даже старик Вологженин,
вытолкнутый толпой, бестолково мотался на одном месте, тыча на стороны
домрой. В море летели шапки. Сережка снова свистнул, покрыв звуки музыки,
топот ног. Тогда, стоя на скамьях по бортам, вспыхнули зажженные ярыжками
факелы. При огне от пляшущих ломались тени, опрокидываясь в ночное
синедышащее море. Плясали долго, атаман не мешал. Когда кончили плясать,
Разин, подняв чашу, крикнул:
- Гей, соколы! За силу Петры Мокеева все пьем!
- Пьем, батько!
- За Петру-у!
Разин позвал:
- Чикмаз, астраханец!..
- Тут я, батько!
- Иди, с нами пей!
Чикмаз подошел, Разин, чокаясь и обнимаясь с Мокеевым, сказал Чикмазу:
- Знаю! Ловок, парень, и ядрен, без слова худа, только сила Петры не
наша, человечья... Чья - не ведаю... Но не человечья его сила!
Чикмаз выпил ковш вина и, утирая сивую всклокоченную бороду, сказал:
- Есть, батько, во мне такая сила, какой ни в ком нет!
- Пей, парень, еще ковш и поведай, какая та сила!
Чикмаз выпил другой ковш, снова утер рукавом кафтана бороду, сказал:
- Сила бою моего, батько, иная, чем у того, кто с тобой ходит!
- Не вразумлюсь!
- Да вот! Ежели на бочку сядет - ударю, богатырь падет, не высидеть!
Пущай даже в кафтане сядет кто...
- Бахвалишь и тут! - сказал Мокеев. - Я нагой усижу, от разе што брюхо
гораздо водяно?
- Усидишь - пять бочонков вина ставлю!
- Где у тя бочонки?
- Добуду! Голову на меч, а добуду у бусурман.
- Эх, ты! Стрелец, боец!
Мокеев пошел на палубу. Ярыжки с факелами обступили его. Он разделся
догола и в ночных тенях, при свете факелов, казался особенно тяжелым, с
отвислым животом, весь как бронза. Чикмаз, особенно торжественный, будто
палач перед казнью, крикнул:
- Казаки! Сыщите отвалок для бою. С Петры выиграю вино - будем пить
вместях.
Принесли отвалок гладко струганного бушприта в сажень.
- Сколь бить, голова?
- Черт!.. Не зови головой, сказывал тебе - иной я. Бей пять! Высижу
больше, да, вишь, черева повисли и в брюхе вьет.
Бывший палач отряхнулся, одернул кафтан, но рукавов не засучал. С
ухваткой, ведомой только ему, медленно занес над Мокеевым отвалок и со
свистом опустил. Мокеев крякнул:
- Отмените бьет! Не как все, едрено, дьявол! - и все же вынес, не
пошатнувшись, пять смертельных для другого человека ударов.
- Сотник Петр Мокеев выиграл! - с веселым лицом крикнул Чикмаз. -
Робята! Пьем с меня вино-о... - захохотал пьяно и раскатисто, кидая
отвалок.
Мокеев встал с бочки, охнул, пригнулся, шарил руками, одевался медленно
и сказал уже протрезвевшим голосом, как всегда, неторопливо и кротко:
- Ужли, робята, от того бою Чикмазова я ослеп?
Ликующие победой Мокеева пьяные казаки, помогая надевать ему платье,
шутили:
- Петра! Глаз не то место, чем робят рожают, - отмигаетца.
- Добро бы отмигатца, да черева огнянны, то со мной впервые!..
- Побил Чикмаза! Молодец, Петра, пьем! - громко сказал захмелевший
атаман.
- Нет, батько, я проиграл свой зор.
- Что-о?
- Да не зрю на аршин и ближе...
- То злая хитрость Чикмазова?
Разин вскочил, и страшный голос его достиг затихшего берега:
- Гей, Чикмаз, ко мне-е!..
- Чую, батько! - Чикмаз подошел.
- Ты пошто окалечил моего богатыря? Не оборол! Так зло взяло? Говори,
сатана, правду!
- Не впервой, батько, так играем! По сговору, не навалом из-за угла и
на твоих очах...
- Ну, дьявол, берегись!
Глаза Разина метнули в лицо Чикмазу, рука упала на саблю. Чикмаз
пригнул голову, исподлобья глядя, сказал, боясь отвести глаза от атамана:
- Пущай, батько, Петра скажет. Велит - суди тогда!..
- Гей, Петра!
Мокеева казаки, держа под локти, привели к Разину.
- С умыслом бил тебя Чикмаз? С умыслом, то конец ему!
- Не, батько! Парня не тронь. С добра. Ты знаешь, я сел и сам вызвался,
а бил деревиной, как все...
Разин заскрипел зубами:
- Цел иди, Чикмаз, но бойся! Эй, нет ли у нас лекаря?
Подошел черноусый казак самарский, распорядчик пира.
- Тут, Степан Тимофеевич, в трюму воет ученый жид, иман у Дербени,
скручен, а по-нашему говорит; сказывал, что лекарь ен...
- Кто же неумной ученых забижает? Царь твердит московскую силу учеными
немчинами да фрязями. У меня они будут в яме сидеть? То не дело!
- Жидов, батько, не терплю! Я велел собаку скрутить, - ответил Сережка.
- Открутите еврея, ведите сюда: за род никого не забижаю, за веру тоже!
В длинном черном балахоне, со спутанными пейсами, в крови, грязный, без
шапки подошел взъерошенный еврей, поклонился, низко сгибаясь:
- Чем потребен господарю?
Разин приказал:
- Дайте ему вина! Еды тож.
Еврею дали блюдо мяса, кусок белого хлеба и кружку вина. Мяса он не
стал есть, выпил вино, медленно сжевал хлеб.
- Теперь сказывай, что можешь?
- Господарь, прошу меня не вязать... Бедный еврей никуда не побежит,
честный еврей! Я могу господарю хранить и учитывать его сокровища: золото,
камни еврей понимает лучше других...
- Хранители, учетчики у меня есть - мне надо лекаря.
Еврей качнул головой:
- Вай, господарь атаман, и лекарь я же...
- Ну вот, огляди его! - Разин показал на Мокеева, сидевшего с опущенной
головой: - У него избиты черева - оттого ли он потерял зрение? Скажи!
- Надо, господарь, чтоб казак был голый.
Мокееву помогли раздеться. От груди до пупа его живот был синий. Еврей
ощупал Мокеева, приложил ухо против сердца, сказал:
- Оденься!
- Ну, что скажешь, лекарь?.. Надолго или навсегда он потерял зор?
- Господарь, бог отцов моих Адонай умудрил меня, ему я верю, его
почитаю и слушаюсь, он повел меня в Мисраим [по-древнееврейски - Египет],
и там по книгам мудрецов учился я познавать врачевание. Эллины, господарь,
учили, что около пупка человека жизнь, называли то место солнечным - от
схожего слова: солнце - жизнь...
- Запутано судишь, но я слушаю, говори как можешь.
- Древние мудрецы Мисраима учили тоже, что около пупка жизнь человека и
смерть. Они называли это иным словом: созвездие - в том месте сплетаются
жилы. Если те жилы рассечь мечом, жизнь исчезнет.
- Б...дослов! Я и без тебя знаю, что посечь черева смертно.
- Не гневайся, господарь. Поранить те жилы или избить много - опас
оттого большой. Есть жилы в том месте, ведающие слух, иные ведают
зрение... У казака порвана жила зрения...
- Берешься ли ты врачевать есаула?
- Врачевать, господарь, берусь! Много ли будет от врачебы моей, не
знаю, да поможет мне бог отцов, берусь, атаман!
- Иди с ним в трюм. Требуй, что надо. Поможешь есаулу, я тебя награжу и
отвезу, куда хочешь, на свободу... Мое слово крепко!..
- Повинуюсь господарю и благодарю!
- Гей, слушайтесь еврея! Чего потребует, давайте! Где ты, Федор?
- Чую, батько!
- Ты все справы знаешь, проводишь учет и порядок, - отведи Мокеева с
евреем в чистое место, в трюме есть такое, дай еврею умыться и белую
одежду дай!
Еврей поклонился атаману:
- И еще много благодарю господаря!
Атаман с княжной, есаулами и казаками уплыли с ханского корабля на
атаманский струг. На корабле остались у караула пять человек казаков,
среди них Чикмаз. В трюме Петр Мокеев с лекарем-евреем, да в услугу им два
ярыжки. В синей, как бархат, мягкой и теплой тьме огней на палубе не
зажигали. На корме с пищалью высокий, отменно от других, Чикмаз,
старавшийся держаться в одиночку; остальной дозор на носу корабля. Казаки,
приставив к борту карабины, усевшись на скамьи гребцов, курили,
рассказывая вполголоса про житье на Дону и Волге. Один Чикмаз привычно и
строго держал караул, возвышаясь черной статуей над бортом. Корабль тихо
пошатывали вздохи моря. В синем на воде у кормы скользнуло черное. Чикмаз
крикнул сурово:
- Гей, заказное слово! Или стрелю!
- Не-е-чай! - ответило внизу.
В борт, где стоял Чикмаз, стукнул крюк с веревкой, въелся в дерево. По
веревке привычно ловко вползла коренастая фигура с трубкой в зубах,
пышущей огнем.
- Во, не узнал! Все мекал - куды мой Федько сгинул?
- Пули не боюсь, хоша бы стрелил. - Коренастый, покуривая, встал
поодаль, голова на черном широкоплечем теле повернулась на нос корабля.
- Стой ближе... не чую... - сказал Чикмаз.
Коренастый придвинулся почти вплотную, прошептал:
- А ну, досказывай про себя... Я тебе на пиру все сказал...
- Скажу и я! Ведомо ли тебе, Федор, служил я боярам на Москве в
стрельцах, от царя из рук киндяки да сукно получал за послуги.
- То неведомо...
- Вот! Перевели в палачи - палачу на Москве дело хлебное: за поноровку,
чтоб легше бил, ежедень рубли перепадали...
- Вишь ты!
- Да... Вскипела раз душа, одним махом кнута на козле засек насмерть
дворянина, а за тое дело шибнули меня в Астрахань, вдругорядь в
стрельцы... В стрельцах, вишь, обидчик был: полуголова, свойственник
Сакмышева, коего нынче в Яике утопили, обносчик и сыском ведал, - рубнул я
его топориком, тело уволок в воду, башку собаки сгрызли, а гляжу - мне
петля от воеводы! Я к атаману... Да зрю, и здеся в честь не попадешь. Сам
знаешь: вместях бились с гилянским пашой, Дербень зорили, не менее других
секли армян, персов, а все без добра слова... Норов же мой таков: выслуги
нет, значит, держи топор на острее... Петруха Мокеев атаману зор застит -
силен, что скажешь, в Астрахани его силу ведал, да мы чем хуже его?
- За себя постоим!
- Как еще постоим! Иному так не стоять... Хмелен я был, а во хмелю
особенно злой деюсь и не бахвалю - от моей руки, Федор, никто изжил...
Людей кнутом насмерть клал неполным ударом... Ядрен Мокеев, да с пяти боев
не стать и ему. Атаман в него, что девка, влюблен: вишь, чуть не посек, и
знаю, будет в худчем гневе от Петрухиной смерти. Утечи мне надо! Без тебя
утечи - в горах пропасть, что гнусу в море; в горах - знаю я - кумыки с
тобой водят приятство.
- Ясырь им менял, дуваном делился.
- Тебе за твою удаль тоже невелика от атамана честь.
- Невелика? А забыл, в Яике, как и меня чуть не посек?
- Вот то оно... Пили, клялись, надумали утечи. Идешь?
- А ино как? Я только что на берегу двух аргамаков приглядел: уздечки
есть, кумычана в горах седла дадут. Свинец, зелье, два пистоля и сабля
запасены...
- У меня справлено тоже - пистоль и сабля. Текем, друг? По спине мураши
скребут: а ну, как атаман наедет? Мокеев же в худом теле сыщется - беда!
- Куда ладишь путь?
- В Астрахань. Ныне другой, Прозоровской, воеводит, битого полуголову
не сыскали...
- Я на Дон к Васе Лавреичу...
- Кто ен?
- Сказывал тебе про Ваську Уса?
- О, того держись, Федор! В Астрахани будешь, сыщи меня: в беде укрою,
в радости вином напою.
Чикмаз снял с плеча пищаль, поставил к борту:
- Прости-ко, железна жонка, в Астрахани другую дадут!
Коренастая фигура, царапнув борт, стукнула ногами внизу. Высокая за ней
тоже скользнула в челн. Когда черное плеснуло в ширину синевы, на носу
дозорный крикнул:
- Э-эй!
- Свои... тихо-о...
- Пошто караул кинули-и?
- Проигран-ное Мо-ке-е-ву ви-но-о добы-ть!
Казаки заговорили, пошли по борту:
- Задаст им Сергей Тарануха - наедет дозор проверить!
- Чикмаз, а иной кто?
- В костях приметной, ты не познал?
- Не, сутемки, вишь...
- Федько Шпынь, казак!
- О, други, то парни удалые - вино у нас скоро будет!..
Трубами и барабанным боем сзывались казаки на ханский корабль. Разин
сидел с Сережкой и Лазункой, пил вино на ханском ложе.
...Закладка в соц.сетях
