Жанр: История
Разин Степан
...р Юган Буш: "Воевода-де людей
всякого звания теснит гораздо и по застенкам держит и через незамужних
жонок блудом промышляет..." Уж, видно, таковы, государь, Хабаровы, и ежели
твоя светлая память упомнит четвертый год, как государил ты, тогда
объявился некий опытовщик [открыватель, завоеватель] на даурских
[сибирских] людей - новую землю - Ермошка Хабаров, ходил воевать неясачных
князьков.
- Мутна к тому память моя, во все же говори, боярин.
- Да тут, государь, досказать мало: забрал тот Ермошка Хабаров
аманатами [заложниками] у тех князьков жонок да девок и всех перепортил,
да тем и опытки свои порешил.
- Все они друг на друга изветы подают! Воевода то ж таем доводит на
Югана Буша, что он великий бражник, что-де мужиков в солдаты имает тех,
кто боле семейной, указ же ему брать одиночек, "и одиночек-де не берет,
заставляет тех мужиков по вся дни ходить к ружью, и оттого пашня-де, земля
скудеет...".
- Так повели, великий государь, чтоб я послал на Самару сыщиков и
сыскал бы о маэре и воеводе за поруками местных людей: иереев, купцов,
целовальников добрых и черных людей всех.
- То велю тебе, боярин, а прежде всего пиши ко всем воеводам, и на
Терки тож, чтобы жили, не которались, с великим бережением, да лазутчиков
шли им, воеводам, в подмогу, а ежели где объявятся воровские казаки, то
ходить бы на тех казаков, свестись с нами.
- Все то будет так, государь!
Дьяк поклонился царю, ушел. Царь проводил глазами дьяка, сказал:
- Толковый и чинной дьяк! Где взял такого?
- Наследье мне, великий государь, от боярина Киврина покойного... Дьяк
много грамотен, не бражник и чист - посулов не имает.
- Добро! Ты иногда его и для моих тутошних дел давай.
Царь вспотел.
Боярин поклонился и, припав на колени, расстегнул царю пуговицы
кафтана:
- Пошто, великий государь, плоть жарой томить?
Когда боярин встал на ноги, царь милостиво дал ему поцеловать руку.
- Вот еще молвлю об Ивановской перво: кто пустил конных бирючей? Пеший
бирюч дешевле - погодно четыре рубли, конной много дороже - конь, литавры,
жезл и одежда боярская...
- То, государь, у бирючей - свое, а жалованное тоже четыре рубли и пять
денег емлют...
- И еще, боярин! Никон ко мне завсегда тянется... не опасен нашему
имени.
- Великий государь! Никон, после того как пил на светлую пасху твое
вино в честь твою да имал от тебя дары, возгордился, и в Ферапонтове
игумен да монахи порешили воздавать ему патриарши почести. Он же, не
спросясь никого, вернулся в Москву.
- Чаял меня видеть... не допустили?..
- Народ темен, государь! И по вся зол на больших бояр. Ведомо народу,
что Никон, возведенный волею твоею из мужиков, знает, что народ за него, и
Никон, где проходит, лает бояр, тем прельщает... Нашлись уже кликуши,
стали кричать всякое непотребство, лжепророчествовать хулой на святую
церковь... И мы, прости нас, великий государь, с князем Трубецким, чтоб не
печалить тебя и сердце твое сохранить спокойным, чернца Анику свезли за
караулом, но без колодок, в Ферапонтов и настрого указали игумну боле не
пущать заточника, а лжепророков берем на пытку и бирючей пустили кликать
народу по един день на торгах и площадях...
- Не покривлю душой... жаль мне Никона, боярин! И не я возвел его - до
меня он был приметен в иереях, но вы с князь Никитой ведаете, что надо
мне... и я молчу.
- Еще, великий государь, мыслим мы убрать холопей с Ивановой площади -
чинят почесть что разбой среди дня...
- Того, боярин, не можно! Пуще всех меня они тамашат - дуют прямо в
окошки похабщину. Убрать холопей, то родовитым боярам придется идти пеше,
а родовитые коньми себя красят - ведь они потомки удельных князей! Можно
ли родовитому пеше идти к государеву крыльцу?.. Нет, боярин!
- Твоя светлая воля, государь!
Стольник вошел в палату, торжественно и громко сказал:
- Великий государь! Святейший патриарх идет благословить трапезу.
Царь встал, сказал стольнику:
- Никита-боярин, чтоб было за трапезой довольно вина!
Стольник низко поклонился.
К АСТРАХАНИ
1
На лесистом среди Волги острове Катерининском Разин собрал круг.
В круг пришли старый казак Иван Серебряков, седой, усатый, с двумя
своими есаулами, статный казак донской Мишка Волоцкий да есаул Разина Иван
Черноярец - светло-русый кудряш, а за дьяка сел у камени матерого и
плоского "с письмом" бородатый, весь в черных кольцах кудрей, боярский сын
Лазунка.
В сумраке летнем за островом плескались струги и боевые челны со
стрельцами да судовыми ярыжками в гребцах.
Круг ждал, когда заговорит атаман.
Разин сказал:
- Соколы! А не пришлось бы нам в обрат здыматься за стругами и хлебом,
как шли к Самаре?
- Пошто, батько?
- Стругов мало - людей много.
- Лишних, батько, пустим берегом.
- Тогда не глядел я, хватит ли пищалей и пороху?.. Помнить не лишне: с
топором кто - не воин.
Сказал Черноярец:
- О пищали не пекись, батько! Имал я у царицынского воеводы кузнечную
снасть, то заедино приказал шарпать анбары с мушкетами и огнянные припасы.
- Добро! Теперь, атаманы-соколы, изведаны мы через лазутчиков, что
пущен из Астрахани воевода Беклемишев на трех стругах со стрельцы:
повелено им от Москвы на море нас не пущать. Яицкие до сих мест в подмогу
нам и на наш зов не вышли - хлеб надо взять из запасов воеводиных, на море
в Яик продти. Так где будем имать воеводу?
- У острова Пирушки, - подале мало что отсель!
Волоцкий, играя саблей, вынимая ее и вкидывая в ножны, тоже сказал:
- У Пирушек, батько, сокрушим воеводу!
Молчал старый Серебряков, подергивая белые усы, потом, качнув
решительно головой, сказал веско:
- У Пирушек Волга чиста, тот остров не затула от огня воеводы!
- Эй, Иван, то не сказ.
- Думай ты, батько Степан! Я лишь одно знаю: Пирушки негожи для бою...
- Соколы! У Пирушки берега для бокового бою несподручны - круты,
обвалисты; думаю я, дадим бой подале Пирушек, в Митюшке. Большие струги
станут у горла потока на Волге, в хвосте - один за одним челны с боем
боковым пустим в поток... Берега меж Митюшки и Волги поросли лесом, да
челны переволокчи на Волгу не труд большой. Воевода к нашим стругам
кинется, а от выхода потока в Волгу наши ему в тыл ударят из Фальконетов и
на взлет к бортам пойдут... Мы же будем бить воеводу в лоб - пушкари есть
лихие; да и стрельцы воеводины шатки - то проведал я...
- Вот и дошел, так ладно, атаман, - ответил на слова Разина Серебряков.
Другие молчали.
На бледном небе вышел из-за меловой горы бледный месяц - от белого
сияния все стало призрачным: люди в рыжих шапках, в мутно-малиновых
кафтанах, их лица, усы и сабли на боку, рядом с плетью, в мутных
очертаниях. Лишь один, в черном распахнутом кафтане, в рыжей запорожской
шапке, в желтеющем, как медь, зипуне, был явно отчетливый; не дожидаясь
ответа круга, он широко шагнул к берегу, отводя еловые лапы с душистой
хвоей, подбоченился, встал у крутого берега - белая, как меловая, тускло
светясь на плесах, перед ним лежала река.
Разин слышал общий голос круга за спиной:
- Батько! Дадим бой в Митюшке.
- Говори, батько!
И слышали не только люди - сонный лес, далекие берега, струги и челны -
голос человека в черном кафтане:
- Без стука, огней и песни идтить Волгой!
Уключины, чтоб не скрипели, поливали водой, а по реке вслед длинному
ряду стругов и челнов бежала глубокая серебряная полоса.
Встречные рыбаки, угребя к берегу, забросив лодки, ползли в кусты. В
розовом от зари воздухе, колыхаясь, всхлипывали чайки, падали к воде,
бороздя крыльями, и, поднявшись над стругами, вновь всхлипывали... Из
встречных рыбаков лишь один, столетний, серый, в сером челне, тихонько
шевелил веслом воду, таща бечеву с дорожкой. Старик курил, не выпуская изо
рта свою самодельную большую трубку, лицо его было окутано облаком дыма...
Упрямый и грубый приятель князя-воеводы Борятинского (*48), принявший
на веру слова своего друга - "что солдата да стрельца боем по роже, по
хребту пугать чем можно - то и лучше", - облеченный верхними воеводами
властью от царя, Беклемишев шел навстречу вольному Дону не таясь. Его
матерщина и гневные окрики команды будили сонные еще берега. С берегов из
заросли следили за ходом воеводиных стругов немирные татары-лазутчики. В
кусту пошевелились две головы в островерхих шапках, взвизгнула тетива
лука, и две стрелы сверкнули на Волгу.
- Царев шакал лает!
- Шайтан - урус яман (обманщик)!
По воде гулко неслись шлепанье весел и гул человеческого говора.
Приземистый, обросший бородой до самых глаз, в голубом - приказа
Лопухина - стрелецком кафтане, воевода стоял на носу струга, сам
вглядываясь на поворотах в отмели и косы Волги.
- Эй, не посади струги на луду! - Пригнувшись, слышал, как дном корабля
чертит по песку, кричал с матерщиной: - Сволочь! Воронью наеда ваши
голо-о-вы!
В ответ ему за спиной бухнула пищаль, за ней другая. Пороховой дым
пополз в бледном душистом воздухе. Воевода повернулся и покатился на
коротких ногах по палубе. Его плеть без разбора хлестала встречных по
головам и плечам.
- В селезенку вас, сволочь! С кем бой?
- По татарве бьем, что в берегу сидит!
- Стрелы тыкают!
- Стрелов - што оводов!
- Я вам покажу!
Воевода вернулся на нос струга, а выстрелы, редкие, бухали и дымили.
Стуча тяжелыми сапогами, крепко подкованными, слегка хмельной, с цветным
лоскутом начальника на шапке, к воеводе подошел стрелецкий сотник.
- Воевода-боярин! Чого делать? Стрельцы воруют - бьют из пищали по
чаицам (чайкам).
Воевода имел строгий вид. Через плечо глянул на высокого человека:
высокие ростом злили воеводу. Сотник не держал руки по бокам, а прятал за
спиной и пригибался для слуху ниже.
- Бражник! А, в селезенку родню твою!
Воевода развернулся и хлестко тяпнул сотника в ухо.
- Не знаешь, хмельной пес, что так их надо? - И еще раз приложил плотно
красный кулак к уху стрельца. В бой по уху воевода клал всю силу, но
сотник не шатнулся, и, казалось, его большая башка на короткой прочной шее
выдержит удар молота. Стрелецкий сотник нагнулся, поднял сбитую шапку,
стряхнув о полу, надел и пошел прочь, но сказал внятно:
- Мотри, боярин! К бою рукой несвычен, да память иному дам.
- Петра, брякни его, черта!
- Кто кричит? Сказывай, кто? Бунт зачинать! Не боюсь! Всех песьих детей
перевешу вон на ту виселицу.
Воевода рукой с плетью показал на берег Волги, где на голой песчаной
горе чернела высокая виселица.
- А чьими руками свесишь? - Голос был одинокий, но на этот голос многие
откликнулись смехом.
Воевода еще раз крикнул:
- Знайте-е! Всякого, кто беспричинно разрядит пищаль, - за ноги на
шоглу [рею] струга!
Команда струга гребла и молчала. Воевода, стоя на носу струга, воззрясь
на Волгу, сказал себе:
- Полаял Прозоровского Ваньку, он же назло дал мне воров, а не
стрельцов! Ништо-о, в бою остынут...
Там, где поток Митюшка воровато юлил, уползая в кусты и мелкий ельник,
Разин поставил впереди атаманский струг с флагом печати Войска донского,
сзади стали остальные. Раздалась команда:
- Челны в поток!
Челны убегали один за одним. Казаки легко, бесшумно работали веслами.
Люди молчали. Много челнов скользнуло в поток с Волги, чтоб другим концом
потока быть снова на Волге, под носом у воеводы.
И все молчали долго. Только один раз отрывисто и громко раздалась
команда Ивана Черноярца:
- Становь челны! Здынь фальконеты! Хватай мушкет - лазь на берег!
И еще:
- Переволакивай челны к Волге!
Шлепанье весел, ругань воеводы стали слышнее и слышнее.
Слышна и его команда:
- Пушкари, в селезенку вас! Готовь пушки, прочисть запал и не воруйте
противу великого государя-а!
Таща челны, казаки слышали громовой голос Разина:
- Стрельцы воеводины! Волю вам дам... Пошто в неволе, нищете служить?
Аль не прискучило быть век битыми? Пришла пора - метитесь над врагами,
начальниками вашими-и!
Впихивая челны в Волгу, боковая засада казаков из потока зычно грянула:
- Не-е-чай!
Отдельно, звонко, с гулом в берегах прозвенел голос есаула Черноярца:
- Сарынь, на взлет!
- Кру-у-ши!
Бухнули выстрелы фальконетов, взмахнулись, сверкая падающим серебром,
весла, стукнули, вцепившись в борта стругов воеводиных, железные крючья и
багры...
- Стрельцы! Воры-ы! Бойтесь бога и великого государя-а!.. - взвыл
дрогнувший голос воеводы.
В ответ тому голосу из розовой массы кафтанов послышались насмешки:
- Забыл матерщину, сволочь!
- Нынь твоя плеть по тебе пойдет, брюхатой!
- Воры! Мать в перекрест вашу-у!
- Цапайся - аль не скрутим!
- Эй, сотник! Спеленали-и, - подь, дай в зубы воеводе!
Выжидая ночи, струги Разина стоят на Волге, - три стрелецких воеводина
струга в хвосте, на них ходят стрельцы и те, что в греблях были, разминают
руки и плечи - обнимаются, борются. С головного воеводина струга на берег
перекатили бочку водки, пять бочонков с фряжским вином перенесли на
атаманский струг. На берегу костры: казаки и стрельцы варят еду. Под
жгучим солнцем толпа цветиста: голубые кафтаны стрельцов Лопухина, розовые
- приказа Семена Кузьмина - смешались. К ним примешаны синие куртки,
зипуны и красные штаны казаков в запорожских, выцветших из красного в
рыжее, шапках. Прикрученный к одинокому сухому дереву, торчащему из
берегового откоса, согнулся в голубых портках шелковых, без рубахи,
воевода Беклемишев. Его ограбили, избили, но он спокойно глядит на веселую
толпу изменивших ему стрельцов. Казаки кричат:
- А вот, стрельцы! Ужо наш батько выпьет да заправитца, мы вашему
грудастому брюхану-воеводе суд дадим.
- На огоньке припекем!
- Дернем вон на ту виселицу, куда воеводы нашего брата, казака
вольного, дергают!
У воеводы мохнатые, полные, как у бабы, груди. Казаки и стрельцы
трясут, проходя, за груди воеводу, шутят:
- Подоить разве брюхана?
- Черт от него - не молоко!
- А неладно, что без атамана нельзя кончить!
- Мы б его, матерщинника!
Воевода глядит смело: над ним взмахивают кулаки, сверкают сабли и
бердыши, но лицо боярина неизменно. На голову выше самых высоких, подошел
сотник в распахнутом розовом кафтане.
- Петруша Мокеев!
- Эй, сотник, брызни воеводу за то, что тебя бил!
- Не, робята! Ежели тяпну, как он меня, то суда ему не будет: копать
придетца.
- Закопаем - раз плюнуть!
- Дай-кось поговорю ему.
Сотник шагнул к воеводе, сказал:
- И дурак ты, воевода! Кабы не вдарил, умер бы на палубе струга - не
сдался...
- Вор ты, Петруха, а не боярский сын!
- Пущай вор - дураками бит не буду!
- Подожди, будешь...
- Эх, а, поди, страшно помирать?
- Мне ништо не страшно. Отыди, вор!
С атаманского струга над Волгой прозвенел голос есаула Черноярца:
- Товарыщи-и! Атаман дает вам пить ту воеводину водку-у...
- Вот-то ладно-о! Спасибо-о!.. Вертай бочку! Сшибай дно, да не порушьте
уторы! Чого еще - я плотник! Шукай чары, а то рубуши [свернутый из бересты
или коры кулек]. Рубушами с бересты - во!..
Стало садиться солнце, с песчаных долин к вечеру понесло к Волге теплым
песком, с Волги отдавало прохладой и соленым. Песком засыпало тлеющие
костры. Стрельцы и казаки, обнявшись, пошли по берегу, запели песни.
Высокий сотник крепко выпил. Стрельцы подступили к нему:
- Петра! Ты хорош - ты с нами.
- Куды еще без вас?
- Сотник, кажи силу!
- Нешто силен?
- Беда, силен!
- Сила моя, робята, невелика, да на бочке пуще каждого высижу.
- Садись!
- Пошто сести даром? Вот сказ: ежели Яик или Астрахань, на што пойдем,
заберем, то с вас бочонок водки.
- Садись!
- Стой, с уговором - а ежели не высидишь?
- Сам вам два ставлю! Два бочонка... чуете?
- Садись, Мокеев, голова!
- Сюда ба Чикмаза (*49) с Астрахани, тож ядрен!
- Чикмаз - стрелец из палачей, башку сшибать мастер.
- Сила Чикмаза невелика есть.
- Садись, сотник! Яик наш будет, высидишь - водка твоя...
В желтой от зари прохладе сотник скинул запыленный кафтан, содрал с
широких плеч кумачовую рубаху - обнажилось бронзовое богатырское тело.
Сотник сел на торец бочки.
- Гляди, што бык! Бочка в землю пошла - чижел, черт!
- Эй, чур, давай того, кто хлестче бьет!
Длиннорукий, рослый стрелец скинул кафтан, засучил рукава синей рубахи,
взял березовый отвалок в сажень.
- Бей коли!
Сотник надул брюхо, стрелец изо всей силы ударил его по брюху.
- Ай да боярский сын!
- Знать, ел хлебушко, не одни калачи.
После первого удара сотник сказал:
- Бей не ниже пупа, а то стану и самого тяпну!
Гулкий шлепок покатился эхом над водой.
- Дуй еще!
- Сколь бить, товарищи?
- Бей пять!
- Мало, ядрен, - бей десять!
Сотник надулся и выдержал, сидя на бочке верхом, десять ударов.
Одеваясь и слушая затихающие отзвуки ударов на воде, сказал:
- Проиграли водку!
- Проиграли - молодец Мокеев!
- Атаман!..
На берег из челна сошли Разин с Черноярцем, стрельцы сняли шапки,
казаки поклонились.
- Что за бой у вас?
- Сотник сел на бочку.
- Играли, батько.
- Проиграли - высидел, бес.
Разин подошел, потрогал руки и грудь сотника, спросил:
- Много, поди, Петра, можешь вытянуть? Руки - железо.
- Да вот, атаман, почитай что один, с малой помогой, с луды струг
ворочал.
- Добро! А силу береги - такие нам гожи... Сила - это клад. Эй,
стрельцы! Как будем судить вашего воеводу?
- Башку ему, что кочету, под крыло!
- И ножичком, эк, половчее...
Разин распахнул черный кафтан, упер руки в бока:
- Накладите поближе огню: рожу воеводину хорошо не вижу.
Ближний костер разрыли, разожгли, раздули десятками ртов.
- Гори!
Сизый дым пополз по подгорью.
От выпитого вина Разин был весел, но не пьян, из-под рыжей шапки
поблескивали, когда двигался атаман, седеющие кудри.
- Вот-то растопим на огне воеводин жир! - раздувая огонь, взвизгнул
веселый голос.
Разин обернулся на голос, нахмурился, спросил:
- Кто кричит у огня?
- А вот казак!
- Стань сюда!
Стройный чернявый казак в синей куртке, в запыленных сапогах, серых от
песку, вырос перед атаманом.
- Развяжите воеводу!
Разин перевел суровые глаза на казака:
- Ты хошь, чтоб воеводу сжечь на огне?
- Хочу, атаман! Вишь, когда я в Самаре был, то тамошний такой же
пузан-воевода мою невесту ежедень сек...
- Этот воевода не самарской.
- Знаю, атаман! Да все ж воевода ен...
- Ты, казак, тот, что в ярыгах на кабаке жил?
- Ен я, атаман-батько! И листы твои на торгу роздал и людей в казаки
подговаривал...
Лицо атамана стало веселее.
- Добро! Дело хорошее худом не венчают, а невесту тебе все одно не
взять - куда нам с бабами в походе? Но я тебе говорю: жив попаду в Самару,
то и воеводу дойду и невесту твою тебе дам. А теперь слушай: ежели, как
хочешь ты, мы из воеводы жир на огне спустим, то ему тут и конец! Я же
хочу известить царя с боярами, что на море нас хошь не хошь - пустишь...
Теперь хочешь ли ты, самаренин-казак, чтоб я тебя послал гонцом к воеводе
астраханскому? Сказываю, будет с этим воеводой так, как хочешь ты! Не
обессудь, ежели астраханский воевода тебя на пытку возьмет, а потом
повесит на надолбе [частоколе] у города.
Казак попятился и сбивчиво сказал:
- Атаман-батько, так-то мне не хотелось ба...
- Кого же послать гонцом? Стрельцов, взятых здесь, или казака в
изветчики наладить? Мне своих людей жаль! Молчишь? Иди прочь и не забегай
лишним криком - берегись!
Казак быстро исчез.
- Гей, стрельцы Беклемишева! Что чинил над вами воевода?
- Батько, воевода бил нас плетью по чем ни попади.
- Убил кого?
- Убить? Грех сказать, не убил, сек - то правда.
- Материл!
- Убивать воеводу не мыслю! По роже его вижу - смерти не боится, но вот
когда его вдосталь нахлещут плетью по боярским бокам, то ему позор худче
смерти, и впредь знать будет, как других сечь и терпеть легко ли тот бой!
Стрельцы! Берите у казаков плети, бейте воеводу по чем любо - глаз не
выбейте, жива оставьте и в кафтанишке его, что худче, оденьте, да сухарей
в дорогу суньте, чтоб не издох с голоду, - пущай идет, доведет в
Астрахани, как хорошо нас на море не пущать!
- Вот правда!
- Батько! Так ладнее всего.
- Эй, плети, казаки, дай!
Разин с Черноярцем уплыли на струг.
На песке, мутно-желтом при луне, черный, от пят до головы в крови,
лежал воевода, скрипел зубами, но не стонал. По берегу также бродили
пьяные стрельцы с казаками в обнимку - никто больше не обращал внимания на
воеводу; рядом с воеводой валялся худой стрелецкий кафтан. Воевода щупал
поясницу, бормотал:
- Сатана! Тяпнул плетью - кажись, перешиб становой столб? Вор, а не
сотник, боярский сын - черт!
У самой Волги, ногами к челну, рыжея шапкой, длинная, тонкая,
пошевелилась фигура казака. Воевода думал: "Ужели убьет? Вишь, окаянный,
ждет, когда уйдут все".
Над играющей месяцем, с гривками кружащей около Камней Волгой раздался
знакомый казакам голос:
- Не-е-чаи! Струги налажены, гей, в ход!
Люди, голубея, алея кафтанами, синея куртками, задвигали челны в Волгу.
Берег затих, лишь по-прежнему, рыжея шапкой, у челна лежал казак.
Поднявшись на ноги, воевода пошатнулся, застонал, кое-как накинул на голые
плечи кафтан, побрел, не оглядываясь, придерживая кафтан левой рукой,
правой махая, чтоб легче идти. Почувствовал боярин страх смерти, избитые,
в рубцах голые ноги задвигались сколь силы спешно, услыхал за собой шаги;
не успел подумать, как правую руку его прожгло, будто огнем, - за воеводой
стоял казак в синей куртке, в руке казака блестел чекан [молоток на
длинной рукоятке, принадлежность военачальника и атамана].
- Сволочь! Молись, что атаман спустил, я б те передал поклон родне на
тот свет.
Из руки воеводы лилась кровь, он, шатаясь, сказал:
- Вишь, казак, я нагой...
- Нагой, да живой - то дороже всего, пес!
Казак повернул к челну и исчез на Волге. На стругах гремело железо,
подымали якоря.
Воевода сел на камень в густую тень, упавшую под гору полосой. Оттого
ли, что боярин был унижен и избит до жгучей боли, что, привязанный к
дереву, каялся про себя, дожидаясь смерти, и потому не ругался, стараясь
не изменить лица, у дерева вспомнилось ему - как и где обижал он многих, а
когда били его, то мелькнула мысль о какой-то иной, холопьей правде... И
теперь, отпущенный казаками, воевода не злился, но больше и больше
радовался жизни. Что рука его ноет, кровоточит, то и это выкуп за чудо -
жив он!
- Едино лишь - в Астрахань снесут ли ноги? Кровь долит, мясо ноет
все... не загноилось бы? Нет, вишь, сырой овчины, а ништо... Жив - слава
тебе, создателю!
Зубами и небитой рукой боярин оторвал кусок полы кафтана, засыпал рану
песком, окрутил тряпкой. Все еще боясь за жизнь, оглянулся на Волгу.
Струги ушли. В светлеющем от месяца воздухе где-то очень далеко звенели
голоса, как будто певшие песню. На серебристой водной ширине, чернея,
плыли двое убитых, дальше еще и еще...
Левой рукой боярин перекрестился:
- Чур! чур!
Он не любил покойников и утопленников. Отвернулся, глянул на гору.
- Туды идти!
И тогда увидал, что сидел в тени виселицы. Виселица на песчаном бугре
голая, без веревок - веревки воровали татары на кодолы [привязь, веревка]
для лошадей. Вид виселицы напомнил воеводе о крестном целовании царю на
верность, он подумал: "Холопьей правды быть не должно! Мы, бояре, - холопи
великого государя... Черный народ, закупной ли, тяглой, наш с животом -
холоп!" Пошарил рукой в кармане кафтана, ущупал жесткое, вспомнил, что в
дорогу даны сухари, сунул сухарь в рот и не мог жевать: болела шея,
мускулы челюстей. Выплюнул сухарь, медленно встал, укрепился на ногах, его
шатало, подумал: "Ой, битой воевода! Тут недально место была рыбацка хижа,
ежели не зорила ее татарва. А ну, на счастье, цела, так рыбак до города в
челну упихает",
ЯИК-ГОРОДОК
"От царя-государя и великого князя всея Русии Михаила Федоровича на
Яик-реку строителю купчине Михаилу Гурьеву и работным людям всем.
На реке на Яике устроить город каменной мерою четырехсот сажен, кроме
башен. Четырехугольный, чтоб всякая стена была по сту сажен в пряслах
между башнями. По углам сделать четыре башни, да в стенах меж башен
поровну - по пятидесяти сажен. Да в двух башнях быти двоим воротам, а
сделати тот каменный город и в ширину и в толщину с зубцами, как
Астраханский каменный город. Стену городовую сделать в толщину полторы
сажени, а в вышину и с зубцами четырех сажен, а зубцы по стене делать в
одну сажень, чтоб из тех башен в приход воинских людей можно было очищать
на все стороны. А ров сделать около того города - копати новой и со всех
сторон от Яика-реки, по Яик-реку сделать надолбы крепкие, а где был
плетень заплетен у старого города, там сделать обруб - против того, как
сделан в Астрахани. А на той проезжей башне Яика-города сделать церковь
Шатрову во имя Спаса нерукотворного да в верхних приделах апостола Петра и
Павла, а башни наугольные сделать круглые..."
В рытом ночью бурдюжном [бурдюга - землянка] городе поместились Разин с
есаулами. Землянки выкопаны в сторону моря, вдали от Яика, чтоб видеть
струги и челны. Разин, уперев ноги в сапогах с подковами в потухший огонь,
полулежит на ковре. Справа перед глазами атамана шипит от порывов волн и
ветра с моря, как несжатая спелая нива, камыш. Слева, на горе, - видно в
оконце - синеют верхи стенных башен городка. Ковер под Разиным накинут на
земляную подушку - плечи атамана упираются на выступ. С одной руки Разина
- бочонок водки, с другой - на окованном медь
...Закладка в соц.сетях
